Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя

— А, Алексей! — воскликнул он, обнимая друга. — А это, верно, дядя Карл? Наслышан. Рад познакомиться.

Шмидт кивнул, не протягивая руки. Он не привык к таким приветствиям.

— Пойдемте наверх, — сказал Оболенский. — Там поговорим.

Номер князя был просторным — гостиная, спальня, кабинет, вид на Сену. Оболенский разлил коньяк по рюмкам, закурил новую сигару, сел в кресло.

— Лекок, — начал он без предисловий. — Настоящее имя — Сергей Петрович Лекошев. Бывший подполковник корпуса жандармов. Уволился в 1856-м, после коронации. Причина — темная история с шантажом. Он собирал компромат на начальство, а когда его раскрыли, предложил выбор: либо суд, либо отставка с правом выезда за границу. Выбрал второе.

— И с тех пор он в Париже? — спросил Загорский.

— Да. Открыл частное детективное агентство. Но это прикрытие. На самом деле он торгует секретами. У него есть досье на сотни русских эмигрантов, чиновников, даже великих князей. Он продает информацию тому, кто больше платит.

— И сейчас он продает англичанам?

Оболенский выпустил клуб дыма, посмотрел на потолок.

— Не англичанам. Одному англичанину. Банкиру, который действует в интересах британской разведки. Зовут лорд Уоллес. Тот самый, что приезжал к тебе в Дрезден. Помнишь?

Загорский похолодел. Уоллес — тот самый англичанин, который предлагал купить документы дяди Карла. Который угрожал, предупреждал, исчез. А теперь снова объявился.

— Что ему нужно?

— Архив «Сфинкса». — Оболенский затушил сигару. — Лорд Уоллес собирает русские секреты. Он хочет ослабить Россию, чтобы расширить британское влияние в Европе. И архив «Сфинкса» — идеальный инструмент.

— Почему?

— Потому что там имена русских агентов, которые работали в Англии, Франции, Пруссии. Если эти имена станут известны, дипломатические отношения рухнут. Начнутся скандалы, отставки, может быть, даже война.

Загорский помолчал, переваривая.

— Откуда Лекок узнал об архиве?

— Не знаю. Возможно, от кого-то из бывших коллег. Или от самого Дюбуа — того самого французского агента, которого ты... встретил в Петербурге. Они могли работать вместе.

Шмидт, до того сидевший в углу, подал голос:

— Дюбуа мертв. Он застрелился.

— Мертв, — кивнул Оболенский. — Но информацию мог передать раньше.

— Что нам делать? — спросил Загорский.

— Встретиться с Лекоком. Поговорить. Узнать, что ему известно. И если получится — перекупить архив. Деньги у нас есть.

— А если не получится?

Оболенский усмехнулся, но глаза остались холодными.

— Тогда — как всегда. Твои методы.

Вечером Загорский сидел у окна, глядя на Сену. Париж подсвечивался огнями, город казался красивым и чужим. Он думал об Анне, о Лизе, о Петре. О том, что оставил их в Петербурге без защиты. О том, что Егоров — хороший человек, но против шпионов не устоит.

— Беспокоишься? — спросил Шмидт, подходя.

— Беспокоюсь.

— Напрасно. Анна умная. Она справится.

— А если нет?

Шмидт положил руку ему на плечо.

— Тогда мы вернемся и поможем. Но сначала надо закончить здесь.

Загорский кивнул. Дядя был прав. Сначала Париж. Потом Петербург.

На следующий день они отправились в агентство Лекока. Оно располагалось в старом доме на левом берегу, в узком переулке, пахнущем плесенью и кошками. Дверь открыла горничная — старая, морщинистая, с подозрительным взглядом.

— Полковник Лекок принимает только по записи.

— Передайте: русские. По делу о Сфинксе.

Горничная исчезла, вернулась через минуту и провела их в кабинет.

Кабинет оказался маленьким, заваленным бумагами, с единственным окном во двор. За столом сидел человек лет пятидесяти — седой, поджарый, с острым носом и холодными серыми глазами. В петлице сюртука — орденская ленточка, но без знака. Лекок.

— Садитесь, — сказал он по-русски с легким акцентом. — Я знаю, кто вы. Господин Загорский, начальник Особой канцелярии. Князь Оболенский, дипломат. И... — Он перевел взгляд на Шмидта. — Карл фон Клейст. Бывший агент. Живой, как вижу. А говорили, умер.

— Слухи преувеличены, — спокойно ответил Шмидт.

Лекок усмехнулся, откинулся на спинку кресла.

— Что привело вас ко мне?

— Архив «Сфинкса», — сказал Оболенский. — Мы знаем, что он у вас. Или вы знаете, где он.

— Допустим. А что дальше?

— Мы хотим его купить.

Лекок рассмеялся — сухо, без веселья.

— Купить? У меня? Вы знаете, сколько предложений я уже получил? Англичане дают сто тысяч фунтов. Сто тысяч, господа. У вас есть такие деньги?

— У нас есть другое, — вмешался Загорский. — Жизнь. Ваша.

Лекок перестал смеяться.

— Вы угрожаете мне, господин Загорский? В моем собственном кабинете? В стране, где я под защитой закона?

— Я напоминаю вам, что рано или поздно вы вернетесь в Россию. Или не вернетесь. Но ваши родственники там. Ваши друзья. Ваши тайны. Мы найдем способ сделать вам больно.

В кабинете повисла тишина. Лекок смотрел на Загорского, и в глазах его мелькнуло что-то — страх? уважение?

— Вы смелый человек, — сказал он наконец. — Но смелость не заменит денег.

— А правда? — спросил Шмидт. — Вы знаете, что такое правда? Это когда ваши клиенты из Лондона узнают, что вы торгуете не только секретами, но и фальшивками. Потому что архив, который вы продаете, — подделка. Настоящий архив у нас.

Лекок побледнел.

— Врете.

— Проверьте, — спокойно ответил Шмидт. — У вас есть контакты в Петербурге. Спросите их. Они подтвердят: настоящие документы хранятся в сейфе Особой канцелярии. А то, что вы собираетесь продать, — искусная подделка. Наши эксперты работали над ней месяц.

Загорский смотрел на дядю и восхищался его хладнокровием. Никакого архива у них не было. Но Лекок этого не знал.

— Вы блефуете, — сказал Лекок, но голос его дрогнул.

— Хотите рискнуть? — спросил Оболенский. — Сто тысяч фунтов — большие деньги. Но если англичане узнают, что их обманули, они не заплатят. Они пришлют убийц. Вы знаете, как они это делают.

Лекок молчал. Потом встал, подошел к окну.

— Что вы предлагаете? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сотрудничество, — сказал Загорский. — Вы даете нам информацию о вашем клиенте. Мы даем вам гарантию, что ваше прошлое останется в прошлом. И деньги. Достаточно, чтобы жить припеваючи.

— Сколько?

— Десять тысяч фунтов.

— Мало.

— Пятнадцать. Или ничего.

Лекок повернулся. В глазах его была усталость человека, который слишком долго играл с огнем.

— Согласен, — сказал он. — Но сначала — деньги. И гарантии.

— Гарантии будут, — пообещал Оболенский. — Деньги — завтра.

Они вышли. На улице моросил дождь, пахло мокрым асфальтом и жареными каштанами.

— Он согласился, — сказал Оболенский. — Слишком легко.

— Он испугался, — ответил Шмидт. — За свою жизнь. За деньги. И за то, что его раскроют.

— Или он играет с нами, — заметил Загорский. — Время покажет.

Они пошли вдоль Сены, молча, каждый думая о своем. Загорский смотрел на серую воду и думал о доме. Об Анне, которая ждет. О детях, которые растут без него. О том, что Париж — только начало. А конец — в Петербурге. И этот конец будет страшным.

Но он не знал, насколько страшным.

Ночью Загорский не спал. Сидел у окна, смотрел на огни Парижа, писал письмо Анне. Не о любви — о деле. О том, что скоро вернется. О том, что всё будет хорошо. Он врал. И знал, что врет. Но не мог иначе.

«Аннушка, родная моя. Не спится мне. Всё думаю о тебе, о Лизе, о Петре. Париж красивый, но чужой. И я хочу домой. Но не могу, пока не закончу. Прости меня за все ночи, которые я не был с тобой. За все слезы, которые ты пролила. Я обещаю: когда вернусь, мы уедем в Дрезден. Отдохнем. Побудем вместе. Я больше не буду пропадать. Люблю. Жди. Твой А.»

Он перечитал, подумал, разорвал. Слишком сладко. Слишком фальшиво. Анна не поверит. Она знала его слишком хорошо.

Под утро он заснул — тяжелым, беспокойным сном, где снились пустые глаза человека в сером, барон фон Розен с тоскующим взглядом и отец, которого он никогда не знал настоящим.

А в Петербурге, в квартире на Фонтанке, Анна лежала без сна и слушала, как тикают часы. В соседней комнате спала Лиза, обняв куклу. Петр кряхтел в колыбели. И тишина давила на плечи.

Она думала о муже, которого любила, но не понимала. О мужчине, который всегда бежал от дома — к правде, к справедливости, к призракам. О том, что, наверное, никогда не изменится. И о том, что готова жить с этим. Потому что любить — это не требовать. Любить — это отпускать. И ждать.

Глава 5. Под прицелом

Петербург встретил их затяжными дождями и ледяным ветром с залива. Загорский вернулся из Парижа через неделю — усталый, злой, с пустыми руками. Лекок взял деньги, дал кое-какие имена, но главное — архив, сам архив «Сфинкса» — оставался неуловимым. Старый жандарм либо не знал, где он, либо играл с ними в кошки-мышки.

Поезд остановился у перрона Варшавского вокзала в восьмом часу утра. За окном моросил дождь — тот самый петербургский дождь, который идет неделями, проникает под воротник и въедается в кости. Загорский стоял у окна купе, смотрел на знакомый город, и чувствовал, как усталость отпускает. Париж остался позади — с его шумом, суетой, ложью. Здесь, в этом сером, промозглом, но родном городе, он был нужен. Здесь ждали.

— Он нас обманул, — сказал Шмидт, когда они вышли на перрон. — Я чувствовал это с самого начала.

— Или обманул не он, — ответил Загорский, глядя на небо. — Может, архива вообще не существует. Может, это выдумка. Легенда, которой пугают детей.

— Нет, — покачал головой Шмидт. — Архив существует. Я знаю брата. Он не мог не оставить следа. Всё, что он делал, он делал основательно. Навсегда.

Загорский не ответил. Ему надоели загадки. Надоели тайны. Надоел Париж с его дождями и враньем. Он хотел домой — к Анне, к детям, к тишине, которой так долго избегал. Но дома его ждало нечто иное.

— В карету, ваше превосходительство? — спросил Егоров, встречавший их на перроне.

— Домой, Егоров. На Фонтанку.

Квартира на Фонтанке встретила их запахом пирогов и детским смехом. Лиза носилась по коридору, изображая лошадку, Петр ползал за ней, пытаясь ухватить за хвост воображаемую гриву. Елена Карловна хлопотала у самовара, Анна сидела в кресле с вязанием — живот уже заметно округлился, лицо было бледным, но спокойным.

— Папа! — закричала Лиза, бросаясь ему на шею. — Ты привез мне подарок?

— Привез, дочка. — Он достал из чемодана куклу в парижском наряде — кружева, шляпка, маленький зонтик. Лиза ахнула, прижала к груди и умчалась показывать своей воображаемой подруге. Загорский усмехнулся. Дети быстро забывают разлуку. Взрослые — нет.

Анна поднялась, подошла к мужу, поцеловала в щеку — сухо, как целуют дальних родственников на именинах.

— Как Париж? — спросила она.

— Скучно, — ответил он. — И дождливо.

— Как здесь.

— Здесь лучше. Здесь ты.

Она хотела что-то сказать, но промолчала, вернулась в кресло, взяла вязание. Спицы застучали быстро, нервно. Загорский смотрел на нее и чувствовал: стена между ними стала выше. Париж не помог. Отъезд не помог. Он уехал, чтобы спасти семью, а вернулся — чтобы понять: семья спасается не дальними поездками, а близостью. Которой он не умел дать.

— Устал? — спросила Елена Карловна, наливая ему чаю.

— Устал, маменька. И голоден.

— Садись, я пирогов напекла. С рыбой, с капустой, с яйцом.

Он сел за стол, съел два пирога, выпил чашку чая, потом вторую. Дом грел. Люди грели. Даже стук спиц Анны успокаивал — ритмичный, привычный, как стук колес поезда, только ведущий домой.

— Алеша, — позвала Анна, когда он допивал третью чашку. — Ты не рассказывал, зачем ездил.

— Потом, — ответил он, отводя глаза. — Не сейчас.

Она кивнула, не настаивая. Спицы застучали быстрее.

Ночью он не спал. Сидел в кабинете, перебирал бумаги, которые привез из Парижа, — копии документов, купленные у Лекока за бешеные деньги. Имена, даты, факты. Ничего нового. Только подтверждение того, что он уже знал: отец был агентом. Архив существует. Кто-то охотится за ним. И этот кто-то очень близко.

Бумаги были старые — некоторые пожелтели, чернила выцвели. Загорский вчитывался в строчки, пытаясь найти то, что упустил Лекок, то, что тот не захотел продавать. Но строчки молчали. Имена ничего не говорили. Даты ничего не значили.

— Ты не ложился? — раздался голос Анны.

Она стояла в дверях, закутавшись в халат, босая, сонная. Живот уже не скрыть — она держалась за поясницу, тяжело дышала. Ребенок давил.

— Не мог, — ответил он.

— Из-за Парижа?

— Из-за всего. Из-за тебя. Из-за детей. Из-за прошлого, которое не отпускает.

Она подошла, села на край стола, тяжело, осторожно, как садятся на хрупкое. Повезло — стол был дубовый, массивный, отцовский еще. Ничего не треснуло.

— Я хочу знать, Алеша. Что происходит? Почему ты уезжаешь? Что ищешь? Кого боишься?

— Я не боюсь.

— Врешь. Я вижу. Ты боишься за нас. За детей. За меня. И правильно делаешь.

Он поднял глаза, встретился с ней взглядом. В ее глазах была усталость, но не было упрека. Было что-то другое — принятие? Понимание? Или просто смирение?

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я жена, — просто ответила она. — Я всё знаю. Когда муж встает по ночам, когда не спит, когда смотрит в окно так, будто ждет кого-то... я знаю. Он боится. Не за себя. За нас.

Он молчал долго, потом начал рассказывать. Об отце, о «Сфинксе», о Париже, о Лекоке. Не всё — только то, что не было государственной тайной. Но достаточно, чтобы Анна поняла: опасность реальна. Не где-то там, в Европе, а здесь, рядом, в их городе, на их улице, у их дверей.

— Значит, этот архив — ключ ко всему? — спросила она, когда он замолчал.

— Ключ. И бомба. Если он попадет в чужие руки, пострадают многие. Возможно, даже мы.

— А если мы его найдем?

— Тогда, может быть, всё утихнет. Или станет еще хуже. Я не знаю.

Она встала, подошла к окну, выглянула на темную улицу. Фонарь горел тускло, освещая мокрый тротуар. Тени метались, как живые.

— Алеша, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты должен его найти. Не ради службы, не ради отца. Ради детей. Чтобы они могли спать спокойно.

— Я знаю.

— И еще... — Она обернулась, посмотрела ему в глаза. — Я не сержусь на тебя. За отъезд. За то, что ты меня не слушаешь. Я понимаю. Но обещай мне одно: если станет слишком опасно, ты остановишься. Ради нас.

— Обещаю, — сказал он, хотя знал, что не сдержит обещания. Он никогда не умел останавливаться. Это было его проклятием и его силой.

Она тоже это знала. Но промолчала.

Утро следующего дня началось как обычно: Лиза капризничала за завтраком, требуя кашу без комочков, Петр размазывал кашу по столу, издавая победные крики, Елена Карловна гремела посудой, ворча на нерадивую кухарку. Анна была бледнее обычного — ночь далась ей тяжело. Загорский пил кофе и листал газету, когда в дверь позвонили.

— Ваше превосходительство, — Егоров стоял на пороге, бледный, с трясущимися губами. — Случилось... несчастье.

Загорский вышел в прихожую, закрыл за собой дверь.

— Что?

— Лиза... она ехала в коляске с гувернанткой. На Невском лошадь понесла... Ее напугали. Кто-то бросил петарду под ноги.

Загорский почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Девочка жива?

— Жива, слава Богу. Гувернантка ушиблена, но легко. Коляска разбита. Лиза... она плачет, но цела. Я сам видел.

Он перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Где она?

— У соседей. Анна Григорьевна уже там. Я прибежал за вами.

Они вышли на улицу. У подъезда толпились зеваки, дворник рассказывал что-то городовому, размахивая руками. Загорский не слушал. Он бежал через двор, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи, расталкивая прохожих. Егоров едва поспевал за ним.

Квартира соседей — старухи графини, которая жила этажом выше — была полна народа. Анна сидела на диване, прижимая к себе плачущую Лизу. Елена Карловна суетилась с валерьянкой. Доктор, вызванный Егоровым, щупал пульс девочки и успокаивал мать.

— Лизанька, — Загорский опустился на колени, взял дочь за руки. Они были холодные, дрожали. — Ты цела? Больно где-нибудь?

— Папа! — Лиза бросилась ему на шею, дрожа всем телом, как птичка, попавшая в бурю. — Там... там бахнуло! Лошадь закричала! Аня упала! Я испугалась! Очень испугалась!

— Тш-ш-ш, — он гладил ее по голове, целовал в макушку, чувствовал ее слезы на своей щеке. — Всё прошло. Ты жива. Я рядом. Никто тебя больше не обидит.

Анна смотрела на него поверх Лизы, и в глазах ее был ужас, который не скрыть никакими словами. Ужас матери, которая чуть не потеряла ребенка.

— Это не случайность, — сказала она тихо, так, чтобы никто не слышал. — Ты знаешь.

— Знаю, — так же тихо ответил он. — И я найду того, кто это сделал. Клянусь.

Доктор ушел, прописав покой и капли. Лизу уложили в постель, Аня — гувернантка — сидела рядом с перевязанной рукой и плакала. Анна, Елена Карловна и Загорский вышли в гостиную. Дверь закрыли.

— Алеша, что происходит? — спросила мать, ломая руки. — Кому понадобилось пугать ребенка? Кто посмел?

— Не пугать, — ответил он жестче, чем хотел. — Предупреждать.

— О чем? О чем можно предупреждать, угрожая ребенку?

— Не знаю еще. Но скоро узнаю.

В дверь позвонили. Егоров, вернувшийся с места происшествия, протянул Загорскому конверт — мятый, грязный, с пятнами от воды.

— Это нашли в коляске. После того, как лошадь понесла. Под сиденьем. Кто-то подбросил.

Загорский взял конверт дрожащими руками. Внутри — лист бумаги, на котором печатными буквами было выведено:

«Отдай бумаги отца, или следующим будет твоя жена, господин Загорский»

Он прочитал, перечитал, потом передал Анне. Та побледнела еще больше, но не заплакала. Только губы сжала, чтобы не закричать.

— Бумаги отца? — переспросила она, стараясь говорить ровно. — У тебя есть бумаги отца?

— Нет, — ответил он. — Но кто-то думает, что есть. Кто-то охотится за призраком.

— Кто? Кто это сделал?

— Тот, кто охотится за архивом «Сфинкса». Тот, кто убил барона. Тот, кто теперь пришел за нами.

Он убрал письмо в карман, вышел в прихожую. Егоров ждал.

— Что говорят свидетели? — спросил Загорский.

— Ничего, ваше превосходительство. Говорят, что лошадь понесла, но кто бросил петарду — никто не заметил. Слишком много людей на Невском. Толпа, давка.

— А кучер?

— Говорит, что какой-то господин в сером пальто стоял у тротуара, а когда лошадь понесла, исчез. Растворился, как туман. Ни лица, ни примет.

Человек в сером. Тот самый. Лекок? Или его наемник? Или кто-то другой, более опасный, более близкий? Загорский не знал, но чувствовал: нить ведет к тому, кто за всем стоит. И этот кто-то — не человек. Это тень. Тень прошлого, которая протянулась через годы и теперь душит его семью.

— Егоров, — сказал он. — Усиль охрану. У дома, у квартиры, у детей. Я не хочу, чтобы это повторилось. Чтобы кто-то еще пострадал.

— Сделаю, ваше превосходительство. Своих людей поставлю. И из участка попрошу.

— А вы? — Егоров помялся, потом спросил: — Вы куда теперь, ваше превосходительство?

— А я поеду к графу Панину. Пора поговорить серьезно. Пора действовать.

Кабинет графа Панина на Фонтанке был залит светом — несмотря на дождливый день, настольная лампа горела вовсю, отбрасывая желтые блики на полированный дуб. Граф сидел за столом, разбирал бумаги. Увидев Загорского, поднял голову, нахмурился.

— Что стряслось, Алексей Петрович? Вид у вас такой, будто вы с того света вернулись.

— Покушение на мою дочь. И письмо с угрозами. — Он положил конверт на стол. — Читайте.

Панин прочитал, нахмурился сильнее.

— Это связано с архивом «Сфинкса»? С той историей, о которой вы мне рассказывали?

— Связано. Я был в Париже, встречался с Лекоком. Он дал информацию, но не главное. Кто-то охотится за архивом раньше нас. И этот кто-то угрожает моей семье. Он уже пытался убить мою дочь, ваше сиятельство. В следующий раз может быть хуже.

— Что вы хотите от меня? — спросил Панин, отодвигая бумаги.

— Разрешения действовать. Официально. И помощи. Мне нужны люди, чтобы охранять семью. И мне нужно найти того, кто за этим стоит. Быстро. Пока не поздно.

Панин подошел к окну, постоял, глядя на Фонтанку. Дождь стучал по стеклу, по подоконнику, по карнизу. Где-то внизу проплыла баржа, тяжелая, груженая дровами.

— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь. — Я дам вам людей. И дам карт-бланш. Но помните: это дело — государственной важности. И если вы ошибетесь...

— Я не ошибусь, ваше сиятельство. Не имею права.

— Дай Бог, — перекрестился Панин. — Дай Бог.

Вернувшись домой, Загорский застал Анну в детской. Она сидела на краю кровати Лизы, гладила дочку по голове и тихо напевала старую колыбельную — ту самую, которую пела когда-то мать. Свет лампы падал на спящую девочку — щеки розовые, ресницы дрожат, во сне еще всхлипывает, переживая ужас дня.

— Уснула? — спросил он с порога.

— Только что, — Анна подняла глаза — красные, опухшие. — Час металась, кричала. Боялась, что лошадь опять придет.

— Пройдет.

— Пройдет ли? — она встала, подошла к нему, тяжело, опираясь на поясницу. Живот уже мешал двигаться свободно. — Алеша, это только начало. Ты знаешь. Дальше будет хуже.

— Знаю. — Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как дрожит она — от страха, от усталости, от бессилия. — Но я справлюсь. Обещаю.

— Не обещай. Ты не умеешь обещать. Ты умеешь делать. Просто защити нас. Сделай что-нибудь. Я не хочу потерять еще одного ребенка. Я не переживу.

— Защищу. Клянусь. Сделаю всё, что в моих силах.

Они стояли так, в темноте, слушая тихое дыхание спящей девочки. Петр кряхтел в своей комнате — нянька укачивала его, напевая что-то монотонное. Елена Карловна возилась на кухне, гремела посудой. И тишина давила, как свинцовая плита.

Вечером Загорский вызвал в кабинет дядю Карла. Шмидт вошел бесшумно, сел в кресло, сложил руки на коленях.

— Вы видели письмо? — спросил Загорский.

— Видел. — Шмидт был бледен, руки его дрожали. — Это моя вина, Алеша. Я навлек эту беду на твою семью. Если бы не я, если бы не мое прошлое...

— Не ваша вина, дядя. Отца. И того, кто охотится за его тайной. Они пришли не из-за вас. Они пришли из-за наследия, которое мы не можем отбросить.

— Что будем делать?

— Искать. Быстрее, чем они. У нас есть нить. — Загорский достал из сейфа дневник отца, тот самый, что нашли в кабинете. — Лекок сказал, что архив может быть в имении отца. В том самом, которое продано. Но дневник говорит другое. Он говорит, что архив здесь. В этом доме.

— Здесь? — Шмидт подался вперед. — Но мы обыскивали всё. Кабинет, библиотеку, спальни...

— Не всё. Есть еще подвал. И чердак. И тайники, которые мы не нашли.

— Тайники? Откуда ты знаешь?

— Отец любил загадки, — сказал Загорский. — И он был из тех, кто всегда оставляет след. Мы найдем. Обязательно.

— Когда начнем?

— Завтра с утра. Сегодня я должен быть здесь, с семьей.

Шмидт кивнул, поднялся.

— Я приготовлю всё. Фонари, инструменты. Будем искать.

Он вышел, а Загорский остался один. Перед ним на столе лежало письмо — угроза, которая могла стать реальностью в любой момент. Он взял перо, написал:

«Анна. Если со мной что-то случится, вот адрес сейфа. Там лежат документы, которые могут защитить вас. Спрячь их. Покажи дяде Карлу. Он знает, что делать. Прости, что втянул тебя в это. Прости за все ночи, которые я не был с тобой. Прости, что не умею быть мужем. Люблю. А.»