Женоненавистник

Тележка вошла в транспортный рукав. За прозрачной стенкой висел старый работорговый корабль, тёмный, угловатый, весь в следах ремонта и чужой грязи. На стыке рукава ящик коротко звякнул. Рома повторил уже тише:

- Рома. Док Б-17. "Чёрная бирка". Крейн.

Татьяна держала ручки тележки и смотрела вперёд. Её тоже везли не туда, куда она хотела. Но теперь у неё был ещё один человек, которого нельзя забыть.

Глава 6. Лайнер "Аврора Цереры"

Красивых рабынь не прятали только в подвалах и притонах. Они считались на курортах и лайнерах роскошным сервисом: ими можно было украшать холлы, ставить в номера, отправлять к капризным гостям, начислять копейки в счёт долга вместо нормальной зарплаты, не слушать профсоюзов и использовать как бонус при покупке "расширенного пакета обслуживания". Свободные граждане Содружества такую работу презирали, а администрация любила считать прибыль там, где у человека заканчивались права. Посетители тоже понимали правила. Многие именно за это и платили.

В первые часы на "Авроре Цереры" я пытался убедить себя, что это не рабство. Лайнер не вязался со словом "рабство". Он сиял белыми панелями, пах чистым воздухом, тёплым хлебом и дорогими цветами из искусственного сада. По прозрачным галереям ходили пассажиры в мягкой одежде, над головами проплывали навигационные огни, лифты открывались без звука, а стены сами подстраивали служебное письмо под наш статус. Никто не кричал. Никто не тащил нас по полу. Никто не говорил "бордель", не называл шлюхами. Нам сказали, что мы: сервисный персонал.

Мы прошли минимальное обучение по напиткам и закускам, комнатному сервису, уборке. Я раньше даже кровать дома не заправлял, зубы чистил через день, и скорее привык, что напитки и закуски приносит мне кто-то другой. А теперь всё было наоборот: мне перевернули мозг и вместе с ним социальную роль. После первых объяснений мы с Аней даже выдохнули свободнее: если это правда просто лайнерный сервис, значит, может, пронесло.

В тот день утренний инструктаж проводила управляющая лайнера, аграфка с тонкими серебряными линиями на висках. Её звали Эйри-сан, но нам разрешили обращаться к ней только “старшая смены”. Она стояла перед всеми рабами лайнера в зале сервиса, а за её спиной двигалась схема лайнера: пассажирские палубы, салоны, сады, каюты, технические коридоры, медицинские ниши, закрытые зоны.

- Сразу запомните главное, - сказала она. - Вы не нанятый персонал. Вы отрабатываете долг, который указан в документах. Лайнер кормит вас, даёт койку, форму, медосмотр и короткое обучение, а потом всё это записывает в тот же счёт. За смену вам начислят копейки, но в руки вы их не увидите: они уйдут на долг. Если откажетесь от смены, долг вырастет.

- То есть мы работаем, чтобы оплатить работу? - спросил кто-то сзади.

- Вы начинаете понимать местную экономику, - ответила Эйри-сан. - Второе правило: на пассажирских палубах ошейники включены мягко. Они не гасят каждое лишнее движение сразу, потому что гостям нравится живой сервис. Испуг, обида, упрямство, попытка огрызнуться, если она не портит вечер. Но мягкий режим не значит свободу. Это значит, что вам дают немного дернуться, а потом считают последствия.

Один парень из нашей партии пленников, также купленный на лайнер, поднял руку. Неуверенно, как школьник.

- А если нас похитили?

Эйри-сан посмотрела на него.

- Этот вопрос про то, как появился долг. В документах указаны вывоз с закрытого мира, аварийная эвакуация, языковой пакет, первичная адаптация, транспортировка, питание и подготовка к сервису. "Аврора Цереры" работает с тем, что указано в документах.

- Но если статус незаконный?

- Тогда закон однажды это исправит.

- А до этого?

- До этого вы выполняете смену.

Вот так у них все и работало: в бумагах долг есть, значит, живой человек сначала работает, а потом когда-нибудь спорит с законом, если доживёт и не сломается. Нас сразу разделили по функциям. Аню поставили в гостевые коридоры второго класса, где нужно было носить бельё, воду, мелкие заказы и сопровождать пассажиров до лифтов, а меня отправили вместе с ней, потому что "парная адаптация снижает поломки", хотя я быстро понял, что администрация просто заметила, как Аня умеет гасить меня словами раньше, чем меня начнут гасить болью.

* * *

Первый заказ пришёл почти сразу после инструктажа, и на экране смены он выглядел так невинно, что я даже не сразу понял, куда нас ведут: каюта второго класса, срочная уборка после частного завтрака, жалоба на запах, дроны уже прошли часть номера, но остановились перед личной зоной пассажира.

- Дроны собрали открытый мусор и прошли пол, - сказала старшая смены, не поднимая голоса, потому что именно таким голосом здесь говорили самые неприятные вещи. - Личное бельё, постель, санитарный блок и предметы частного пользования убирает живой персонал, но поскольку наемные сотрудники имеют право отказаться от такого заказа или потребовать повышенную оплату, мы посылаем вас.

- То есть железной банке нельзя, свободным противно, а нам нормально? - спросил я, уже чувствуя, как внутри поднимается знакомое желание испортить разговор.

- Вам поручено, - ответила она так спокойно, будто я спросил, где взять чистую тряпку. - Если хотите спорить о философии труда, делайте это после смены и не на пассажирской палубе.

Аня чуть повернула голову и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который уже несёт спичку к открытому баку с горючим, поэтому я закрыл рот и пошёл за ней, хотя ещё верил, что если не нарываться, смена пройдёт, долг где-нибудь уменьшится, а лайнер останется лайнером, а не борделем и не подвалом с белыми стенами. Каюта открылась сама, узнав браслет горничной, и за этой мягкой автоматической дверью нас встретила настоящая грязь: на столе стояли остатки завтрака, в прозрачных стаканах кисла сладкая пена, на полу валялись полотенца, постель была сбита, возле санитарного блока лежало бельё, а уборочный дрон стоял в углу и мигал жёлтым значком отказа, потому что протокол не позволял ему трогать то, что система считала личной зоной пассажира.

- Вот она, цивилизация, - сказал я, глядя на дрона. - Машине нельзя трогать чужие трусы, потому что у машины права и протокол, а мне, значит, можно, потому что у меня сиськи и долговое рабство.

- Тебе не можно, Марк, тебе приказали, - ответила Аня, надевая тонкие перчатки и беря щипцы из санитарного набора, - и если ты сейчас начнёшь доказывать полотенцу, что ты свободный мужчина, полотенце победит, потому что оно так и будет лежать на полу, а мы всё ещё должны его поднять.

- Я не буду это драить, - сказал я, когда увидел санитарный блок, оставленный так, будто пассажир специально проверял, где у рум-сервиса кончается терпение. - Я пережил похищение, операцию, подиум, платье и этого вашего эльфийского счетовода, но унитаз за барином в халате я тереть не буду.

- Будешь, если хочешь сегодня спать в койке, а не стоять на разборе смены, - сказала Аня, и по её голосу было слышно, что ей самой хочется сказать ровно то же самое, только она уже поняла цену каждого слова. Из санитарного блока как раз вышел пассажир, обычный человек лет пятидесяти, с серыми волосами, сонным лицом и дорогим халатом, который он даже не попытался запахнуть плотнее, потому что в собственной каюте он чувствовал себя не голым, а главным.

- Новые? - спросил он, рассматривая нас так, как рассматривают не людей, а свежую замену старому сервису. - Земляне, если я правильно понял по лицам и по этой смешной обиде на весь мир?

- Сервисная смена второго коридора, - сказала официальным тоном Аня ровно, чуть склонив голову. - Уборка по заказу, двенадцать минут до завершения, если вы позволите нам работать без задержек.

- Вынужденная смена, - добавил я, потому что рот у меня опять оказался быстрее головы.

Пассажир улыбнулся и перевёл взгляд на мой ошейник, потом на лицо, потом ниже, на форму, и в этой короткой паузе у него будто щёлкнуло понимание, что перед ним не капризная горничная, которой надо угрожать жалобой, а долговая рабыня, которой можно показать место проще.

- Вынужденная, - повторил он с удовольствием. - Какое милое земное слово, будто все остальные здесь работают от большой любви к чужой грязи, а вы одни такие несчастные и очень гордые.

- Сам за собой три, барин халатный, - сказал я, чувствуя, как уши заливает жаром. - Я тебе не щетка с сиськами и не прислуга из твоей курортной сказки.

Аня резко вдохнула, но уже не успела остановить меня, потому что пассажир подошёл ближе, посмотрел мне прямо в лицо, будто хотел убедиться, что я действительно сказал это вслух, и ударил меня ладонью по щеке. Пощёчина не была сильной, если мерить её прежней мужской меркой, но новое тело отозвалось сразу: голова дёрнулась, волосы ударили по глазам, колено само согнулось, я зацепился бедром за край тумбы и опустился на пол так нелепо, что от унижения стало больнее, чем от удара.

- Вот теперь похоже на сервис, - сказал пассажир, даже не повышая голоса. - Когда долговая девочка забывает, что она долговая, ей напоминают быстро, чтобы она не успела испортить настроение гостю.

Я поднял голову, щека горела, глаза налились слезами от удара, а в голове стояла одна простая мысль: раньше бы он так не сделал, потому что раньше перед ним стоял бы мужик с плечами, кулаками и лицом, которому не дают пощёчин без готовности продолжать драку, а сейчас он видел маленькую белую девку в форме горничной, с ошейником на шее, грудью под тканью и телом, которое после удара не стало опаснее, а стало только более жалким.

- Ещё раз тронешь, - сказал я, поднимаясь и чувствуя, как голос предательски срывается выше, чем надо, - я тебе этот халат в глотку затолкаю, вместе с твоей улыбкой и завтраком.

- Вот видите, - сказал пассажир Ане почти доброжелательно. - Эта огрызается, потому что ещё не поняла, где находится, а вы уже поняли и поэтому выглядите умнее, хотя, признаю, скучнее.

Аня встала между нами с таким лицом, будто я уже успел поджечь каюту, а ей снова досталось ведро воды и обязанность тушить.

- Господин, каюта будет готова через десять минут, если вы покинете санитарную зону и позволите нам закончить заказ, - сказала она спокойно, но я видел, как у неё бледнеет лицо. - Если вы останетесь, уборка задержится, система отметит ваше присутствие в зоне работ, а запись удара по долговому активу придётся объяснять старшей смене, даже если жалоба в итоге останется на нас.

Пассажир посмотрел на неё внимательнее, и впервые в его лице появилось не удовольствие, а расчёт.

- Ты угрожаешь мне записью? - спросил он.

- Нет, господин, я объясняю, как быстрее получить чистую каюту, свежий запах, замену белья и отсутствие лишней записи в отчёте, потому что вам, как я понимаю, нужен комфорт, а не спор с управляющей службой из-за двух новых рабынь, которые ещё плохо понимают местные правила.

Он помолчал, потом усмехнулся, бросил взгляд на мою горящую щёку и нажал браслет вызова.

- Хорошо, умная, заканчивайте, - сказал он. - Белую научите молчать, иначе однажды ей попадется гость, которому будет не жалко потратить вечер на воспитание.

Дверь закрылась за ним только через минуту, а я стоял посреди его дорогой грязи, с горящей щекой, дрожащими руками и таким желанием броситься следом, что зубы скрипели сами.

- Ты зачем его выпустила? - спросил я, когда дверь наконец закрылась. - Он меня ударил, Ань. Просто взял и ударил, потому что увидел ошейник.

- Я видела, - ответила она, снова беря щипцы и поднимая с пола полотенце. - И если бы ты прыгнул, он получил бы шоу, жалобу, штраф, возможно отдельный вызов охраны, а нас бы потом учили смирению уже не ладонью, а ошейниками, лишними сменами и другими малоприятными способами.

- То есть мы теперь это терпим?

- Нет, Марк, мы это запоминаем, как учила Татьяна, - сказала Аня, и вот теперь в её голосе прорезалась злость. - Терпеть значит делать вид, что всё нормально, а я не делаю вид. Я просто выбираю, где мы сегодня проиграем меньше, потому что если ты будешь бросаться на каждого халатного урода, нас обоих быстро отправят туда, где даже лайнер покажется санаторием.

Я хотел ответить, что раньше бы такого не стерпел, но слова застряли, потому что правда была слишком простой: раньше мне бы такого и не сделали. "Аврора" начала не с дверей, дронов, белых панелей и красивых слов про сервис, а с обычной человеческой ладони, которая ударила меня по лицу в чистой дорогой каюте, после чего я всё равно взял щетку, потому что ниже нас на этом лайнере уже никого не было.

* * *

С аграфами вышло иначе.

На Земле я назвал бы их эльфами сразу: высокие, тонкие, красивые так, что хотелось придраться хотя бы к ушам, и с таким видом, будто все остальные расы только недавно научились не есть руками. Служебный язык называл их аграфами, но мозг всё равно подсовывал старое слово. Эльфы. Длинные, богатые, бессмертные и очень довольные собой.

Пара аграфов остановила нас у зимнего сада, когда мы несли напитки в южный зал. Сад был роскошный: живые деревья в чашах, ручей под прозрачным полом, влажный воздух, птицы-дроны, гости с бокалами и музыка, которую будто специально сделали тихой, чтобы богатым не приходилось повышать голос.

- Это та самая Лира с закрытого мира? - спросила аграфка. - Та, которая на аукционе называла себя мужчиной?

Я остановился.

- Добрый день, меня зовут Марк, чем могу быть полезен? - проронил я вполне обычное вежливое приветствие.

Аграф рядом с ней улыбнулся.

- Да, я читал пометку. Очень бойкая. "Управляемый скандал", кажется, так было написано. Мне стало любопытно, насколько это правда, а насколько реклама лайнера.

Аня сразу напряглась.

- Господа, у нас заказ в южный зал, напитки уже ждут, и если мы задержимся, система спишет это на смену.

- Мы оплатим задержку, - сказал аграф. - Ваше время стоит недорого.

- Моё время не продаётся, - сказал я.

Аграф посмотрел на мой ошейник, потом на форму, потом снова на лицо.

- Продаётся. Просто вам не по карману.

Аня сказала тихо:

- Марк, не начинай.

- А что, молчать?

- Да. Иногда это лучше.

- Для кого?

- Для нас обоих.

Аграф поднял руку, и над его браслетом открылась светлая таблица. Там были цифры, имена, долг, номер партии, "Лира-17", "Аня". Я не всё понял, но сумму узнал сразу.

- Давайте проще, - сказал аграф. - Вы хотите доказать, что вы не просто красивое тело с громким голосом. Я хочу посмотреть, умеет ли закрытый мир хоть что-то, кроме криков. Один раз попадаете мне в голову кулаком, локтем, коленом или стопой, и я закрываю ваш долг.

Я посмотрел на него.

- Полностью?

- Полностью.

- И её тоже.

Аграф перевёл взгляд на Аню.

- Вы даже торгуетесь. Хорошо. Один удар в голову, и я закрываю оба долга. Для меня это мелкие деньги, а вам, кажется, важно.

Аня резко взяла меня за руку.

- Нет. Марк, нет. Он не предложил бы, если бы мог проиграть.

- Один удар, Ань.

- Он хочет, чтобы ты полез. Ты для него не противник, а представление перед ужином.

- А если попаду?

- Не попадешь.

Аня попала больнее, чем если бы просто обозвала меня, и я выдернул руку.

- Спасибо за веру в меня, может ещё и ставку сделаешь против меня?

- Я верю не в него, а в то, что он знает свои силы лучше, чем ты свои.

- Я дрался на Земле.

- На Земле ты дрался с пьяными мужиками возле бара, а не с бессмертным аграфом, который заранее прочитал твой профиль.

Аграф терпеливо ждал, будто мы обсуждали меню.

- Ну что, Марк? Попробуете? Или ваша храбрость работает только до первого вызова на бой? Или вас впредь называть Лирой - смазливой горничной?

Я поставил поднос на край чаши с деревом, я понимал что меня подначивают, но упустить этот шанс не мог.

- Если я попаду, сразу закрываешь долг. Нас обоих. Без "потом", без "не так понял", без ваших эльфийских оговорок.

- Если попадете в голову, - сказал аграф. - Чисто и заметно. Без предметов. Без помощи. Остальное меня не интересует.

- Договорились.

Аня выдохнула так, будто я только что сам надел петлю.

- Дурак.

- Потом скажешь спасибо.

- Если будет кому.

Гости рядом уже смотрели. Не толпа, а аккуратный круг людей с бокалами, которым стало интересно, чем закончится маленькая земная сцена. Кто-то улыбался. Кто-то делал вид, что просто слушает музыку. Аграфка тоже отступила на несколько шагов, освобождая место. Я поднял руки. Я ходил около года в детскую секцию единоборств. Потом драки в школе, во дворе, перед клубом, пара стычек с гопниками за сижки. Никаких особых талантов по сравнению с другими не проявлял. Только старая земная память: бей первым, не стой столбом, не жди честного начала, заходи сбоку, дави темпом, бей серией, если достал. Я дрался раньше не как мастер, а как обычный мужик, который пару раз выходил из бара с разбитой губой покурить со своим противником. Но было и новое: тело Лиры оказалось легче, быстрее и злее, чувствительнее.

Первый удар я дал без предупреждения. Прямой в лицо, простой, грубый, земной. Аграф ушёл в сторону, но не так красиво, как хотел. Плечо дёрнулось, бокал у аграфки звякнул в пальцах, кто-то рядом тихо ахнул. Я сразу добавил второй рукой, не дал ему вернуть дистанцию, шагнул за ним и ударил плечом в грудь. Он отступил ещё на шаг. Не упал, но отступил. И вот это меня завело по-настоящему.

- Медленно? - спросил я.

Он не ответил сразу. На виске у него появилась тонкая влажная полоска, и улыбка стала уже не такой ленивой. Я пошёл дальше. Старое тело било бы тяжелее, зато это тело быстрее возвращало руки. Я сделал ложный замах справа, ударил слева, промахнулся, тут же толкнул его в плечо и попытался попасть локтем по скуле. Локоть прошёл рядом, очень рядом. Аграф выгнулся назад, почти потерял равновесие, наступил на край парящей чаши с растением, и несколько листьев дрогнули от его движения.

- Осторожнее, господин, - сказала Аня сухо. - Растения, кажется, дороже нас с Марком.

Кто-то из гостей рассмеялся. Аграф бросил на неё быстрый взгляд, и я воспользовался этим. Шагнул внутрь, схватил его за рукав и дёрнул на себя. Ткань не порвалась, слишком дорогая, но он дёрнулся вместе с ней. Я ударил коленом, не в голову, в корпус, чтобы сбить дыхание, а потом сразу махнул кулаком вверх. Он успел закрыться предплечьем. Кулак ударил по кости. Боль прострелила пальцы, но он тоже поморщился. Тут я понял: он не железный и не пиратский санитар. Высокий, быстрый, обученный, но не громила. И если его загнать, если не дать ему играть красиво, можно достать. Мои удары не были сильными - мышц не хватало, как и жира. Зато руки летели быстрее, чем он ждал. Я бросился снова.

Первые гости уже не улыбались так спокойно. Аграфка отступила ещё на шаг, а двое свободных пассажиров поспешно убрали бокалы с края столика. Аграф пытался уйти по кругу, но я не давал ему места. Я бил некрасиво: кулак, плечо, локоть, попытка подсечки, снова кулак. Один раз зацепил его по скуле не ударом, а костяшками вскользь. Не засчиталось бы, но кожа у него покраснела, и я увидел это.

- Было близко, - выдохнул я.

- Близко не считается, - ответил он, но голос стал суше.

Он попытался перехватить моё запястье, как в красивом учебном бою, но я дёрнул руку назад и ударил второй. Он ушёл, я прыгнул за ним, почти достал лбом, почти боднул в подбородок, и на миг мы столкнулись корпусами. Я был ниже, легче, но быстрее, и это его раздражало. Я почувствовал это по тому, как он перестал улыбаться совсем.

- Довольно, - сказала аграфка.

- Нет, - сказал аграф. - Мы договорились.

Аграф поднял ладонь, показывая ей не вмешиваться, и в этом жесте было уже меньше салонной игры. Он дышал чаще. Не задыхался, но дышал. На шее у него блестела тонкая полоска пота. Я ударил снова и почти попал. Почти. Кулак прошёл перед его лицом так близко, что задел прядь волос у виска. Он резко ушёл вниз, и тут я сделал ошибку: поверил, что он плывет. Я бросился вперёд всем корпусом, решил дожать, схватить, навалиться, ударить хоть лбом, хоть плечом, хоть зубами, лишь бы голова дёрнулась от удара и этот проклятый ошейник сняли. Аграф ждал этого, но уже не с ленивой улыбкой, а с таким лицом, будто ставка вдруг стала настоящей. Он не стал уходить назад, а шагнул внутрь. Его ладонь легла мне на запястье сбоку, большим пальцем в сухожилие. Второй рукой он толкнул меня в плечо именно в тот момент, когда мой вес ушёл вперёд. Я попытался вернуть ногу, но он подбил мне голень изнутри своей стопой. Не сильно, но точно. Пол ударил по спине. Я попытался перекатиться, но новое тело запоздало, платье горничной натянулось, бедро скользнуло, и аграф уже был сверху.

Он прижал меня не для публики и не с ленивой издевкой, а резко, всем весом, как прижимают человека, который ещё может вывернуться и ударить. Колено встало на моё правое бедро, вторая нога отодвинула левую в сторону, чтобы я не мог упереться и подняться. Я дёрнул рукой, но он уже перехватил второе запястье и свёл обе мои руки над головой. Пальцы у него были сухие и жесткие, но держал он не с победным расслаблением, а с осторожностью: чуть ослабь хватку, и я снова полезу зубами, локтем, коленом, чем угодно.

Я рванулся. Не вышло. Я попытался ударить коленом, но нога была зажата. Попытался выгнуться и сбросить его, но он только сместил вес, и поясницу прострелило так, что я зашипел. До этого он еле выкручивался, да. Но в партере он уже знал, что делает, а я нет. В теле не было ни старых плеч, ни нормальной массы, где можно просто дернуться сильнее. Ткань формы треснула, когда я дёрнулся ещё раз. Верх съехал с плеча, застёжка лопнула, подол задрался, и через секунду я лежал под ним в порванной форме и белье. Руки были сцеплены его ладонью над моей головой, одна нога прижата, другая отведена в сторону, грудь тяжело ходила от злого дыхания, волосы упали на лицо.

Я понял, как это выглядит. Маленькая белая девка на полу, распластанная под высоким аграфом, с порванной одеждой и красным лицом, а вокруг гости, которым интересно, будет она сейчас плакать или снова ругаться.

- Лежи, - сказал аграф, и теперь он тоже говорил с дыханием. - Если дернешься ещё раз, сам себе локоть вывернешь. Мне потом объяснять, почему я сломал рабыню, которая почти достала меня на глазах у наших.

- Слезь, - выдавил я.

Голос Лиры испортил даже это слово: тонкий, злой, почти визгливый.

- Слезу, когда ты перестанешь искать, чем меня ударить.

- Я сказал, слезь!

Я дёрнулся снова и только сам себе добавил боли: его колено сильнее прижало бедро, а запястья над головой вспыхнули так, будто суставы уже начали выворачивать. Аграф не улыбался. Он держал меня крепко, но без лишнего нажима. Аня шагнула вперёд.

- Все. Удара в голову не было. Бой окончен.

- Он ещё не закончил, - сказал аграф кивнув на меня.

- Марк, хватит, - сказала Аня уже мне. - Ты сейчас не победишь. Только руку сломаешь, и платить за это будем мы.

Я хотел сказать ей, чтобы не лезла, но вдох застрял в горле. Аграф был сверху, гости смотрели, форма трещала на плече, а вся моя злость не могла сдвинуть даже его колено.

- Да пошёл ты, - прохрипел я, уже не понимая, кому именно.

Аграф усмехнулся, но без прежней ленивой гадости:

- Вот это лишнее. Марк, ты проиграл, смирись.

Он отпустил не сразу. Сначала убрал колено с бедра, потом разжал одну руку, потом вторую, всё ещё готовый поймать новый рывок. Только когда я не дёрнулся, он поднялся и отступил на шаг. Уже не как человек, который просто встал со стула. Он поправил рукав, проверил скулу пальцами, увидел на подушечке слабый след крови и быстро стёр его. Я сел рывком, одной рукой придерживая порванную форму, второй пытаясь убрать волосы с лица. Щека горела не от удара, а от того, как на меня смотрели. Аграф поправил манжет, подал мне руку и вытянул в состояние "стоя". Видимо, они обожали такие красивые жесты, особенно на публику.

- Условия не выполнены. Долг остаётся. - продекламировал он.