Жизнь прекрасна

За счёт того, что я был молод, неплохо разбирался в технике и успел три года отучиться по IT-специальности, меня определили в войска беспилотного летательного типа. Проще говоря, из меня готовили оператора дронов. Беспилотников на войне было с избытком: радиоуправляемые, на оптоволокне, дроны-камикадзе, дроны-носители других беспилотников, ударные БПЛА, и многие другие. При желании можно было смело насчитать четыре десятка разновидностей этих птичек. Но основы всегда было три: вертолётного типа, самолётного — с неподвижным крылом, и гибридного — с винтами и крыльями. Полигон, на котором нас обучали, находился в приграничной зоне, и уже спустя две недели тренировок в управлении дронами, нас определили в часть и отправили на фронт. Я прекрасно помню, что спустя годы после окончания войны, когда беспилотные летательные аппараты наконец-то разрешили использовать для гражданских нужд, я ещё долгое время боялся, видя нечто подобное в воздухе. Посттравматический синдром заработать можно быстро, буквально за несколько недель. Жизнь на войне у многих как раз измерялась неделями или месяцами.

Был конец апреля, дожди закончились, но распутица оставила свои следы на дорогах, в окопах и в блиндажах мы месили грязь. До линии соприкосновения было более пяти километров, артиллерию противника зачистила наша авиация, но вот пехоты и миномётчиков в фортификационных сооружениях хватало. Авиация против пехоты — это не панацея, тем более что противник стал стягивать ПВО ближе к линии соприкосновения, за неделю было потеряно два самолёта и один вертолёт. Наши войска уже битый месяц пытались захватить очередное село, но результаты оставляли желать лучшего. Чтобы исправить ситуацию на этом направлении, на подмогу пришли мы — операторы дронов. Мы прятались то в блиндажах, то в лесопосадках, и вели оттуда разведку, а иногда совершали и боевые вылеты, управляя своими небольшими птичками, сеющими смерть.

Мы не сталкивались с противником лоб в лоб, видя солдат через камеры дронов-камикадзе, всё это было больше похоже на компьютерную игру. В нашем лагере насчитывалось порядка двух сотен человек, и только пять операторов беспилотных летательных аппаратов, включая меня. На той войне я и познакомился с Алексеем Савченко. Даже москвичей война заманивала деньгами, хотя в сравнении с регионами столичным контрактникам платили значительно больше. Наша разница в возрасте составляла всего шесть лет, но Лёха был куда более опытным, чем все остальные операторы дронов. К моменту нашего знакомства он воевал уже полгода, что считалось большим сроком. Будь он каким-нибудь штурмовиком, то прожил бы несколько недель, будь он артиллеристом, то несколько месяцев, поскольку артиллерия является приоритетной целью в контрбатарейной борьбе. Но Лёха был хитёр, целенаправленно пойдя в операторы БПЛА. До войны он уже успел поработать несколько лет в полиции и обзавестись связями, благодаря которым и стал оператором дронов. Часть ежемесячной зарплаты он переводил тем, кто помог ему не попасть в штурмовики. Мне же просто повезло оказаться именно в этих войсках, а не в каких-то других, здесь выживаемость была выше. Я смекнул, чтобы выжить и не совершать ошибок, нужно делать всё, как говорит Алексей. Не знаю почему, но в нём чувствовалась какая-то уверенность и при этом не было самодурства, которое являлось неотъемлемой частью характера нашего командира.

Телефонами в лагере пользоваться запрещали, слишком близко к линии соприкосновения, интернет тоже был под запретом. Со штабом мы общались через радиосвязь по защищённым каналам. Письма домой можно было отправлять раз в неделю. В одном из блиндажей было установлено два ноутбука и принтер, всё работало от дизель-генератора. На этих самых ноутбуках мы и печатали письма родным. Очередь, чтобы написать письмо, нужно было занимать за несколько дней. Затем ещё пару дней, пока письмо дойдёт до адресата, и около пяти-шести дней на то, чтобы посыльный доставил солдатам ответ в виде таких же писем. Подобным образом одна переписка с родственниками растягивалась на недели. Если бы у нас не забрали телефоны, всё было бы куда проще. За время моего нахождения в лагере я успел получить от мамы и Макса только одно письмо.

Новости с гражданки были неутешительными. Каждая из сторон затягивала переговоры, пытаясь выторговать для себя более выгодные условия. Таким образом, было непонятно, сколько ещё? Сколько нам остаётся? Недели или месяцы? Каждый, кто надеялся на скорейшее перемирие, был разочарован подобными новостями. Уже никто не был уверен, что наступит скорее: мир или наша смерть? После таких новостей я понял, что война — это когда живёшь одним днём, понимая, что завтра может не наступить, когда хоронишь все свои надежды на лучшее.

Прошло почти три недели с того момента, как я попал на фронт. Был четверг — самый трудный день, который впоследствии с Алексеем мы назвали кровавым днём. Все пятеро операторов дронов в сопровождении трёх мотострелков отправились на очередное боевое задание. В полукилометре от нашего лагеря мы укрылись в одной из лесопосадок. Идти снова пришлось пешком, перебежками от укрытия к укрытию. Технику использовать опасно — это лёгкая мишень для вражеских дронов. Наш отряд добрался до лесопосадки в целости и сохранности около пяти часов утра. Задача состояла в том, чтобы на высоте пары сотен метров облететь позиции противника, выявить миномётные точки и атаковать их дронами-камикадзе. В нашем распоряжении находилось три дрона-разведчика и шесть боевых беспилотников. Но лишь только мы прибыли на позицию, даже не успев разгрузиться, услышали звуки обстрелов, обернувшись, увидели яркие вспышки со стороны лагеря. Попытки связаться с командованием по радиосвязи были безуспешными. Лёха, как самый опытный из нас, принял решение отменить операцию и возвращаться.

Путь назад не занял много времени. Когда мы вернулись, утро кровавого четверга уже наступило в нашем лагере. Было разрушено всё. Пожар охватил лагерь, земля была усеяна кратерами, окопы и блиндажи раскурочены так, словно какой-то великан расковырял их огромной палкой. В некоторых местах продолжали взрываться ящики со снарядами и патронами. Но самое жуткое — это сотни трупов по всему лагерю: мёртвые тела с оторванными конечностями вперемешку с грязью и кровью, человеческие внутренности, разбросанные по лагерю. Когда я видел такие же кадры в интернете, то могу сказать, что со временем привык к ним, а потом и вовсе перестал смотреть подобное, но когда то же самое увидел сам лично — вживую, страх и паника связали меня по ногам и рукам, я стоял как вкопанный. Из всех, кто там находился, выжило человек десять-пятнадцать, да и то, половина с ранениями. Повезло, что среди них оказался один медик.

Всё, что было дальше, я помню уже не так чётко, только урывками, словно это какое-то кино с бесконечными стоп-кадрами. Мы направились к одному из блиндажей, в котором находился склад с медикаментами. Первоочередная задача состояла в том, чтобы помочь раненым. Добравшись до точки, мы увидели, что всё завалено, под обломками лежал командир. Его контузило, но гад всё-таки выжил без серьёзных ранений. Мы достали его из-под завалов, облокотили о стену окопа, дали попить воды из фляги. Мы не знали, что нам делать в такой ситуации. Даже Лёха молчал. Все ждали, когда командир придёт в себя, пока наш лагерь догорал. Я не помню, сколько времени прошло, может, минут двадцать, может, полчаса, он всё-таки заговорил, попытавшись объяснить нам что произошло. Когда тот общался со штабом по защищённому каналу, выяснилось, что этот самый канал не такой уж и защищённый и уже несколько дней прослушивался, о чём ему и доложили из штаба, дав команду сворачивать лагерь и менять позиции, но было поздно. По его предположению, наш лагерь накрыло из высокомобильного артиллерийского комплекса типа Himars. Вся артиллерия вблизи линий соприкосновения была разбита, а те комплексы имели гораздо большую дальность и могли отработать по нам из глубокого тыла. Но это было уже неважно, мы ждали распоряжения. Что делать дальше? В голову приходила лишь одна здравая мысль: помочь раненым и отступать, эвакуироваться как можно скорее. Два десятка человек, половина из которых теперь были калеками, посреди охваченного огнём лагеря просто бесполезны. Лучшим решением было отойти в тыл, зализать раны, после чего примкнуть к новому подразделению уже на других позициях или даже на другом направлении. Но командир решил всё иначе.

Когда он полностью отошёл и мог твёрдо стоять на ногах, то достал из кармана уцелевший смартфон, заставив раненых перевести их фронтовые деньги на свой счёт. Учитывая то, что противник знает наши позиции, теперь уже пользоваться телефонами было можно. Командир рассуждал, наставляя пистолет на тех, кто не хотел переводить ему деньги. Кто-то пытался соврать, что не помнил пароль от входа в личный кабинет банковского приложения, кто-то говорил, что денег у него не было, но командир дожимал всех.

Подобное было возможно провернуть через приложение даже с чужой SIM-картой. Дело в том, что все счета, на которые нам начисляли фронтовые выплаты, хранились в государственном банке. Обязательным условием было использование биометрии. Пользователь вводил логин и пароль для входа в личный кабинет банковского приложения, затем приложение через камеру в смартфоне считывало биометрию по лицу или отдельно по глазам. В подобном случае, для подтверждения операций по банковскому счёту было достаточно вводить кодовое слово, временные пароли из SMS-сообщений не требовались. Когда раненные перекинули на его карту свои фронтовые выплаты, то эта сволочь просто их пристрелила. Он тогда сказал нам, что с такими ранениями они лишь балласт, до тылов мы их не донесём, а в штурме они участвовать не смогут. Он сказал, что раненные должны были бы благодарить его за то, что он избавил их от мук. Все его боялись и молчали. Никто не посмел сказать что-либо против решения командира. На этом мы думали, что всё закончится, как же мы ошибались…

Командир приказал нам идти в штурм, чтобы отомстить противнику, а перед этим также потребовал перевести ему наши деньги. Нас оставалось меньше половины взвода. Что мы могли сделать против укреплённых позиций противника, имея лишь автоматы и гранаты? Он говорил, что каждый, кто откажется выполнять приказ, будет считаться дезертиром и подлежать немедленному расстрелу. С его слов, в штурме был небольшой шанс выжить, так что это было меньшее из двух зол. «Мы сейчас умрём», — думал я. Сейчас всё закончится. Что мы могли сделать в такой ситуации? Очевидным казалось решение сказать «нет». Но тогда он нас расстреляет… но ведь у нас же тоже есть оружие, что если? А что потом? Вдруг военная полиция всё узнает? Каковы будут последствия? Много вопросов один за другим крутились в моей голове. Очередь дошла до меня, командир протянул телефон. С дрожью в голосе я сказал, что отказываюсь переводить ему свои деньги, тогда тот наставил на меня пистолет. Я решил, пусть уж лучше так, пускай меня застрелит этот гад, чем я добровольно, по своей глупости пойду на смерть. Я закрыл глаза, готовясь принять неизбежный и закономерный финал своего решения пойти на фронт. Но в следующий момент командир сделал захват и повалил меня в грязь, затем вынул из чехла острый нож с зазубринами на верхней части лезвия и за считаные секунды отрезал мне мизинец. Я даже не успел понять, что тогда произошло. И лишь через несколько секунд начал орать. Командир сказал, что это мой последний шанс одуматься, пока очередь снова не дойдёт до меня. Он кричал, что без мизинца воевать можно, и приказал выжившему медику обработать и перебинтовать то самое место, где ещё минутой ранее был мой палец. Медик не посмел возразить и тут же принялся оказывать мне первую помощь. Когда очередь дошла до Лёхи, командир, как ни в чём не бывало, протянул ему свой смартфон. Лёха даже не стал брать его в руки, он просто расстрелял командира в упор. Все смотрели на него, как на героя, смотрели и молчали, не веря своим глазам. Во взгляде выживших словно читались слова «спасибо». Хотя при этом каждый из нас был вооружён, каждый мог это сделать, но все боялись, боялись настолько, что были готовы пойти на укреплённые позиции противника с одними лишь автоматами. Этот страх, эта человеческая глупость одержала верх над всеми, кроме Лёхи. Я потом думал, почему он не сделал этого раньше, почему ждал, пока очередь дойдёт до него, неужто тоже надеялся на других? Я так и не решился спросить, ни тогда, ни много лет спустя. Мы все оказались трусами, готовыми умереть, выполняя абсурдный приказ командира, все, кроме него, не было у нас права задавать подобные вопросы.

Один из выживших одобрительно похлопал Алексея по плечу, медик пожал руку нашему спасителю. Лишь только все начали приходить в себя, как услышали жужжащий звук. Вражеский дрон повис в воздухе, мы бросились врассыпную, когда снаряд уже был сброшен. Я успел отбежать на несколько метров и укрыться за обломками. Выглянул из укрытия лишь через время, когда услышал звуки автоматной очереди. Один из бойцов смог подбить дрон. Мы потеряли ещё трёх человек, и двое были ранены. Лёха уцелел, он принял командование на себя. Тогда я ещё не сразу понял, что, убив дракона, он сам начал превращаться в этого самого дракона, расстреляв раненых под тем же самым предлогом, что и наш командир. Никто ничего не возразил, боевой дух был на нуле, мы полностью разгромлены, от всего лагеря в живых меньше десяти человек. Алексей принял решение уходить в тыл, но по пути попробовать переждать несколько дней в лесу. Всё же все выжившие опасались последствий, боялись военной полиции, если те узнают, что один из нас расстрелял командира, а все остальные просто на него смотрели и были этому даже рады.

Я точно помню, что шли мы около часа, потому что у одного из выживших были наручные часы, все постоянно спрашивали его, сколько времени уже прошло. До ближайшей точки с нашими укреплениями — часа три пешим шагом. Дойдя до леса, часть деревьев которого были поломанными, стволы и ветви в следах от пуль, мы вышли к реке, там и решили остановиться. В рюкзаках оставалось какое-никакое снаряжение. Развели костёр, вскипятили воду, попили, там и заночевали, дежуря по очереди. На следующий день Лёха придумал так называемый план-легенду, чтобы рассказать, каким образом мы спаслись, как до нашего лагеря добралась пехота, чтобы добить выживших, как они убили командира, а мы, дав отпор, отошли в тыл. Решение было принято: переждать в лесу ещё сутки, а потом двигаться в сторону ближайших позиций, но дрон нашёл нас раньше. Не только мы были ранеными и уставшими, весь лес был в ранениях, на полноценное укрытие под его поломанными ветвями и поредевшими кронами рассчитывать не приходилось. К счастью, дрон оказался нашим. Мы не сразу это поняли, уже было хотели открыть огонь на поражение, но тот как-то странно кружил, затем заваливался в сторону по направлению к нашим позициям. Держа дрон на прицеле, мы вышли из леса и последовали за ним. Таким образом и добрались до ближайших укреплений. Нам повезло, что мы шли за дроном, а не самостоятельно, иначе бы точно наткнулись на минное поле. В нескольких сотнях метров от нашего маршрута, в бинокль можно было заметить воткнутые в землю таблички, предупреждающие о минах. Летающий спаситель провёл нас через безопасный карман.

Навстречу нам выехало два бронетранспортёра. Нам оказали первую помощь, накормили, напоили. Лёха рассказал свою легенду, все подтвердили. Три дня мы провели в полевом госпитале, после чего нас должны были отправить на другое направление. Пополнение — так они это называли. Мне тогда казалось, что я уже смирился с тем, что война будет идти ещё долго, и выход есть только один — грузом двести, в лучшем случае триста. Но спустя несколько дней было объявлено долгожданное перемирие. Никто никого и никуда не отпускал. Конфликт мог разгореться с новой силой, достаточно было малейшей искры, чтобы произошла вспышка, а за ней и пожар. К счастью, мы были далеко от передовой. До линии соприкосновения более десяти километров. Периодически звучали выстрелы и взрывы, но они были где-то там — далеко, и такими редкими, что даже непривычно. Прошёл примерно ещё один месяц. Я написал письмо домой. Интернетом всё ещё запрещали пользоваться. Ответ пришёл недели через две. Макс и мама были рады, узнав, что я жив, они ждали моего скорейшего возвращения. Я поддерживал с ними переписку. Ещё через пару месяцев нам разрешили звонить с общего телефона родным, но нечасто, один-два раза в месяц максимум. С мамой тогда я так и не поговорил, на звонки отвечал брат, рассказывал, что ей нездоровится. Я скидывал ему деньги на карту, чтобы они могли купить еду и лекарства. Помогать финансово — это всё, что я мог в моей ситуации. Через полгода закончился контракт, я не стал его продлевать и с кругленькой суммой на банковском счёте уехал на гражданку. Лёха проведя на фронте в общей сложности чуть более года, решил, что с него тоже хватит. В день демобилизации я обменялся с ним контактами, думая, что больше никогда не увижу ни его, ни всех тех, кто чудом выжил, прячась в том лесу.

Лишь вернувшись домой, я узнал, что все письма от своего лица и от лица мамы писал и присылал мне Макс. Были бы письма рукописными, а не печатными, я бы сразу всё понял по почерку. Её сердце всё-таки не выдержало, когда вестей от меня не было почти месяц. Потому-то он ни разу не дал мне с ней поговорить, ссылаясь на недомогание, сон или иную причину. Макс оказался гораздо взрослее, чем я думал, и, вероятно, умнее меня. Денег на полноценные похороны не было, брат мог всё мне рассказать, и я бы прислал больше денег, чем обычно, но Макс не хотел, чтобы я знал, пока находился на фронте. Он боялся, что подобное горе отберёт у меня всякую волю к жизни, и я непременно совершу глупость. Максим кремировал маму, прах стоял в урне в её комнате, через несколько дней мы развеяли его над морем. Прошло около месяца, я не вылезал из запоя. Макс пытался меня поддерживать, хотя это я должен был оказать ему поддержку. Брат принял на себя удар судьбы, когда у мамы случился сердечный приступ, брат принял решение её кремировать и не говорить мне, пока я не вернусь. Из нас двоих именно он вёл себя как взрослый, а я как эгоистичный дурак, отправившийся в окопы на запах денег. Максим думал, куда поступать, деньги на обучение были. К счастью, за всё это время ситуация на фронте улеглась, перемирие никто не нарушал. По новостям говорили, что в ближайшие месяцы планируют подписать окончательное мирное соглашение. Повестка Максу не приходила, а на сайт государственных услуг я запретил ему заходить. Если за ним придут, буду его скрывать, прятать, дам взятку, сделаю что угодно, лишь бы его не забрали, — думал я и продолжал пить. В один из вечеров мой запой был прерван телефонным звонком. На дисплее было написано: «Лёха фронт».

Алексей Савченко был тем, кто спас меня от сумасшедшего командира, тем, кто вытащил меня из запоя, и тем… кто помог мне с работой. Лёха предложил переехать в Москву. В МВД нужны были люди с боевым опытом, набирали бывших фронтовиков, даже без профильного образования, таков был приказ по области. Тем же вечером я посоветовался с Максом. Мы приняли решение продать квартиру в Сочи, а с учётом кровавых денег на моём банковском счете, нам хватило на то, чтобы купить две квартиры в Москве, пусть и в двух часах езды до Садового кольца. Обустроившись за пару месяцев, благодаря Лёхе я устроился следователем в полицию, а Макс поступил в столичный институт, хоть и не на бюджет, я был готов платить за его обучение, но брат и сам подрабатывал, не бездельничал после учёбы.

Война всё изменила. Я вернулся уже не тем человеком, которым уходил на фронт. Вина за смерть матери и за то, что оставил брата одного, долгие годы не отпускала меня. В первые месяцы на гражданке я не сошёл с ума только благодаря поддержке Макса и звонку от Лёхи. Переезжая в Москву, я думал, что начну новую жизнь. Большой город, деньги, возможности и связи — всё это должно было внушать оптимизм. Но почему-то радости не было. Создавалось такое впечатление, словно я умер на той войне. Умер, когда командир по одному расстреливал раненых… или когда хотел отправить выживших в мясной штурм… или когда вражеский дрон сбросил на нас снаряд. Странное ощущение не отпускало меня долгие месяцы, словно я уже живу не свою, а чью-то чужую жизнь. Словно мне несказанно повезло: я в столице, с квартирой, работой и деньгами, брат пристроен, а боевой товарищ готов помогать продвигаться по карьерной лестнице. Хотел ли я всего этого? Копаясь в себе, ответить на свой вопрос так и не смог. Вина продолжала съедать меня изнутри, я говорил себе, что лучше бы умер я, а не мама, но при этом понимал, что и такой исход был бы эгоистичен по отношению к Максу. Работая следователем, я долгие годы пытался вести и своё личное дело: копаясь в лабиринтах собственного сознания, ища ответы на вопросы, почему я уже не тот, и если я выжил, тогда почему так изменился?

Глава 3

Сочи, 2049 год. Сентябрь

Лидия сидела на полу, ставить ноги в позу лотоса она не хотела, это неудобно; к счастью, ученикам разрешали сидеть в любой удобной для них позе. Хоть и был сентябрь, в городе ещё стояла жара, четыре больших кондиционера, вмонтированные в потолок, спасали ситуацию. Сегодня всем выдали белые мантии, как им сказали, — это символ осознания, символ начала их пути к освобождению. Мантии надели на всех заранее, поверх обычной одежды, раздеваться не пришлось, заботливые старшие помогли своим ученикам облачиться в символическое одеяние, ведь последние ничего не видели. На глазах у девушки, как и на глазах остальных учеников, была повязка, Лида прислушивалась к каждому шороху, к каждому звуку. Некоторые ученики перешёптывались, кто-то чем-то шуршал; если вслушиваться, то можно было услышать неровное дыхание учеников по левую и правую руку.

Наконец-то старшие, как их тут называли, подошли к ученикам и сняли повязки с глаз. Это было то же самое помещение, что и двумя собраниями ранее. Лидия хорошо изучила это дело, она знала, что примерно каждые три собрания сектанты меняли локацию, скорее всего, в следующий раз ученики увидятся уже в новом месте. В секту просто так попасть нельзя. Существовало несколько способов: через связи, знакомых или же знаки, которые оставляют старшие. Лидию давно заинтересовало это дело, к моменту, когда ей дали материалы для ознакомления, у следственной группы уже было всё готово, им только оставалось выбрать человека для внедрения. Ей дали ознакомиться с материалами, намекая на то, что этим самым человеком может стать она. Выбирали всего из двух кандидатур: бывалый сорокалетний следователь из Новороссийска и она. В итоге пришли к мнению, что девушка будет вызывать меньше подозрений, тем более такая, как Лидия. У неё не было ничего и никого, кроме своей работы. Причину, по которой она якобы захотела вступить в секту, даже не нужно было придумывать. В следственной группе решили для убедительности использовать личную трагедию Лиды, изменив лишь причины этой самой трагедии, оставалось поменять документы, стереть активность в интернете и придумать новое имя — всё это не заняло много времени. Следственная группа нашла человека, через которого Лидия смогла внедриться в секту. План сработал, в личную трагедию девушки трудно было не поверить, ведь трагедия была настоящей. Разумеется, женщина из переписки не знала, кем была Лидия на самом деле. Екатерина Орлова значилась одной из так называемых «старших» в секте «освобождение» и набирала новых учеников, которым помогут осуществить выход. Старших было предостаточно, на этот раз им не требовались последователи. Несколько недель Лида вела переписку с Катей, в итоге убедив её в том, что является достойным кандидатом. Особенно помогли документы на трёхкомнатную квартиру в Сочи, которая, конечно же, формально не являлась собственностью Лиды, а была на неё переписана в рамках операции. Помог и банковский счёт на несколько миллионов. О том, чтобы продать квартиру или переписать её на кого-либо из членов секты, речи пока не шло, а вот пару миллионов в качестве пожертвования пришлось перевести на счёт некоего Дениса Авдеева. Он был правой рукой наставника и вёл собрания, но самого наставника пока так никто и не видел, не называли даже его имени. Именно ради этого и затевалась вся операция. Следственная группа запросто могла накрыть всю эту лавочку, но без поимки наставника это не имело значения. На предыдущих двух собраниях Лидия уже успела познакомиться с некоторыми учениками, никто из них не видел наставника, говорили, что даже не всем старшим дозволено было с ним общаться. В основном все общались с Денисом.

Изначально подход к ученикам был лояльным, всем дали понять, что они могут покинуть группу, после чего и дальше жить в неведении. Но тем, кто решатся дойти до последних встреч, а их всего должно быть десять, уйти будет нельзя. Задача старших к тому моменту будет заключаться в том, чтобы помочь ученикам отбросить сомнения и сделать правильный выбор. Всё это проговаривалось на первых собраниях, когда все знакомились друг с другом. В этом сектанты не соврали, ведь когда с учеников сняли повязки, Лидия обнаружила, что присутствуют далеко не все. Пока шли приготовления к лекции, Лида принялась считать людей, сидящих вокруг неё. Остался тридцать один человек, значит, девять покинули их. Девушка понимала, что за две встречи всех не запомнит, но нужно было донести информацию о тех, кто покинул собрания, следственной группе… хотя бы о тех, кого удалось запомнить. Им чётко дали понять, что если ученик пропустит хотя бы одно собрание, то доступ сюда ему будет закрыт. Да и попасть самостоятельно в подобное место не представлялось возможным. Собрания проводились внезапно, о них обычно предупреждали за один день, а иногда в день самого собрания. Должно быть, это тоже было своеобразной проверкой, готов ли человек. Всякого рода оправдания вроде работы или болезни, не действовали. Пропустил — значит, не достоин, значит, обречён дальше жить в неведении и продолжать мучиться — так объясняли старшие.