Анонимный донор

— Вы знаете, — сказала она вдруг, и голос её стал ниже, интимнее, как будто она пересекла некую невидимую границу и теперь говорила не с коллегой, а с кем-то, кто лежит на её кушетке, — а вы смешной. Очень. Ходите, делаете вид, что вам нужны кабели. Смотрите на провода с таким видом, будто это священное писание. А на самом деле вам нужно другое. Я права?

— Что вы имеете в виду? — он попытался изобразить непонимание, но голос предательски дрогнул.

— То, что вы здесь не из-за помех. — Лера встала, обошла стол и подошла ближе. Её шаги были мягкими, кошачьими — она не шла, она подкрадывалась, и каблуки её туфель выбивали по линолеуму дробь: тук-тук-тук, как сердцебиение. От неё пахло дорогими духами — что-то восточное, пряное, с нотками мускуса и ещё чего-то, чему Денис не мог подобрать названия. Чего-то, что обещало ночь, полную тайн и открытий. Чего-то, от чего кровь двигалась быстрее. — Вы что-то ищете. Или кого-то. Я видела вас на банкете. Вы были такой потерянный. Такой... одинокий. Такой доступный. А потом вы исчезли. Вдруг. Испарились. Говорят, вас Раиса Захаровна в ординаторскую отправила. Спать.

Денис замер. Рука, державшая кабель, застыла в воздухе. Она знает про ординаторскую?

— И как вам спалось? — Лера приблизилась ещё. Теперь она стояла в полуметре — он чувствовал жар её тела, видел, как вздымается и опускается её грудь под халатом, как пульсирует жилка на шее — тонкая, голубая, беззащитная. — В ординаторской? На жёстком диване? Одному? Или не одному?

— Я... я просто спал. — Слова вышли жалкими, неубедительными, как оправдание школьника, пойманного за списыванием.

— Просто спал. — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от кошки, играющей с мышью. Что-то от хирурга, который знает, где находится орган, который он собирается извлечь, и наслаждается моментом перед разрезом. — У вас на лице написано, что вы врёте. У вас очень выразительное лицо, Денис. На нём можно читать, как на рентгеновском снимке. Но я не буду допрашивать. По крайней мере, здесь.

Она развернулась и пошла к столу. Её бёдра двигались в ритме, который был знаком Денису по тому танцу на столе — медленный, обволакивающий, гипнотический ритм, от которого невозможно оторвать взгляд. Уселась. Снова надела очки. Стала вдруг официальной — но эта официальность была как тонкая шёлковая ткань, сквозь которую просвечивает обнажённое тело.

— Если хотите проверить кабели — проверяйте. — Она взяла ручку, покрутила в пальцах, и это движение тоже было исполнено какого-то скрытого, тайного смысла. — А если хотите проверить что-то другое — приходите вечером. В девятнадцать ноль-ноль. Я как раз заканчиваю. Выпьем кофе. Или чего покрепче. Поговорим. О помехах.

Она выделила последнее слово — чуть задержалась на нём, чуть понизила голос, — и у Дениса пересохло во рту так, словно он провёл ночь в пустыне Сахара, а потом ещё день.

— Хорошо, — сказал он. — Я приду.

— Я знаю, — ответила Лера. — Вы именно за этим сюда и пришли. Просто ещё не поняли.

И улыбнулась — на этот раз не как хищница, а как женщина, которая знает мужчин лучше, чем они знают себя. Как женщина, которая прочитала их всех, от корки до корки, и теперь перечитывает по второму кругу.

---

Весь день Денис не мог сосредоточиться.

Он чинил принтер в бухгалтерии и перепутал картриджи — чёрный вставил в цветной слот, а цветной попытался запихнуть туда, где ему не место, и теперь принтер плевался фиолетовыми полосами. Восстанавливал базу данных и случайно удалил таблицу с расписанием отпусков — теперь никто в больнице не знал, кто когда отдыхает, но это, казалось, никого не волновало: все были слишком заняты своими делами. Мысли крутились вокруг двух женщин, и каждая занимала свою половину его сознания, как две соседки по коммунальной квартире, которые не могут поделить общую кухню.

Одна — невидимая, безымянная, та, что растворилась в темноте ординаторской, оставив только платок с незабудкой и записки фиолетовыми чернилами. Та, что умела молчать так, как никто другой — абсолютно, совершенно, как молчат только призраки или святые. Та, чьи прикосновения были прохладными и точными, словно медицинская процедура, возведённая в ранг искусства. Та, чей запах был запахом стерильности — медицинский спирт, крахмал, чистота.

Вторая — Лера, которая смотрела на него как на добычу, и это было одновременно пугающе и возбуждающе. Лера, чья грудь под халатом дышала собственной жизнью. Лера, чей голос обещал то, о чём не говорят в приличном обществе, но о чём думают постоянно. Лера, от которой пахло дорогими духами и чем-то животным, первобытным, что пробивалось сквозь парфюм, как трава сквозь асфальт.

И загадка. «Лучи беззвучны, но говорят больше, чем слова». Рентген — это так очевидно. Слишком очевидно. И где-то в глубине сознания, под спудом желания и нетерпения, шевелилась мысль: а что, если она хочет, чтобы я пошёл именно туда? Что, если это ловушка? Что, если А.Д. — не та, кто работает в рентгене, а та, кто знает, что я туда пойду и кого я там встречу?

Но эта мысль была слишком сложной. Она требовала анализа, а Денис был не в том состоянии, чтобы анализировать. Он был в том состоянии, когда кровь говорит громче разума, а желание заглушает осторожность.

Ашот Гургенович заглянул в серверную ближе к обеду — заглянул вместе со своим животом, который, как всегда, опережал его на полшага, как авангард армии гедонизма. Его лысина блестела под лампами, усы топорщились в разные стороны, в руке дымилась сигара — дорогая, кубинская, с ароматом, который напоминал о восточных базарах и запретных удовольствиях.

— Что хмурый, как мышь на крупу? — он выпустил клуб дыма в потолок, и дым этот завис под лампой, подсвеченный зелёными огоньками серверов. — Коньячку? С утра — самое то для прояснения мыслей. Проверено поколениями.

— Нет, спасибо. Работаю.

— Работает он. — Ашот хитро прищурился, и его глаза-маслины блеснули в полумраке серверной. — Я тут слухи слышал. Будто ты в ординаторской в ночь банкета не один спал. А с кем — никто не знает. Но догадки строят. Женщины у нас — они как радары. Всё видят, всё знают. Даже то, чего не было. А уж то, что было — тем более. У них на такие вещи нюх, как у собак на сахарную косточку.

— Какие слухи? — Денис поднял голову, и сердце пропустило удар, потом ещё один.

— Разные. — Ашот улыбнулся в усы, и его золотой зуб сверкнул в полумраке, как намёк на то, что не все сокровища спрятаны в сейфах. — Но ты не бойся. В этой больнице тайны хранить умеют. Кроме одной. Но это уже другая история. И поверь мне — не самая весёлая.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах коньяка и дорогого табака — запах, который ещё долго висел в воздухе, смешиваясь с ароматом перегретого пластика. Денис остался сидеть в полном недоумении, глядя на дверь, за которой только что скрылся Ашот. Какая ещё история? Какая тайна? И почему все в этой больнице говорят загадками, намёками, полунамёками, оставляя его в дураках?

---

К вечеру Денис принял решение. Он пойдёт к Лере. Не только потому, что она позвала — потому что она была единственной зацепкой. Если А.Д. ведёт его в рентген-кабинет, значит, там что-то есть. Кто-то есть. Может быть, сама Лера и есть А.Д. — просто она не хочет признаваться прямо. Или она что-то знает о настоящей А.Д. В любом случае — это след. Единственный след, который у него есть. И глупо было бы им не воспользоваться.

Он поймал себя на том, что эта логика ему удобна. Слишком удобна. Он хотел пойти к Лере — и нашёл рациональное объяснение этому желанию. «Я делаю это ради расследования», — сказал он себе и почти поверил.

В девятнадцать ноль-ноль Денис стоял у двери рентген-кабинета.

Он переоделся — снял рабочий халат, остался в рубашке и джинсах. Рубашку на этот раз застегнул правильно — сказалось волнение. В руке — бутылка красного вина, купленная в магазине напротив. «На всякий случай», — сказал он себе, хотя прекрасно знал, для какого именно случая. Случай был именно тот, для которого покупают вино вечером, а не пиво и не коньяк.

Он постучал. Косточки пальцев ударили по дереву — гулко, решительно, как судьба, которая не принимает отказов.

— Войдите. — Голос Леры звучал как приглашение, от которого невозможно отказаться. Как медицинский предписание. Как рецепт на лекарство, которое может вылечить или убить — в зависимости от дозировки.

Она сидела за столом без халата. Шёлковая блузка глубокого винного цвета — в тон его бутылке, совпадение, которое она наверняка оценит, — обтягивала грудь так, что у Дениса на секунду сбилось дыхание. Буквально перехватило горло, и он забыл, как дышать. Юбка-карандаш, туфли на шпильке, губы тронуты тёмной помадой — цвета запёкшейся крови или переспелой вишни. Она была похожа на иллюстрацию из журнала «Плейбой», который случайно попал в медицинскую библиотеку и теперь лежит среди анатомических атласов, смущая студентов-медиков.

— О, с вином, — она улыбнулась, и улыбка эта была как медленный танец, как разлив патоки, как движение коньяка по стенке бокала. — Предусмотрительный мальчик. Садитесь.

Он сел напротив. Лера достала два стакана — не бокалы, не фужеры, а медицинские стеклянные стаканы для анализов, с мерными делениями на боку. Двадцать миллилитров, сорок, шестьдесят, сто. Градуировка интимности.

— Уж извините, — усмехнулась она, заметив его взгляд, — хрусталя не держим. Но вино из них такое же вкусное. Почти. Мерные деления придают особый шарм. Знаете, это дисциплинирует — всегда видишь, сколько выпил. Никаких иллюзий. Никаких «я выпил всего бокал». Сразу видно: шестьдесят миллилитров. Двести сорок калорий. И никакого самообмана.

Она разлила вино. Плеснула щедро, не жалея — до отметки «60». Каберне цвета бычьей крови заколыхалось в стеклянных стаканах, оставляя маслянистые дорожки на стенках — длинные, вязкие, как время, которое тянется, когда ждёшь чего-то неизбежного.

— За что пьём? — спросил Денис. Голос прозвучал хрипло, как будто он только что проснулся.

— За разгадки. И за загадки. Они делают жизнь интереснее. Без них — скука смертная. Без них мы все — просто медицинские карты, которые заполняются от рождения до смерти без единого приключения. А с ними — хотя бы есть повод просыпаться по утрам.

Выпили. Вино было хорошее — терпкое, с ягодным послевкусием и долгим, бархатным финишем. Оно прокатилось по языку, обожгло нёбо и провалилось в желудок тёплой волной. Лера смотрела на него поверх стакана, и в её тёмных глазах плясали те самые адские огоньки, которые обещали рай и ад одновременно — и не обещали сообщить заранее, в каком порядке они последуют. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается и разжимается, как пульсирует кровь в висках — тук-тук-тук, как немеет язык, как ладони становятся влажными.

— Итак, Денис. — Она поставила стакан на стол, и стекло стукнуло о дерево с глухим, окончательным звуком. — Что вы ищете в рентген-кабинете? Кроме кабелей? Кроме помех? Кроме всего того, что вы придумали в качестве оправдания, пока шли по коридору?

— Я... — он помедлил. Правду? Полуправду? Ложь? Он выбрал правду — точнее, ту её часть, которую мог произнести вслух, не чувствуя себя полным идиотом. — Я ищу одну женщину.

— Только одну? — она засмеялась, и смех этот прозвучал резко, гортанно, как крик ночной птицы, как звон разбитого медицинского стекла, как вызов, брошенный тишине. — В больнице, где пятьсот женщин, вы ищете одну? Амбициозно. Глупо. И очень... мило. Мне нравится ваша целеустремлённость. Или это просто одержимость? Мужская одержимость, которая проходит через неделю?

— Эта женщина... особенная.

— Все мы особенные. — Лера перестала смеяться, и лицо её стало серьёзным, почти печальным. Тени легли под глазами, и на мгновение она стала старше, мудрее, уязвимее. — Просто не все это показывают. Некоторые прячутся за серыми костюмами. Некоторые — за очками в роговой оправе. Некоторые — за тишиной. А некоторые — наоборот. Выставляют себя напоказ, чтобы никто не догадался, что внутри — пустота. Что внутри — ничего, кроме желания быть замеченной.

Денис хотел что-то ответить, но она уже встала, обошла стол и села на подлокотник его кресла. Близко. Очень близко. Её бедро касалось его руки — горячее, упругое, живое, и сквозь ткань юбки он чувствовал жар её кожи. От неё пахло духами и ещё чем-то — чем-то животным, первобытным, что пробивалось сквозь дорогой парфюм, как пробивается трава сквозь асфальт, как пробивается правда сквозь ложь.

— Знаете, что я думаю? — сказала она тихо, почти шёпотом, и её дыхание коснулось его уха — горячее, влажное, с привкусом вина и чего-то ещё, что не имело названия. — Я думаю, вы ищете ту, кто была с вами в ординаторской. В ту ночь. Ту, которая не сказала ни слова. Ту, которая исчезла, не представившись. Ту, которая оставила вам только вопросы и, может быть, что-то ещё.

Денис замер. Сердце остановилось, потом забилось втрое быстрее, пытаясь наверстать упущенное, и пульс грохотал в ушах, как барабан.

— Откуда вы...

— Я же говорю: я вижу людей насквозь. — она наклонилась ближе. Её губы оказались в сантиметре от его уха — он чувствовал их тепло, их влажность, их близость, от которой кружилась голова. Она не целовала — она дышала, и это было интимнее любого поцелуя. — Я вижу вас насквозь, Денис Капустин. Все ваши желания. Все ваши страхи. Все ваши тайны. Вы прозрачны, как рентгеновский снимок. Это была не я. Но это не значит, что я не хочу вас.

Она поцеловала его — не в губы, а в шею, туда, где пульсирует вена, где кожа тонкая и беззащитная, где бьётся жизнь, где сонная артерия несёт кровь к мозгу. Лёгкий, дразнящий поцелуй — как обещание, как угроза, как медицинская проба на чувствительность. Денис вздрогнул всем телом — от затылка до пят пробежала дрожь, горячая и холодная одновременно.

— Лера...

— Молчи. — Её губы двинулись выше, к мочке уха, и каждое слово она выдыхала прямо в его кожу. — Ты слишком много думаешь. Это мешает. Мысли — это враги чувств. Сейчас не время для анализа. Сейчас время для... эксперимента.

Её рука легла ему на грудь. Сквозь ткань рубашки он чувствовал жар её ладони — она горела, как печка, как радиатор, как больничная грелка, приложенная к самому сердцу. Потом рука двинулась ниже — медленно, мучительно медленно, расстёгивая пуговицы одну за другой. Методично, как медицинскую процедуру. Как будто она готовила его к операции. Или к вскрытию. Или к чему-то, что было одновременно и тем, и другим.

Денис поймал себя на мысли: «Это неправильно. Я ищу другую. Я должен искать другую. Та, в темноте, — она другая. У неё холодные пальцы. У неё другое дыхание. У неё другая тишина».

Но тело не слушалось. Оно отвечало на прикосновения Леры — отвечало инстинктивно, животно, без оглядки на разум. И в этом разрыве между желанием плоти и верностью призраку было что-то мучительное. И что-то сладкое.

— Ты хочешь знать, была ли это я? — прошептала Лера, и голос её вибрировал где-то у самого его уха, проникая под кожу, как лекарство. — Давай проверим. Устроим... сравнительный анализ. Я покажу тебе всё, что умею. Всё, чему научилась за годы практики. А ты сравнишь. И скажешь — я это была или нет. Идёт?

Она встала. Протянула ему руку. Ладонь была открыта вверх — приглашающий, но требовательный жест. Он взял её — пальцы у Леры были горячие, сухие, настойчивые, требовательные, совсем не такие, как у той, ночной. Та была прохладна и точна. Эта — горяча и ненасытна. Два разных полюса. Два разных мира.

Она повела его в смежную комнату, туда, где стояла кушетка для пациентов — жёсткая, с холодным дерматином, с ремнями фиксации по бокам. Ремни свисали безвольно, напоминая о том, что здесь лечат не только лучами. Над кушеткой висел рентгеновский аппарат — огромный, похожий на инопланетный механизм, на богомола из фантастического фильма, на орудие пытки из антиутопии. В полумраке он казался живым — казалось, он наблюдает за ними своим единственным, циклопьим глазом излучателя.

— Здесь обычно лежат больные, — сказала Лера, улыбаясь, и улыбка её в полумраке была как вспышка молнии — ослепительная и пугающая. — Но сейчас больных нет. Только мы. И никто не придёт. Никто не узнает. Это будет наша маленькая медицинская тайна. Наш маленький эксперимент в закрытой лаборатории.

Она толкнула его на кушетку — не сильно, но решительно, и в этом движении было что-то от врача, который укладывает пациента перед процедурой. Он упал на спину, и холодный дерматин обжёг лопатки даже сквозь рубашку — холод проник под кожу, пробежал по позвоночнику, напомнил о той, другой ночи. Она нависла над ним — блузка уже расстёгнута, грудь в чёрном кружевном бюстгальтере вздымается часто и глубоко, глаза горят тёмным, неутолимым огнём, волосы упали вперёд, обрамляя лицо, как рама обрамляет картину.

— Сравнительный анализ, — повторила она, смакуя каждое слово, как дорогое вино, как последний глоток перед казнью. — Начинаем. Сейчас мы узнаем, та ли я, кого ты ищешь. Или нет. И если нет — что ж, может быть, ты поймёшь, что ошибка иногда бывает приятнее, чем правда.

И прежде чем Денис успел ответить — прежде чем он успел сказать «да», «нет» или что-то ещё, — она начала. И мысль о том, что А.Д. где-то там, в другом конце больницы, смотрит на него невидимыми глазами и, возможно, знает, где он сейчас и с кем, — эта мысль мелькнула и погасла, как лампочка рентгеновского аппарата, выключенного за ненадобностью.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧАСТЬ II

В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ ПРОВОДИТ СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ, УЗНАЁТ КОЕ-ЧТО НОВОЕ О ЖЕНЩИНАХ И ПОЛУЧАЕТ ТРЕТЬЮ ЗАГАДКУ

То, что произошло дальше, было страстным. Очень страстным. Лера была огнём — диким, необузданным, жадным. Она не молчала ни секунды. С того самого момента, как её тело прижалось к его телу, и до последнего, финального содрогания — она комментировала, стонала, вскрикивала, шептала, командовала. Её голос заполнял комнату, как заполняет её свет рентгеновского аппарата — проникая всюду, не оставляя теней, не давая укрыться.

— Вот так, — шептала она, и её дыхание обжигало ему ухо, как горячий компресс. — Нет, не так. Вот так. Медленнее. Быстрее. Ещё. Ещё!

Это был не секс — это был мастер-класс. Или театральная постановка, в которой Лера была и режиссёром, и примой, и суфлёром одновременно. Её тело двигалось как пламя — непредсказуемо, всепожирающе, и Денис чувствовал себя мотыльком, который сам влетел в этот огонь и теперь сгорал в нём, не в силах вырваться. Она была сверху, и её бёдра двигались в том самом ритме, который Денис видел на банкете, — ритме заклинания, ритме публичного совокупления с воздухом, но теперь этот воздух обрёл плоть, и плоть эта принадлежала ему. Потом она оказалась снизу, и её ноги обвились вокруг его поясницы с силой питона, а ногти впились в спину, оставляя красные борозды — как медицинские отметки, как подпись на документе, как автограф, который останется на коже несколько дней. Потом снова сверху, и её грудь раскачивалась перед его лицом, как маятник, гипнотизируя, лишая воли.

Её тело было совершенным инструментом — отлаженным, смазанным, настроенным на все регистры. Она знала, что делать, и делала это виртуозно — с той же уверенностью, с какой ставила диагнозы по рентгеновским снимкам. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — точным. Она знала все эрогенные зоны мужского тела — не потому, что изучала их по учебникам, а потому, что родилась с этим знанием. Или приобрела его в результате долгой, разнообразной, не знающей отказа практики.

Но Денис ловил себя на том, что мыслями он не здесь. Его тело отвечало Лере — исправно, благодарно, даже жадно, — но где-то глубоко внутри, под слоем физических ощущений, работал компаратор. Сравнивал.

Та, в темноте ординаторской, была другой. Та была — тишина. Та была — нежность, скрытая за профессионализмом. Та была — приятие без условий, без слов, без демонстрации. Каждое движение Леры было криком: «Смотри на меня! Восхищайся мной! Помни обо мне!» А та, невидимая, двигалась так, будто не существовало никого, кроме него, Дениса. Будто она растворилась в нём, стала его тенью, его дыханием, его кровью. Будто она не брала, а давала. Не требовала, а служила.

Лера была фейерверком. Ярким, громким, ослепительным, сногсшибательным. В её страсти была театральность — тот особый, почти оперный размах, который требует зрителей и аплодисментов. А та, ночная, была — глубокая вода. Тёмная, спокойная, бесконечная. В её страсти была жертвенность — та особая, почти религиозная жертвенность, которая превращает физиологию в литургию, а тело — в алтарь.

И ещё — пальцы. У Леры они были горячие — почти обжигающие, как медицинская грелка, как компресс, как утюг, забытый на ткани. А у той — прохладные, сухие, удивительно точные. Лера касалась так, будто заявляла права на его тело: «Это моё. И это моё. И это тоже моё». А та — так, будто брала на себя ответственность за его наслаждение. Будто подписывала невидимый контракт, по которому обязалась доставить ему рай — и выполнила обязательства в полном объёме.

Этот контраст сказал Денису больше, чем все записки фиолетовыми чернилами. Этот контраст был ответом, который он искал. Не Лера. Определённо не Лера. Но он уже знал это до того, как она спросила.

Когда всё закончилось, Лера лежала рядом, тяжело дыша, и курила, пуская дым в потолок — серые, ленивые кольца, которые поднимались к лампам и таяли, как невысказанные слова. На её груди — той самой, третьего размера, упругой и наглой — блестели капельки пота, как утренняя роса на двух холмах, как слёзы, которые она никогда не прольёт. Её кожа пахла солью, духами и удовлетворением — терпким, животным, почти агрессивным запахом. Она смотрела в потолок, и в её глазах плясали отблески уличных фонарей, пробивающиеся сквозь жалюзи, — жёлтые, дрожащие, похожие на свечи в пустом храме.

— Ну что? — спросила она, не поворачивая головы. Голос звучал ровно, но в самой этой ровности было что-то напряжённое — как в натянутой струне, которая ещё не звенит, но вот-вот зазвенит. — Я прошла тест? Я та, кого ты ищешь? Или будем повторять до тех пор, пока результат не станет положительным?

— Вы... это было... невероятно. Правда невероятно. — Слова были жалкими, но искренними. Он не знал, как сказать правду, не причинив боли.

— Я не об этом. — она повернулась, оперлась на локоть, и её тёмные глаза встретились с его глазами. В них больше не было огня. Было что-то другое — трезвое, оценивающее, почти клиническое. Взгляд врача, который только что поставил диагноз и теперь решает, как сообщить его пациенту: сразу или подготовить. — Я была той, кого ты ищешь? Я — твоя таинственная незнакомка из ординаторской? Та самая, которая не сказала ни слова и оставила тебя с вопросами?

Денис помолчал. Врать он не умел — ложь застревала у него в горле, как рыбья кость, и рвалась наружу вместе с предательским румянцем. Лера это видела. Лера всё видела.

— Нет, — сказал он честно. — Не вы.

Лера затянулась. Огонёк сигареты осветил её лицо — хищное, красивое, на мгновение беззащитное, и в этом кратком отсвете Денис увидел то, чего не замечал раньше: мелкие морщинки вокруг глаз, едва заметные, но красноречивые. Следы опыта. Следы разочарований. Медленно выпустила дым через нос, и две струйки дыма, как два призрачных пальца, потянулись к потолку, переплетаясь, как влюблённые, которым не суждено быть вместе.

— Я так и знала, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что это спокойствие звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты спал со мной, но думал о ней. Я чувствовала это каждую секунду. Каждое твоё прикосновение было адресовано не мне. Каждый твой стон принадлежал ей. Знаешь, это чертовски унизительно. Лежать под мужчиной и понимать, что ты для него — всего лишь лабораторный образец. Контрольная группа. Материал для сравнения. Но я сама напросилась. Сама предложила этот дурацкий тест. Так что винить мне некого. Кроме себя и своей самонадеянности.