Полная версия
Анонимный донор
Сережа Солнышкин
Анонимный донор
Пролог
В КОТОРОМ ЧИТАТЕЛЬ ВДЫХАЕТ ВОЗДУХ БОЛЬНИЦЫ И ЗНАКОМИТСЯ С ТЕМИ, КТО В НЕЙ ОБИТАЕТ
Инфекционная больница 13 пахнет плотью. Плотью, которую моют, режут, перевязывают, исследуют. Плотью, которая потеет под казёнными простынями и вздрагивает от прикосновения холодных пальцев в резиновых перчатках. Но не только этим. К запаху хлорки и лекарств примешивается нечто иное — аромат желания, запертого в герметичные боксы, закатанного под крышки стерилизаторов, спрятанного в складки накрахмаленных халатов. Аромат, который не вытравить никаким дезодорантом.
Здесь каждый коридор — кишка, по которой течёт жизнь этого странного организма. Здесь лампы дневного света гудят низко и монотонно, как ласка, длящаяся слишком долго и не доходящая до финала. Здесь воздух густой от невысказанных слов, непролитых слёз и несостоявшихся объятий. А ещё — от сплетен. Сплетни здесь заменяют систему вентиляции: они циркулируют, обновляются, проникают в каждую щель. И, как любая сплетня, они часто указывают не на тех.
И поверх всего этого — поверх гула ламп, поверх грохота каталок, поверх приглушённого смеха из ординаторских — звучит один и тот же звук. Сухой треск клавиатуры из приёмной главврача. Быстрый, ритмичный, как сердцебиение. Как будто кто-то всё время печатает — и не может остановиться.
В этом замкнутом мире, оторванном от большой земли, как круизный лайнер, навсегда бросивший якорь, зреет не просто интрига — зреет плод, налитый тёмным, запретным соком. И когда он лопнет, брызги попадут на каждого. Но прежде — знакомство с теми, кто вкусит этот плод первыми.
---
ДЕНИС КАПУСТИН, 29 лет, программист
Мальчик, который вырос, но так и не научился застёгивать рубашку правильно. Тёмные волосы вечно взъерошены — то ли после сна, то ли после чьих-то пальцев. Карие глаза щурятся, высматривая в женщинах ту самую тайну, которую он мечтает разгадывать медленно, слой за слоем, как раздевают — не торопясь, смакуя каждый оттенок кожи. Поджарое тело под мятой футболкой — не атлета, но хищника, который ещё не знает, что он хищник. Имел женщин. Считает, что познал их. Глупец. Он смотрит сквозь одних и видит насквозь других, даже не подозревая, что главная загадка этой больницы, возможно, находится ближе, чем ему кажется. Но он привык искать яркое, а не настоящее. И в этом его главная ошибка.
---
АШОТ ГУРГЕНОВИЧ, 48 лет, начальник снабжения
Человек, чей живот появляется в дверном проёме за секунду до него самого. Его тело — храм гедонизма, и в этом храме круглосуточная служба. Живот, круглый и тугой, как барабан, на котором хочется сыграть ритм ночи. Лысина блестит, как шёлковое бельё, случайно выглянувшее из-под одежды. Двигается с неожиданной для такой туши грацией — есть в этом что-то от восточного танца, от томного покачивания бёдер. Его пальцы-сардельки нежно касаются коньячного бокала, сигары, женского плеча — всего, что обещает удовольствие. Женат, но брак для него — как обручальное кольцо для банщика: снимается при входе. Знает толк в утехах. Говорят, в его кабинете есть диван. Говорят, он скрипит. Говорят, по делу. И по самым разным делам — от поставок градусников до поставок удовольствия. Женщина-анестезия: он обезболивает их одиночество. И они благодарны ему — каждая по-своему.
---
ГЛЕБ АРКАДЬЕВИЧ СТРОГОВ, 58 лет, главный врач
Мужчина, созданный из мрамора и воли. Метр девяносто подавляющей мужественности, упакованной в строгий костюм. Плечи — платяной шкаф, в котором хочется запереться и забыть о мире. Руки — сухие, горячие, с длинными пальцами хирурга, который знает, как касаться не только скальпеля. Серые глаза смотрят холодно, но именно этот холод заставляет некоторых женщин мечтать о том, чтобы их согрели этим взглядом. Женат, но жена — бледная акварель на периферии его жизни. Живёт больницей. И его страсть к порядку столь же сильна, как у других — страсть к беспорядку в постели. Возможно, сильнее. Боится только одного — проверки из министерства. И, возможно, ещё кое-чего. Но об этом молчат даже стены его кабинета, обитые дубовыми панелями. И его секретарь. Которая не молчит, а просто не говорит.
---
ТАМАРА, 36 лет, секретарь главного врача
Сухарь. Функция. Приложение к телефону главного врача. Серый костюм, которому место в музее скуки. Очки в тяжёлой оправе, за которыми не видно ни проблеска жизни. Волосы стянуты в узел, затянутый с такой силой, что кажется — вместе с волосами стянуты и все её желания. Голос сухой, как прошлогодний гербарий. Отвечает на звонки. Подшивает папки. Ставит печати. Существует в режиме «вкл/выкл». Никто не замечает, когда она приходит. Никто не замечает, когда уходит. И никто — никогда — не замечал, что под серым, мешковатым пиджаком у неё шёлковая блузка цвета слоновой кости. Потому что никто не давал себе труда посмотреть. Идеальный винтик. Идеальная тень. Идеальное ничто. Единственная странность — её руки. Никто не смотрит на её руки. А зря. Иногда, когда она думает, что за ней не наблюдают, её пальцы — длинные, с безупречным маникюром — двигаются по клавиатуре с отточенной, почти музыкальной точностью. Как будто она играет на невидимом инструменте. Как будто под серым сукном её души звучит симфония, которую никто никогда не услышит. И в эту секунду кажется: она печатает не приказы, а нечто иное. Но это лишь догадка. Лишь тень догадки. Женщина-плацебо: все уверены, что она бесполезна, что она — просто мел в красивой упаковке. Но тот, кто примет её всерьёз, обнаружит, что исцелён.
Но не спешите ставить крест. Самые тихие воды скрывают самые глубокие омуты. Самые незаметные женщины скрывают самые жаркие вулканы. И когда этот вулкан проснётся — а он проснётся, — мало не покажется никому. Впрочем, это можно сказать о многих в этой больнице. О буфетчице, что плачет по ночам в подушку. О патологоанатоме, что слушает тяжёлый металл и видит в смерти больше красоты, чем в жизни. О практикантке, что боится всего — но больше всего боится того, что ждёт её в конце коридора. Каждая из них — спящий вулкан. Вопрос лишь в том, какой проснется первым.
---
РАИСА ЗАХАРОВНА, 44 года, старшая медсестра
Её грудь — не соблазн, а орудие устрашения. Четвёртый размер, закованный в броню медицинского халата, как в латы. Эта грудь не вздымается от страсти — она колышется от гнева. Бёдра — тараны. Руки способны удержать рожающую женщину, падающий шкаф и двух санитаров одновременно. Голос проникает под кожу и резонирует в костях. Даже пациенты в коме, говорят, вздрагивают, когда она проходит мимо. Боится только Строгова. При нём её броня даёт микротрещину. В эти моменты она почти женщина. Почти. И это «почти» она носит в себе, как яд. Женщина-симптом: она указывает на болезнь, но не лечит её.
---
ЭДУАРД БОРИСОВИЧ, 41 год, начальник отдела практики
Мужчина, который одевается не для того, чтобы скрыть тело, а чтобы подарить его, как драгоценность в изысканной упаковке. Высокий, изящный, с балетной осанкой и пальцами пианиста — длинными, ухоженными, с идеальным маникюром. Его движения текучи, как расплавленный шоколад. Его улыбка обещает то, о чём не говорят вслух в присутствии дам, но думают постоянно. Холост. Живёт один. Его личная жизнь — герметично закрытая шкатулка, к которой никто не может подобрать ключ. Но его взгляд, устремлённый на Дениса, задерживается на долю секунды дольше, чем следует. И в этой доле секунды — целая симфония невысказанных возможностей. Возможностей, о которых Денис предпочёл бы не знать. Но узнает. О, обязательно узнает. Мужчина-диагноз: он видит патологию там, где другие видят норму. И иногда ему кажется, что его собственная патология — в том, что он не такой, как все.
---
ЗИНАИДА ЛЬВОВНА, 60 лет, старшая буфетчица
Когда-то её тело знало ласки. Теперь оно знает только рецепты. Но не дайте этой бабушкиной внешности обмануть вас. Маленькая, уютная, с грудью, которая когда-то манила, а теперь просто удобно лежит на животике, как две забытые булочки. Её голос — тёплое молоко с мёдом и капелькой коньяка, который она добавляет только избранным. Знает всё обо всех. Её буфет — исповедальня. К ней приходят не за пирожками. Приходят излить душу. И она принимает эти излияния, как принимала когда-то совсем иные. Молчит. Кроме как с кошкой. Кошка знает всё. Кошка — единственное существо в больнице, которое видело Зинаиду Львовну в шёлковом пеньюаре. Кошка не осуждает. Кошка вообще многое видела. И если бы кошки умели говорить — о, какие бы имена она назвала. И какие бы детали: белый платок с голубой незабудкой, оставленный на тумбочке в ординаторской; паузу перед тем, как погасить свет; дрожь в пальцах, поправляющих очки. Но кошки молчат. И Зинаида Львовна молчит. Женщина-рецепт: она знает лекарство от каждого недуга, но своё — забыла.
---
ЛЕРА, 35 лет, врач-эпидемиолог
Женщина-пожар. Женщина-тайфун. Женщина-инфекция. Она проникает в кровь быстрее, чем любой возбудитель, и вызывает лихорадку, от которой нет лекарства. Женщина, которая вошла бы в горящий дом, чтобы спасти не ребёнка, а мужчину, которого она ещё не успела соблазнить. Брюнетка с каре до плеч и глазами, в которых пляшут черти, сатиры и все демоны похоти разом. Грудь — упругая, наглая, всегда в белье от кутюр, которое она носит как боевой раскрас. Бёдра — две волны, накатывающие на берег мужского самообладания. Её смех — резкий, гортанный, как крик ночной птицы. Была замужем. Муж сбежал, прихрамывая и оглядываясь. Она — стихийное бедствие, замаскированное под врача. В постели — ураган пятой категории, после которого выжившие пишут мемуары. Но самое опасное в ней — она не умеет молчать. Совсем. Даже когда нужно. Особенно когда нужно.
---
ВЕРОНИКА, 30 лет, патологоанатом
Смерть ей к лицу. Худая, почти бесплотная, в чёрном с головы до пят. Чёрная чёлка закрывает лоб, оставляя открытыми тёмные провалы глаз — глубоких, как могилы, которые она изучает с профессиональным интересом. Грудь маленькая, мальчишеская, но именно эта андрогинность сводит с ума некоторых мужчин, уставших от изобилия плоти. Она пахнет формалином и розами — странное сочетание, но ей идёт. Её пальцы, тонкие и бледные, знают прикосновения, от которых живые бледнеют, а мёртвые, кажется, краснеют. Слушает тяжёлый металл. Говорит, что работа — лучший муж: не храпит, не требует ужина и всегда холоден, как она любит. Но по ночам в её подвале горит свет. И не только из-за работы. У мёртвых есть свои секреты. У Вероники — свои. Женщина-патология: она ищет причину смерти — и иногда находит её там, где другие видят только жизнь.
---
АЛЁНА, 25 лет, лаборантка клинической лаборатории
Нежный росток, пробившийся сквозь асфальт больничного цинизма. Русые волосы мягкие, как детство. Серые глаза с длинными ресницами, трепещущими при каждом смущении. А смущается она часто — почти постоянно, как будто весь мир состоит из вещей, которые вгоняют её в краску. Её грудь — две маленькие чайные чашки, которые так и хочется согреть в ладонях. Талия тонкая, словно созданная для того, чтобы её обхватывали. Говорит тихо, почти шёпотом, и этот шёпот действует на мужчин сильнее, чем стоны других. Пахнет йодом и ромашкой — запах невинности, который пьянит сильнее любых духов. Верит в любовь. Не просто верит — ждёт её, как ждут первого причастия, с трепетом и ужасом. И однажды она её получит. Просто не от того, от кого ждала. Женщина-симптом: её румянец — как сыпь, которая выдает скрытую болезнь.
---
СВЕТОЧКА, 28 лет, процедурная медсестра
Ходячий праздник для глаз и искушение для рук. Крашеная блондинка с химией, которая держится на честном слове и дорогом шампуне. Грудь — третий размер, два весёлых мячика, живущих собственной жизнью под медицинской униформой. При ходьбе они подпрыгивают, заставляя пациентов забывать о диагнозах, а врачей — о клятве Гиппократа. Глаза голубые, с поволокой лёгкой глупости, которая не отталкивает, а манит. Замужем за дальнобойщиком. Он в рейсах. Она — в поиске. И находит. Всегда находит то, что ей не дарит муж: комплименты, подарки и долгие, томительные ночи в комнате отдыха после отбоя. Её любимый аромат — «Шанель 5». И, как выяснится, не только аромат она готова принимать с благодарностью. Женщина-доза: она отмеряет удовольствие порциями — и никогда не ошибается в дозировке.
---
СВЕТЛАНА, 38 лет, буфетчица
Вдова, чьё тело помнит ласки и требует продолжения банкета. Грудь четвёртого размера — два голубя под тканью блузки, которые воркуют о чём-то своём, запретном. Бёдра — пышные, зрелые, как августовские груши, истекающие сладким соком. Лицо румяное, приятное, с выражением вечной скромницы. Юбка ниже колена, кофта под горло — броня добродетели. Но под этой бронёй бушует вулкан, который она усмиряет по ночам собственными руками. Считает, что порядочная женщина не должна делать некоторые вещи. Поэтому делает их в одиночестве, со слезами на глазах и дрожью в бёдрах. И мечтает. О, как она мечтает. И однажды её мечта почти сбудется. Почти — потому что она окажется не той, кого ищут. Женщина-анамнез: она хранит память о прошлом — и это прошлое не даёт ей жить настоящим.
---
ГАЛИНА ПЕТРОВНА, 45 лет, повариха
Королева котлов и повелительница разделочных досок. Её грудь пятого размера — два арбуза, налитых августовским солнцем. Они покоятся на животе, как на прилавке, и колышутся при каждом движении венчиком. Руки сильные, в муке и масле, пахнут тестом и корицей. Эти руки могут замесить тесто на сто пирожков и скрутить в бараний рог мужа-сантехника. Готовит так, что пациенты симулируют рецидивы. Готовит так, что один старик отказался от выписки, сказав: «Лучше умереть сытым здесь, чем голодным дома». Замужем. Трое детей. И невероятная, животная харизма, которая заставляет мужчин ронять вилки в столовой. А некоторых — и не только вилки. Но её сердце принадлежит доставщику продуктов. И это дорого ей обходится. Женщина-терапия: она лечит голод — но не может вылечить свой собственный.
---
РУСТАМ, 30 лет, доставщик продуктов
Южный ветер в коридорах северной больницы. Жилистый, смуглый, с усами, которые пахнут табаком и мятой. Его глаза — два тёмных омута, в которых ничего не отражается, но всё тонет. Привозит продукты на рассвете, когда больница ещё спит и только ночные дежурные медсёстры томно смотрят в окна. По-русски говорит с акцентом, от которого у женщин слабеют колени. Смотрит так, будто раздевает. Молчит так, будто обещает. Его золотой зуб сверкает в полумраке, как намёк на то, что не все сокровища спрятаны в сейфах. Знает чёрные ходы. Знает, кто и когда выходит через них. Знает, что говорит на своём языке такие вещи, от которых его любовница покраснела бы, если бы понимала. Но она не понимает. И это его забавляет. О, как забавляет. Мужчина-доза: он отмеряет страсть граммами — и никогда не даёт больше, чем нужно.
---
КАТЯ, 21 год, практикантка
Детёныш, заблудившийся в джунглях инфекционной больницы. Маленькая, с ладной девичьей фигуркой, которая ещё не знает, что с ней делать. Грудь первого размера — две робкие почки, готовые распуститься от первого тёплого прикосновения. Глаза голубые, испуганные, как у лани, которая слышит выстрел, но ещё не видит охотника. Смеётся часто и не к месту — нервное. Носит розовые кроксы, которые сводят с ума Раису Захаровну. Боится пациентов. Боится врачей. Боится всего. Но самый большой её страх — тот, о котором она пока не догадывается. Тот, что ждёт её в конце коридора, за дверью с табличкой «Вход воспрещён». Впрочем, её ангел-хранитель — женщина с фиолетовыми чернилами — позаботится о том, чтобы этот страх никогда не стал реальностью. Женщина-вакцина: она ещё не знает болезни, но уже готова к ней. Почти.
---
Все они здесь. Все на своих местах.
Расставлены, как фигуры на шахматной доске.
Игра вот-вот начнётся.
И первый ход сделает тот, кого не замечают.
А таких в этой больнице — больше, чем кажется.
Потому что невидимость — это не отсутствие.
Это особая форма присутствия.
Самая опасная.
Самая непредсказуемая.
Самая... незабываемая.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧАСТЬ I
В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ УСТРАИВАЕТСЯ В БОЛЬНИЦУ И ОТКРЫВАЕТ ДЛЯ СЕБЯ, ЧТО ЖЕНСКИЙ КОЛЛЕКТИВ — ЭТО ОСОБЫЙ ВИД ДЖУНГЛЕЙ
Если бы Денису Капустину кто-нибудь сказал, что инфекционная больница может стать местом самых эротических переживаний в его жизни, он бы покрутил пальцем у виска. Больница — это боль, запах хлорки, очереди в регистратуру и вечно хмурые врачи. Какая уж тут эротика? Эротика — это шёлк, полумрак, влажные губы и долгие взгляды. А не клизмы и градусники.
Но так он думал до того, как переступил порог инфекционной больницы № 13.
Здание стояло на отшибе — серый бетонный параллелепипед, окружённый чахлыми деревьями и вечной лужей у входа. Лужа была глубокая, тёмная, и в ней отражалось низкое небо — как будто под ногами разверзся вход в другое, влажное измерение, где всё перевёрнуто и всё возможно. Денис на мгновение замер у этой лужи, глядя в неё, и где-то в глубине его сознания шевельнулось смутное, беспричинное беспокойство — как будто он забыл что-то важное, что должен был помнить.
Стоило пройти через проходную, миновать высокий забор с колючей проволокой и строгого охранника, который изучал пропуск так, будто от этого зависела судьба человечества, — и больница открывалась с неожиданной, почти неприличной пышностью.
Она возвышалась посреди океана зелени — запущенного, но по-своему величественного больничного парка, — как огромный круизный лайнер, что навсегда бросил якорь вдали от большой земли. Многоэтажный, со своими палубами-этажами, переходами-трапами и иллюминаторами окон, за которыми шла своя, скрытая от посторонних глаз жизнь. Где-то на втором этаже хлопнула оконная рама, и ветер донёс обрывок женского смеха — гортанного, низкого, — который тут же оборвался, словно захлопнули дверь. Здесь, в этом замкнутом мире, люди жили по собственным законам — со своими страстями, интригами и тайнами, которые никогда не покидали пределов этого ковчега.
Внутри пахло медициной — спирт, хлорка, и ещё что-то неуловимое, от чего щекотало в носу и тревожно, сладко сжималось сердце. Что-то, что напоминало о близости обнажённых тел под больничными рубашками, о жарком шёпоте в палатах после отбоя, о тайных прикосновениях в процедурных кабинетах при выключенном свете. Коридоры были длинными, как жизненный путь, и такими же запутанными. Лампы дневного света мерцали с тихим, комариным жужжанием, и тени на стенах жили своей собственной, не зависящей от людей жизнью — они сплетались в объятия, расходились, сливались вновь, словно репетировали то, на что живые пока не решались. Под подошвами его ботинок линолеум отзывался глухим, вязким эхом, и звук этот был похож на удары сердца — размеренный, влажный, затягивающий.
В отделе кадров ему выдали пропуск, халат и направление к главврачу. Кабинет Строгова находился на четвёртом этаже. Когда Денис вошёл, главврач сидел за массивным столом и напоминал памятник самому себе — гранитное лицо, мраморные плечи, глаза-ртуть, в которых не отражалось ничего, кроме собственной воли.
— Капустин? — прогудел он голосом, который, казалось, рождался где-то в недрах его грудной клетки и долго блуждал по коридорам лёгких, прежде чем выйти наружу. — Программист. Садитесь.
Денис сел. Стул был жёсткий, неудобный, словно специально созданный для того, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно и не задерживался дольше необходимого. Обивка была холодной даже сквозь ткань брюк — этот холод пробрался под кожу и остался там на весь день, как маленькое напоминание о том, что он здесь чужой.
— Значит так, — Строгов откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом, издав звук, похожий на сдавленный стон. — Больница у нас специфическая. Пятьсот сотрудников. Из них мужчин — десять. С вами — одиннадцать. Остальные — женщины. Понимаете, что это значит?
— Понимаю, — сказал Денис, хотя на самом деле не понимал ничего. Он никогда не работал в женском коллективе. Ему казалось, что это будет похоже на гарем из восточных сказок: шёлк, благовония, покорные взгляды.
— Ни черта вы не понимаете, — усмехнулся Строгов, и его серые глаза на мгновение стали похожи на два озерца ртути — холодные и текучие. — Женский коллектив — это вам не серверная. Там свои протоколы. Свои вирусы. Свои способы взлома. Они тихие. Как мыши. Пока не почувствуют слабину. А когда почувствуют — съедят с потрохами. Вы парень молодой, кровь горячая. Но вы для них — свежее мясо. Помните об этом. Будьте осторожны. И да — завтра у нас День основания. Явка обязательна. Познакомитесь с коллективом. В неформальной обстановке. Возможно, слишком неформальной.
— Я же ещё никого не знаю...
— Вот и узнаете. Сразу всех.
Когда Денис выходил из кабинета, ему показалось, что Строгов едва заметно улыбнулся — уголком рта, почти неуловимо. Но, возможно, это была лишь игра теней от настольной лампы.
В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидела секретарша. Женщина лет сорока, а то и более, в сером, мешковатом костюме, который стирал любые намёки на фигуру — как ластиком прошлись по карандашному наброску обнажённой натуры. Тяжёлые очки в роговой оправе закрывали пол-лица. Русые с проседью волосы были собраны в тугой, болезненный пучок, от которого, казалось, натягивалась кожа на висках. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. Даже не шелохнулась. Её пальцы бегали по клавиатуре с сухим, как осенние листья, треском.
Денис хотел поздороваться, но возникло странное чувство — как будто обращаться к ней так же нелепо, как заговорить с книжным шкафом. Как будто её здесь нет. Или как будто её нет нигде. Она была как предмет обстановки — функциональный, безличный, лишённый пола и возраста. Он одёрнул себя и вышел, чувствуя смутную неловкость, за которую не мог найти объяснения. Уже в коридоре он поймал себя на странной мысли: он не смог бы описать ни одну черту её лица, кроме очков. Вся она была — отсутствие. Но почему-то именно это отсутствие засело в памяти острее, чем иное присутствие.
---
Остаток дня прошёл в суете. Денис осваивался в серверной — небольшой комнате без окон, заставленной гудящими машинами. Здесь пахло перегретым пластиком и пылью. Но ему здесь нравилось. Тихо. Никто не трогает. Только серверы гудят, как пчёлы в улье, и мигают зелёными огоньками, словно глаза неведомых существ, наблюдающих за ним из темноты. Этот механический гул проходил сквозь тело мягкой, низкочастотной вибрацией — Денис чувствовал его животом, грудью, костями. Как будто здание дышало, и его дыхание было ритмичным, машинным, безразличным ко всему живому.
Периодически заглядывали медсёстры — то принтер не работает, то компьютер завис. Он чинил, а сам смотрел на них. Женщины. Везде женщины. Молодые, пожилые, красивые, обычные, толстые, худые. Калейдоскоп плоти, упакованной в белые, зелёные и голубые халаты. От этого разнообразия кружилась голова, и Денис чувствовал себя как ребёнок в кондитерской, которому сказали: «Смотри сколько угодно, но руками не трогать». Но руки уже тянулись — не к женщинам, нет, просто в воздух, будто пытаясь ухватить это мелькание, эту плотность, эту недоступность.
Алёна из лаборатории заглянула попросить картридж. Тоненькая, русые волосы, серые глаза с длинными ресницами, которые трепетали при каждом слове. Грудь второго размера — две маленькие чайные чашки, деликатно очерченные под блузкой. Денис засмотрелся. Не просто засмотрелся — он уставился, забыв обо всём, как мальчишка, впервые увидевший женское тело. Она заметила и покраснела — медленно, мучительно, как будто краска заливала её слоями: сначала щёки, потом шея, потом ключицы, а потом — он готов был поклясться — румянец спустился ниже, под воротник блузки, к груди, которую он только что разглядывал. Она убежала, забыв картридж. Её шаги — частые, сбивчивые — ещё несколько секунд звучали в коридоре, и в их ритме было что-то похожее на испуганное сердцебиение. А он остался стоять с этим картриджем в руках, чувствуя себя дураком и завоевателем одновременно.
