Анонимный донор

Лера-эпидемиолог прошла мимо серверной, даже не заглянув. Но она прошла так, что воздух в коридоре сдвинулся и ещё долго не мог успокоиться. Третий размер, бёдра — как у богини плодородия, высеченной из тёплого мрамора. От неё пахло дорогими духами — восточными, пряными, с нотой мускуса, которая обещала то, о чём приличные люди не говорят вслух. Каблуки её туфель выбивали по линолеуму дробь — чёткую, уверенную, как азбука Морзе, и эта дробь отдавалась у Дениса где-то в основании позвоночника. Она не заглянула — она прошествовала, как крейсер под всеми парусами, и воздух после неё ещё долго дрожал, сохраняя тепло её тела. Денис поймал себя на том, что принюхивается к этому следу, как пёс. И тут же устыдился. Но запах остался в ноздрях на весь день, и от него было трудно избавиться.

Катя-практикантка заблудилась и попала в серверную случайно. Первый размер, розовые кроксы, глаза по пять копеек. От неё пахло жвачкой, страхом и чем-то ещё — тем особым запахом юности, который невозможно воспроизвести никакими духами. «Ой, извините!» — пискнула она и исчезла, оставив после себя только эхо своего испуга и лёгкий аромат клубничной жвачки. Её кроксы смешно проскрипели по линолеуму, и этот звук ещё долго стоял в ушах — трогательный и нелепый.

К концу дня Денис чувствовал себя как на выставке женщин. Или в зоопарке, где он — единственный самец в вольере. Мысль была одновременно волнующей и пугающей. Он поймал себя на том, что начинает классифицировать женщин по размерам груди, как бабочек по размаху крыльев, и тут же устыдился этого. Но продолжал классифицировать. И под этим стыдом — тёплым, как подогретый коньяк, — зрело нечто иное. Предвкушение. Острое, почти болезненное, как голод, который не утолить едой.

---

Пятница. День основания больницы.

К пяти вечера официальная часть завершилась — Строгов зачитал приветствие сухим, командирским голосом, вручили грамоты, похлопали. Кто-то даже прослезился — но, скорее всего, от скуки. А к шести столовая превратилась в банкетный зал.

Столы ломились от еды. Пирожки Галины Петровны лежали горками, как груди великанши, присыпанные мукой. Соленья лоснились маслянистыми боками. Холодец дрожал при каждом шаге, как живой, и в его прозрачной глубине застыли веточки укропа — словно водоросли на дне янтарного моря. Ашот Гургенович лично руководил сервировкой. Его лысина блестела под лампами, как отполированное яблоко, живот колыхался при каждом шаге, но двигался он с грацией парохода — медленно и величественно, обходя препятствия с тем особым чутьём, которое свойственно только очень полным людям и очень опытным любовникам.

— Э, новенький! — загудел он, завидев Дениса, и его баритон прокатился по столовой, как тёплая волна. — Капустин, да? Садись, садись! У нас без формальностей. У нас — как в семье. Только лучше. Потому что в семье жена, а здесь — коньяк!

Он плеснул Денису в стакан янтарной, маслянистой жидкости. Коньяк пах дубом, ванилью и ещё чем-то неуловимым — может быть, корицей, может быть, тайной, может быть, обещанием. Капля скатилась по стенке стакана медленно, как слеза по щеке.

— За что пьём? — спросил Денис, уже предчувствуя ответ.

— За то, чтобы наши женщины были такими же сладкими, как этот коньяк, а наши мужчины — такими же крепкими!

Выпили. Коньяк обжёг горло и провалился в желудок тёплым, бархатным комком, от которого по всему телу разлилось приятное, чуть ленивое тепло. Стекло стакана, тёплое от руки, казалось живым на ощупь.

Женщины рассаживались за столами. Денис оглядел зал. Это было похоже на оживший каталог женских типов — или на гарем какого-то восточного владыки, который собирал свою коллекцию по принципу «все разные, но все прекрасны». Блондинки, брюнетки, рыжие. Молодые и зрелые. Стройные, как кипарисы, и пышные, как сдобные булки. Грудь всех размеров — от скромного первого, трогательного в своей беззащитности, до монументального пятого, который вызывал не столько вожделение, сколько почтительный трепет — колыхалась, вздымалась, притягивала взгляд. От смешения духов, пудры и разгорячённых тел воздух стал плотным, почти осязаемым — казалось, его можно резать ножом или пить, как густой ликёр.

Лера сидела напротив. Она была в облегающем платье цвета воронова крыла, которое подчёркивало всё, что можно подчеркнуть, и даже то, что, казалось бы, подчеркнуть невозможно. Ткань обтягивала её бёдра с нежностью любовника, а вырез спереди открывал ровно столько, чтобы мужское воображение дорисовало остальное — и дорисовало с лихвой. Она поймала взгляд Дениса и улыбнулась — медленно, как будто смакуя его смущение, как дорогое вино. В её тёмных глазах горел тот самый адский огонёк, который обещал рай и ад одновременно, причём в неопределённой последовательности.

Алёна сидела в углу, в скромной блузке, застёгнутой на все пуговицы — на все до единой, словно она готовилась к обороне крепости. Она тоже смотрела на Дениса — украдкой, исподтишка, короткими перебежками взгляда. Но когда он повернулся — тут же отвела глаза и покраснела. Её пальцы нервно теребили салфетку, скручивая её в жгут, разрывая на мелкие клочки, и в этом движении было что-то до болезненности интимное — как будто она ласкала не салфетку, а кого-то, кого боялась ласкать наяву.

Светочка, процедурная медсестра, сидела рядом с кем-то из врачей и смеялась громче всех. Её крашеная блондинистая голова запрокидывалась, открывая шею — белую, беззащитную, созданную для поцелуев. Её грудь при каждом смешке подпрыгивала, как два весёлых зверька, которым не сидится на месте. Мужчины за соседним столом синхронно поворачивали головы на этот смех, как подсолнухи за солнцем.

Эдуард Борисович, начальник отдела практики, произнёс тост — витиеватый, полный двусмысленностей и намёков, которых никто толком не понял. Он говорил о «глубоком проникновении в суть профессии», о «плодотворном обмене опытом» и о «тесных связях между отделами». При этом он смотрел на Дениса. Долго. Слишком долго. Его пальцы — длинные, ухоженные, с безупречным маникюром — поглаживали ножку бокала с такой чувственной нежностью, что Денису стало не по себе. Он почувствовал, как краска приливает к щекам — глупо, по-мальчишески, — и разозлился на себя за это. Но отвести взгляд сразу не смог. Что-то держало его в этой паузе — не страх, не отвращение, а скорее любопытство, смешанное с неловкостью, которой он не мог найти названия. Он отвёл глаза первым, но ещё несколько секунд чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, почти осязаемый, как прикосновение к затылку.

Вероника, патологоанатом, сидела в углу с каменным лицом, потягивая что-то из фляжки. Её чёрная чёлка закрывала пол-лица, но даже в полумраке было видно, что она наблюдает. Не участвует — именно наблюдает. Как энтомолог за бабочками. Или как патологоанатом за ещё живыми людьми. Временами она делала глоток из фляжки и едва заметно усмехалась — сухой, безрадостной усмешкой человека, который знает, чем всё закончится.

— Ещё по одной? — Ашот снова наполнил стакан Дениса, и коньяк заколыхался в нём, как расплавленный топаз.

И пошло-поехало.

---

Коньяк тёк рекой. Женщины смеялись, танцевали, пели. Банкет набирал обороты, и вместе с ним набирало обороты что-то ещё — то особое, пьянящее электричество, которое возникает в закрытых помещениях, когда много разгорячённых тел находятся в тесной близости друг к другу.

Лера поднялась из-за стола и начала танцевать. Сначала на полу, потом на стуле, а потом — на столе. Её бёдра двигались в ритме, который заставлял мужчин и даже женщин забывать о дыхании. Это был не танец — это было заклинание. Её тело извивалось, как змея, загипнотизированная невидимым факиром. Ткань платья натягивалась, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую выпуклость. Денис смотрел, открыв рот, и чувствовал, как внутри него что-то поднимается — горячее, требовательное, совершенно неуправляемое. Ладони вспотели, и он вцепился в край стола, чтобы удержать их — потому что они, казалось, жили собственной жизнью и тянулись к этой танцующей женщине, как к огню. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Это не танец. Это публичное совокупление с воздухом».

Светочка, вдохновлённая примером Леры, тоже пустилась в пляс. Её грудь подпрыгивала с таким энтузиазмом, что казалось — ещё немного, и она вырвется из блузки и продолжит танец самостоятельно. Пожилой врач из терапии смотрел на это с выражением лица человека, который пришёл в музей, а попал на карнавал в Рио-де-Жанейро. Его очки запотели.

Даже Алёна, тихая Алёна, немного расслабилась. После третьего бокала шампанского (который ей настойчиво подливал кто-то из хирургов) она сидела уже не такая прямая, и верхняя пуговица её блузки сама собой расстегнулась, открывая ямочку между ключицами — маленькую, трогательную, как секрет, который она не собиралась рассказывать.

— Нравится? — усмехнулся Ашот, перехватив взгляд Дениса, направленный на танцующую Леру. Его собственная лысина блестела от пота, а глаза хитро поблёскивали. — Лера — она как огонь. Греет, но может и сжечь. Причём сжечь дотла, так что и пепла не соберёшь. Ты с ней поосторожней. Я видел, как она... — он осёкся и многозначительно покачал головой. — Впрочем, не буду портить тебе сюрприз.

Денис хотел переспросить, что значит эта пауза, но Ашот уже отвернулся к своей тарелке, и его лицо стало непроницаемым — как будто он сказал больше, чем следовало, и теперь делал вид, что ничего не говорил. Денис вдруг поймал себя на мысли, что это уже второй человек за день — после Строгова, — который предупреждает его о чём-то, но не договаривает до конца.

---

И тут же — словно в ответ на его мысли — случилось то, что на минуту перекрыло собой и музыку, и смех, и пьяный гул голосов.

В зале вдруг что-то грохнуло, и резкий женский голос — не Лерин, а другой, выше, с истерической нотой, — прокричал:

— Да что вы себе позволяете?! Это моё дело! Моё! А вы все лезете, куда вас не просят!

Денис обернулся. Это была Светлана, та самая буфетчица, вдова, с лицом вечной скромницы. Сейчас это лицо было залито краской — то ли от гнева, то ли от выпитого, — и вся она дрожала, как натянутая струна. Рядом с ней стояла Раиса Захаровна — возвышаясь, как башня, — и что-то вполголоса, но очень жёстко ей выговаривала. Слов было не разобрать, но по тону Денис понял: старшая медсестра отчитывает буфетчицу, и не в первый раз. Кто-то из врачей попытался вмешаться, но Светлана резко дёрнула плечом, сбрасывая с себя его руку, и выкрикнула:

— А ты вообще молчи! Твои руки я знаю лучше, чем твоё лицо!

На секунду в зале повисла тишина — та особенная, звенящая тишина, которая наступает после того, как кто-то сказал то, чего не следовало говорить никогда. Потом кто-то нервно рассмеялся, кто-то зааплодировал, музыка заиграла снова, и инцидент рассосался — но не до конца. Светлана быстрым шагом, почти бегом, покинула зал. Раиса Захаровна проводила её взглядом — тяжёлым, как бетонная плита, — и вернулась к столу.

— Что это было? — спросил Денис Ашота.

— А, — Ашот небрежно махнул рукой, и его перстень сверкнул в свете ламп. — Женщины. Они как кошки: иногда им нужно пошипеть друг на друга, чтобы понять, кто в доме хозяйка. Не обращай внимания. Светка у нас вообще странная в последнее время. Места себе не находит. Вдова всё-таки.

Но что-то в его тоне — или в том, как быстро он перевёл разговор на другую тему, — заставило Дениса запомнить этот момент. А заодно и дверь, в которую выскользнула Светлана: чёрный ход в конце коридора, ведущий во внутренний двор. Тот самый, куда по утрам приезжает Рустам с продуктами.

---

К десяти вечера Денис был пьян. Сильно пьян. Так пьян, что лица сливались в одно сияющее пятно, а звуки — в один протяжный, басовитый гул, похожий на пение китов в брачный период. Коньяк внутри него вёл переговоры с закуской, и переговоры шли тяжело — стороны не могли прийти к консенсусу.

— Тебе бы прилечь, — раздался над ухом голос Раисы Захаровны. Её командирский бас пробивался даже сквозь алкогольный туман, как ледокол сквозь арктические льды. — Иди в ординаторскую на втором этаже. Третья дверь слева. Там диван. Поспи. А то натворишь дел. Ты нам ещё нужен. Живой и относительно здоровый.

Денис кивнул — движение вышло неопределённым, словно голова не была уверена, в какую сторону ей следует двигаться. Встал, держась за стену. Стена была прохладной и шершавой — единственное, что оставалось реальным в этом мире расплывчатых контуров и двусмысленных улыбок. Он провёл по стене ладонью, и шероховатость краски под пальцами была почти приятной — как напоминание о том, что у него всё ещё есть тело, что он существует.

Побрёл в коридор.

Лестница встретила его холодным сквозняком, который поднимался откуда-то снизу — из подвала, из морга, из самого чрева больницы. Сквозняк пах формалином, сыростью и чем-то ещё — чем-то, что заставило Дениса поёжиться, несмотря на алкогольный жар. Второй этаж. Третья дверь слева. Или четвёртая? Он толкнул первую попавшуюся и вошёл в темноту.

Ординаторская. Строгий диван у стены, покрытый холодным дерматином. Денис рухнул на него, как падает подкошенное дерево. Дерматин под щекой был прохладным и скользким, и на мгновение это ощущение вырвало его из алкогольного забытья — он остро, почти болезненно осознал, что лежит один в тёмной комнате, в незнакомом здании, полном женщин, которые смотрели на него так, как не смотрят на случайного человека. Потом сознание стало расплываться, и последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в небытие, был звук открывающейся двери.

Или ему показалось.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧАСТЬ II

В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ СТАНОВИТСЯ ЖЕРТВОЙ ТАИНСТВЕННОГО АНОНИМНОГО ДОНОРА И ПОЛУЧАЕТ ПЕРВУЮ ЗАГАДКУ

Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, час. Может быть, целая жизнь.

Темнота была кромешная, абсолютная. Не просто отсутствие света, а плотная, удушающая субстанция, которая давила на глазные яблоки. Казалось, она звенит в ушах — высоким, комариным звуком. Или это кровь шумит в висках, перекачивая алкоголь из одного полушария мозга в другое. Денис плавал в этой темноте, как зародыш в утробе — беспомощный, беззащитный, ничего не понимающий. Единственное, что связывало его с реальностью — это дерматин под щекой: прохладный, скользкий, пахнущий больницей.

Первым реальным ощущением стал холодок металлической молнии на коже — там, внизу живота. Сознание ухватилось за это ощущение, как утопающий за соломинку. Молния поползла вниз. Медленно. Зубчик за зубчиком. Каждый зубчик отзывался в позвоночнике микроскопической дрожью, и эта дрожь, накладываясь на гул серверов где-то этажом выше, создавала странную, тревожную симфонию. Звук был резкий, механический, совершенно инородный в этой влажной, дышащей тишине — как будто расстёгивали не ширинку, а саван.

Пальцы, которые это делали, были прохладными и удивительно сухими. Они не дрожали. Они двигались с точностью хирурга, выполняющего знакомую, много раз повторённую операцию. Сначала пуговица — та, что на поясе, круглая, гладкая, — щёлкнула, выходя из петли. Потом ткань отогнулась в сторону, как створка раковины, открывающей жемчужину. Потом... прикосновение. Нежное и уверенное одновременно — как будто эти пальцы знали его тело лучше, чем он сам. Как будто они изучали его заочно, по фотографиям, по медицинским картам, по каким-то неведомым ему источникам.

Денис попытался открыть глаза. Веки не слушались — налитые свинцом, они отказывались подчиняться. Он хотел спросить «Кто здесь?», но из горла вырвался только сиплый, невнятный выдох — жалкий, беспомощный звук, который больше напоминал стон, чем вопрос.

Ответом ему была тишина. И тёплое, влажное касание губ.

Губы были мягкими, но настойчивыми. Они двигались по его телу с мучительной, невыносимой медлительностью, и каждое прикосновение языка было как удар током — острое, точное, парализующее волю. Тот, кто это делал, знал анатомию мужского тела лучше, чем сам Денис. Знал, где задержаться на долю секунды, чтобы дыхание перехватило. Знал, где надавить кончиком языка, чтобы по позвоночнику пробежала судорога — горячая, почти болезненная. Знал, где обвести — медленно, кругами, — чтобы Денис забыл собственное имя. И знал, где сделать паузу — ту самую, невыносимую, — чтобы Денис захлебнулся собственным стоном, который прозвучал в тишине почти неприлично громко.

Это не было страстно в обычном, человеческом смысле. Это было ритуально. Сакрально. Как будто человек в темноте совершал какое-то древнее, непонятное Денису подношение — не для себя, а для него. Как будто его тело было алтарём, а незнакомка — жрицей, которая знает слова молитвы, непонятные непосвящённым. Никогда — ни с одной женщиной — Денис не чувствовал себя настолько... разобранным. Собранным заново. Изученным.

И тишина. Ни стона, ни вздоха. Ни единого звука, кроме влажного, шёлкового скольжения и его собственного прерывистого, сдавленного дыхания. Тишина была противоестественной — как у призрака, у которого нет лёгких. Как у существа, которое не нуждается в воздухе, потому что живёт в иной стихии. Как у человека, который много лет тренировался молчать.

Он попытался поднять руку — свинцовая тяжесть не пустила. Алкоголь превратил его мышцы в кисель. Попытался коснуться волос, лица — лишь слабо шевельнул пальцами, царапнув ногтями дерматин. И тогда чужие пальцы мягко, но настойчиво прижали его запястье к кушетке. Приказ. Нет, не приказ — заклинание. «Лежи смирно. Не мешай. Принимай». Пальцы были тонкие, цепкие, удивительно сильные для своего размера. И холодные. Холоднее, чем должны быть пальцы живого человека. Может быть, она только что мыла руки в ледяной воде. Может быть, она вообще не живая — мелькнула безумная, пьяная мысль, и Денис почти поверил в неё.

Спираль внутри скручивалась всё туже, подчиняясь этому невозможному, колдовскому ритму. Денис чувствовал, как напряжение растёт, заполняет каждую клетку тела, подступает к горлу, требует выхода. Мышцы живота свело судорогой — сладкой, почти болезненной. Бёдра дрожали. Он больше не контролировал ничего — ни своего дыхания, ни своего голоса, ни своего тела. Он был инструментом в чужих руках — и инструмент этот звучал так, как не звучал никогда прежде.

В тот момент, когда мир разлетелся на осколки, когда он выгнулся дугой, ловя ртом воздух — горячий, спёртый воздух ординаторской, — пришла странная, отрезвляющая мысль. Яркая, как вспышка молнии в ночи: «Я даже не знаю, кто это. Я даже не знаю, как её зовут. Я не знаю, брюнетка она или блондинка, старая или молодая, красивая или... И мне всё равно. Мне всё равно».

Но рот, тёплый и всепринимающий, ответил за неё. Он не отдёрнулся. Не отстранился. Не сделал вид, что ничего не произошло. Он выпил всё до дна — беззвучно и жадно, как путник в пустыне, добравшийся до оазиса. С благодарностью. Или с голодом, который не утолить ничем. Или с тем особым, самозабвенным служением, которое превращает физиологию в поэзию.

Финал был похож на маленькую смерть — ту самую, о которой пишут французские романисты. А когда Денис вернулся в своё тело — мокрый, опустошённый, дрожащий, с бешено колотящимся сердцем, — в комнате снова, казалось, был только он. И тишина. И темнота.

Вдруг почти беззвучный шелест ткани — кто-то оправлял одежду. Лёгкие шаги — такие лёгкие, что не скрипнула ни одна половица. Как будто человек не шёл, а плыл над полом. Или как будто его вовсе не было, а шаги были всего лишь игрой воображения, слуховой галлюцинацией, рождённой алкогольными парами.

Дверь открылась с тихим, вкрадчивым вздохом — как будто сама дверь была живым существом, посвящённым в тайну. Закрылась — с почти беззвучным металлическим щелчком.

И Денис остался один.

---

Он лежал в темноте, и мысли метались как безумные, сталкиваясь друг с другом, разбегаясь, возвращаясь.

Кто это был?!

Он вдруг осознал, что не может вспомнить почти никого из тех, кто был на банкете. Ну, кроме Леры, которая танцевала на столе, Алёны, которая краснела и теребила салфетку, Вероники, которая сидела с фляжкой и усмехалась, и Светочки с её подпрыгивающей грудью. Остальные слились в одно сияющее, расплывчатое пятно — множество женских тел, лиц, улыбок, грудей, которые невозможно различить по отдельности. Он был слишком пьян. Он не запомнил лиц.

И поэтому не мог даже начать гадать.

Кто ты?

Перед тем как провалиться в сон — на этот раз в настоящий, глубокий, чёрный сон без сновидений, — он успел подумать: «И что теперь делать с тем, что это было лучшее в моей жизни?»

И ещё: «Я найду тебя. Кем бы ты ни была. Я найду тебя и узнаю. По губам. По языку. По дыханию. Я узнаю тебя из тысячи».

Он не помнил, как уснул. Но спал крепко, как спят только после хорошей любви или хорошей войны.

---

Утро было жестоким. Оно ворвалось в ординаторскую серым, безжалостным светом, который просачивался сквозь пыльные жалюзи, как вода сквозь прохудившуюся крышу. Голова раскалывалась — где-то внутри черепа сидел маленький человечек с молотком и методично, удар за ударом, пытался выбраться наружу. Во рту — пустыня Сахара, и по ней прошёл караван верблюдов, гружённых солью.

Денис сел на диване. Ординаторская. Дневной свет. Пыль, танцующая в солнечных лучах. За окном моросил дождь — мелкий, противный, как напоминание о вчерашних грехах.

Он был один.

Ширинка застёгнута. Одежда в порядке. Никаких следов. Никаких улик. Как будто ничего не было. Как будто всё это приснилось — плод разгорячённого алкоголем воображения, галлюцинация одинокого мужчины в пустой больнице.

Кроме одного.

На тумбочке, рядом с кушеткой, лежал скомканный носовой платок. Женский. Белый, с вышитым в уголке голубым цветочком — незабудкой. Вышивка была старой, аккуратной, какой-то очень домашней. Стежки — ровные, бережные, словно тот, кто вышивал, думал о чём-то хорошем. Или о ком-то.

Денис взял платок. Мягкий, чуть влажный. Он поднёс его к лицу, закрыл глаза, вдохнул. Никакого запаха духов — вот что было странно. Все женщины в больнице пахли: духами, дезодорантом, мылом, потом, лекарствами. А этот платок не пах ничем — точнее, пах тем, чем пахнет сама чистота. Лёгкий, почти неуловимый запах медицинского спирта. Ещё — крахмал. И что-то ещё, что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то стерильное и одновременно глубоко интимное. Так пахнет кожа, которую никогда не касались духи. Так пахнет тело, которое моют простым хозяйственным мылом. Так пахнет...

Он не мог вспомнить, что напоминает ему этот запах.

И тут его пронзила новая мысль — холодная, тревожная, как сквозняк из подвала. Он вспомнил движения незнакомки — точные, выверенные, без единой лишней детали. Вспомнил, как она оправила одежду перед уходом. Так оправляют одежду люди, которые привыкли всё доводить до конца. Люди, которые не забывают вещи. Она не могла просто уронить платок. Слишком осторожна. Слишком методична.

Может быть, она оставила его нарочно.

Может быть, платок — не улика, а приглашение. Первый ход в игре, правил которой он пока не знает.

Той ночью кто-то вытерся этим платком. А потом положил его на тумбочку. На виду. Чтобы он нашёл. Чтобы он начал искать.

Он сунул платок в карман, чувствуя себя не то вором, не то пешкой в чужой партии. Улика. Первая и пока единственная. Или — подарок. Носовой платок с незабудкой.

«Не забудь меня».

Он встал. Потянулся. Суставы хрустнули — диван не был предназначен для сна, а его тело не было предназначено для таких пробуждений. Вышел в коридор.