Я хочу тебя

Я хочу тебя

Глава 1. Пахнет дешёвым кофе и чужим успехом

Ничто так не отрезвляет, как запах дешёвого растворимого кофе «три в одном» в пластиковом стаканчике аэропорта Пулково в четыре утра. Особенно когда ты знаешь, что этот коричневый бурда — последнее, что связывает тебя с прошлой жизнью.

Я, Стася Зацепина, двадцати шести лет от роду, с дипломом философского факультета в рюкзаке и пустым кошельком, стояла у грязного окна и смотрела, как дождь размазывает по бетону огни взлётной полосы. Мой рейс объявили. Рейс в ад. Хотя на табло горело обнадеживающее: «Анталия. Вылет по расписанию».

Расписание у меня было свое. И оно было дьявольски простым.

Пункт первый: забыть, как меня зовут. Теперь я не Анастасия, которой коллекторы бывшего парня Жорика переломали бы ноги за его карточный долг. Теперь я Стася. Просто Стася. Девочка без прошлого.

Пункт второй: влюбить в себя мужчину по имени Аристарх Борисович Вольф. Для своих — Давид. Царь зверей в человеческом обличье. Он трахает всё, что движется, и покупает всё, что стоит на месте. Его империя на этом турецком берегу стоит миллионы. Миллионы, которые, по мнению моего «работодателя», принадлежат ему по праву.

Пункт третий (самый приятный): выпотрошить ублюдка, забрать компромат и исчезнуть. Раствориться в ультрафиолете, оставив его с носом и спущенными штанами.

Звучит как план, да?

В кармане моих потертых джинсов, купленных в секонд-хенде на Разъезжей, завибрировал древний кнопочный телефон. Последнее сообщение от Семёныча, моего «крестного отца в законе»: «Код от сейфа в его кабинете — дата смерти матери. Разнюхай. И не влюбись, дура. Он тебя с говном съест и не поморщится».

Я хмыкнула так громко, что парень в очереди на посадку (весь в спортивном, пахнущий дорогим гелем для душа) обернулся и скользнул по мне взглядом. Оценил дешевую футболку, отсутствие макияжа, мои черные волосы, собранные в хвост на затылке, который выглядел так, будто меня им таскали по углам. Впрочем, так и было. Буквально вчера, когда хозяйка квартиры орала мне в лицо, что вышвырнет мои книги на помойку, если я не заплачу за два месяца.

— Что, красавица, на курорт? — парень подмигнул, сверкнув идеально белыми винирами. — Расслабляться? Купальник взяла?

— Взяла, — я улыбнулась ему, чувствуя во рту вкус крови от прикушенной щеки. — И лопату.

Он не понял юмора. Богатые вообще редко понимают юмор. Им кажется, что шутка — это когда ты упал лицом в торт. А когда ты говоришь метафорами и цитируешь Платона, они лезут гуглить цену на твою сумочку.

Я прошла в салон самолета, села в хвосте у иллюминатора и закрыла глаза, готовясь к взлету. Физически я еще была в Питере, в этом вечном сером мареве. Но ментально я уже стояла под палящим солнцем, босая, на горячем песке. Я представляла, как моя кожа перестанет быть цвета снятого молока и станет цвета карамели.

Я мечтала о жаре. О тепле, которого у меня никогда не было. Моя мать работала на трёх работах, чтобы я могла читать философские трактаты, пока другие девочки ходили на свидания. Мама умерла три года назад, оставив мне долги по ипотеке и чувство вселенской несправедливости. Я ненавидела холод. Я ненавидела отсутствие денег. Я ненавидела свою жизнь.

И поэтому я летела мстить. Мстить не столько Давиду (которого никогда не видела), сколько всей этой системе, где такие, как я, подтирают задницы таким, как он.

Самолет дернулся, и желудок провалился куда-то в пятки. Через четыре часа я приземлюсь в мире, где солнце светит всем, но согревает только тех, у кого есть шезлонг с подогревом.

Я заснула. Мне снилось, что я иду по пляжу, а на мне платье, которое весит больше, чем моя жизнь. И рядом нет никого, только огромное, безжалостное, слепящее солнце.

Глава 2. Босиком в луже у рая

Курорт встретил меня не запахом моря, а ударом жаркого воздуха в лицо, когда автоматические двери аэропорта разъехались в стороны. Я зажмурилась, как крот, вылезший из норы. Господи, как же здесь пахло! Не так, как в Питере — выхлопными газами и сыростью подворотен. Здесь пахло разогретым асфальтом, какими-то сладкими цветами, таксистским одеколоном и, кажется, чьим-то дорогим парфюмом, который просочился даже сквозь толпу встречающих.

Я ступила на эту землю, чувствуя, как мои старые кеды «Конверс» сразу стали неуместными. Они были слишком серыми для этого мира, где всё сверкало: от мраморного пола в зоне прилета до белоснежных улыбок хостес, встречающих гостей с табличками. Таблички были с фамилиями. Смешными, важными, двойными. «Мистер и Миссис Ротшильд». «Господин Шматко». «Семья Тополь».

Я вцепилась в лямку рюкзака и огляделась. Мой автобус до отеля должен был быть самым дешевым. Семёныч расщедрился ровно на тот минимум, чтобы я не умерла от голода. Апартаменты на окраине, в трех километрах от линии моря. Зато с видом на помойку. Но мне ли привыкать к помойкам? Я на них выросла.

Пока я плелась к остановке, обливаясь потом в своей джинсовке (дура, надо было переодеться в туалете!), я разглядывала их. Женщин, ради которых, казалось, этот город и был построен. Они выпархивали из такси, как бабочки из коконов. Загорелые, лоснящиеся, с волосами, которые лежали так идеально, будто их укладывал личный бог. На них были шляпы, которые стоили больше, чем моя месячная аренда квартиры. Их мужчины — все как на подбор в льняных рубашках и с часами, которые поблескивали даже в тени. Они не шли, они шествовали.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня закипает старая добрая ненависть. Не та, истеричная, от которой хочется плакать. А та, холодная, философская, которую я взращивала годами. Они все были мне отвратительны своей ленивой грацией, своей уверенностью в том, что воздух, которым они дышат, вкуснее моего.

И всё же где-то глубоко, под слоем цинизма, шевелилось другое чувство. Голод. Я тоже хотела так пахнуть. Я хотела, чтобы мои волосы блестели на солнце, а не висели тусклыми патлами. Я хотела провести рукой по бедру, чувствуя не дешевый хлопок, а скользящий шёлк.

Автобус был старым и дребезжащим. Я села у окна и прижалась лбом к стеклу. Мы поехали. За окном проплывали пальмы, белые оштукатуренные заборы и вывески с ценами на аренду яхт. Цифры были с таким количеством нулей, что у меня зарябило в глазах.

Мой отель (назвать это гест-хаусом было бы комплиментом) стоял в переулке, где пахло жареной рыбой и какой-то гнилью. Администратор, толстый турок с золотой цепью на волосатой груди, долго проверял мой паспорт.

— Мадам, одна? — он ухмыльнулся, показав золотой зуб. — Скучно. Нужен компаньон? У меня есть брат.

— У меня есть топор и заступ, — отрезала я, забирая ключ. — Но если брат не боится, тащите.

Он не понял юмора. Как и тот парень в аэропорту. Список людей, не понимающих сарказм, пополнился.

Номер был именно таким, как я ожидала: обшарпанные обои, запах хлорки, пытающейся перебить запах сырости, и кровать, которая скрипела от одного моего взгляда. Я бросила рюкзак на пол и подошла к окну. Из него открывался вид на стену соседнего дома, на которой висел кондиционер. Он гудел, как взлетающий боинг, и капал ржавой водой прямо на крошечный балкон.

И вот тут, стоя посреди этой убогости, я впервые засмеялась. Громко, в голос. Потому что контраст был слишком абсурдным. Я прилетела уничтожать миллиардера, а живу в дыре, где туалетная бумага напоминает наждачку.

Я быстро разделась догола. Было плевать на жару. Я хотела смыть с себя Питер, самолёт, липкий пот и чужой взгляд администратора. Вода в душе была еле тёплой, а напор таким слабым, что мыло смывалось минут десять. Но я стояла и терла себя мочалкой до красноты, до скрипа, представляя, что сдираю старую кожу.

Потом я встала перед мутным зеркалом и долго на себя смотрела. Худая. Бледная. Ключицы торчат, как у голодного воробья. Под глазами синяки от недосыпа и постоянного стресса. Грудь второго размера, не успевшая обвиснуть только потому, что мне двадцать шесть и я никогда не рожала. Живот впалый, с полоской тёмных волос от пупка вниз.

«И на это ты планируешь поймать мужика, который трахает моделей?» — спросила я своё отражение.

«Заткнись, — ответило оно мне. — Трахают не за сиськи. Трахают за мозги. А у тебя их хватит, чтобы взорвать его череп изнутри».

Я достала из рюкзака единственную приличную вещь — сарафан. Чёрный, простой, купленный на распродаже в «Монетке». Обула босоножки на плоской подошве. Подкрасила ресницы тушью, которая уже начала засыхать, и губы — дешёвым блеском с ароматом ванили.

Настало время разведки. Мне нужно было увидеть его. Просто издалека. Понять, с чем я имею дело.

Я вышла из номера и направилась к пляжу. Идти было минут двадцать, и с каждым шагом воздух вокруг меня менялся. Исчезала вонь рыбы и гнили, появлялся запах моря, смешанный с ароматом цветущих олеандров и дорогого табака. Улицы становились шире, дома богаче. Я шла, и мне казалось, что я попала в декорации к фильму, который никогда не посмотрю, потому что он не про таких, как я.

И вот он, пляж.

Я сняла босоножки и ступила на песок. Он был горячим, почти обжигающим, но нежным и мелким, как мука. Я шла вдоль кромки прибоя, чувствуя, как волна лижет мои ступни. Вода была бирюзовой. Не голубой, не синей, а именно бирюзовой — того оттенка, который бывает только в рекламе «Баунти».

Пляж принадлежал отелю «Белый Лотос». Я знала это, потому что Семёныч заставил меня выучить карту побережья наизусть. Это была территория Давида. Его главная жемчужина. Здесь не было хаоса общественных пляжей — с надувными кругами и орущими детьми. Здесь царил покой. Шезлонги стояли на идеальном расстоянии друг от друга. Белые зонты трепетали на ветру, как паруса. Персонал в униформе скользил между отдыхающими, разнося напитки на подносах. Напитки в высоких стаканах, украшенных зонтиками и дольками карамболы.

Я села прямо на песок, метрах в двадцати от этой роскоши, обхватив колени руками. Я смотрела и запоминала.

Вот дама в возрасте, но с таким лицом, будто ей тридцать. Она лежит на шезлонге и читает книгу в твёрдой обложке. Каждые пять минут к ней подбегает молодой человек и поправляет зонт. Вот компания мужчин. Они громко хохочут и хлопают друг друга по плечам. От них пахнет виски, хотя ещё нет и полудня. Вот пара. Он старше её лет на двадцать. Его рука лениво лежит на ее ягодице, и он периодически сжимает её сквозь тонкую ткань купальника. Она не возражает. Она смотрит на море пустыми глазами и улыбается.

Я наблюдала за ними, как антрополог наблюдает за племенем туземцев.

А потом я увидела его.

Я не знала, что это он. Просто мой взгляд сам выхватил из толпы фигуру, которая двигалась иначе. Он шёл не как турист, не как отдыхающий. Он шёл как хозяин. В его походке не было расслабленности. Была сжатая пружина. Ленивая, но опасная.

Он был высокий. Очень. С широкими плечами и узкими бедрами. Белая льняная рубашка была расстегнута почти до пупа, открывая гладкую, бронзовую от загара грудь без единого волоса. Шорты цвета мокрого песка. Босые ноги. Он шёл по песку так, будто это был паркет его собственного дворца.

Но главное было — лицо.

Я никогда не видела таких лиц. Оно было грубо высеченным, будто у древнеримской статуи. Тяжёлый подбородок, нос с лёгкой горбинкой, широкие скулы и тёмные глаза, которые даже на расстоянии казались двумя провалами в бездну. Волосы — чёрные, густые, слегка вьющиеся на висках от влажности.

Давид Вольф. Аристарх Борисович. Моя цель. Мой смертный приговор.

Он остановился у одного из шезлонгов и заговорил с кем-то из персонала. Я видела, как парень в униформе вытянулся по струнке и нервно закивал. Давид говорил что-то коротко, не повышая голоса, но даже издалека я чувствовала исходящую от него волну властности. Она накрывала всех, кто находился рядом. Это была не энергия агрессии. Нет. Это была энергия абсолютной, непоколебимой уверенности в своём праве решать.

Я засмотрелась так, что не заметила, как меня накрыла волна.

Просто в какой-то момент очередная лизанувшая песок вода оказалась сильнее и добралась до моих бёдер, намочив подол сарафана. Я взвизгнула (идиотка! какой позор!) и попыталась отскочить, но поскользнулась на мокром песке и рухнула прямо в воду. Сарафан промок насквозь. Босоножки уплыли.

Я сидела в луже, мокрая, жалкая, отплёвываясь от солёной воды, которая попала в нос, и в этот момент наши взгляды встретились.

Он смотрел прямо на меня.

Его губы дрогнули в усмешке. Не доброй, не злой. Скорее оценивающей. Как будто он увидел забавного краба, который ползёт не в ту сторону. Я почувствовала, как мои щеки заливает краска. Не от смущения. От ярости. От того, что я позволила себе выглядеть такой идиоткой в его глазах.

Я вскочила на ноги. С сарафана текло. Волосы прилипли к лицу. Я была похожа на утопленницу, которую выбросило на берег.

Он не отвёл взгляд. Наоборот, он медленно, очень медленно, осмотрел меня с ног до головы. От моих голых мокрых ступней, по худым икрам, задержавшись на мокрой ткани, которая облепила мою грудь и живот, до самых моих глаз. Я буквально физически ощущала этот взгляд. Он был липким, тяжёлым и странно горячим.

А потом он подмигнул мне.

И пошёл дальше.

Просто взял и пошёл, как будто ничего не случилось. Как будто он не размазал меня по этому песку без единого слова.

Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри меня закипает не просто ненависть. Это было что-то другое. Что-то гораздо более опасное. Я поняла, что моё сердце колотится не только из-за падения. Оно колотится из-за него.

План был прост. Но я забыла об одном: прежде чем ты убьёшь дракона, ты должна войти в его пещеру. И там, в темноте, очень легко потеряться.

Я выловила свои босоножки, которые лениво покачивались на волнах, и побрела обратно в свой затхлый номер. В моей голове пульсировала одна мысль: «Ты. Ты будешь моим. Ты ещё не знаешь, с кем связался, ублюдок в льняной рубашке».

Вечером, лёжа на скрипучей кровати, я слушала гул кондиционера за окном и разрабатывала новую стратегию. Я не могла подойти к нему на пляже, как обычная охотница за кошельком. Таких он отстреливает пачками. Мне нужно было что-то другое. Нужно было стать заметной, не будучи доступной. Нужно было укусить его так, чтобы он захотел укусить в ответ.

Я открыла блокнот и нацарапала три слова:

«Оскорбить. Исчезнуть. Ждать».

Это был мой новый план.

Я заснула под утро, когда кондиционер за окном наконец заткнулся. Мне снился Питер, но не серый и унылый, а какой-то солнечный и чужой. И в этом сне он шёл за мной. Босиком по Невскому. И молчал. И от этого молчания было страшнее, чем от любых слов.

Глава 3. Оскорбление, которое я не планировала

Следующее утро встретило меня не солнцем, а ржавым скрипом кондиционера, который сдох окончательно. Я проснулась в луже собственного пота, с прилипшими ко лбу волосами и единственным желанием: убивать. Желательно — богатых. Ещё желательнее — одного конкретного.

В голове всё ещё крутилась вчерашняя сцена на пляже. Его взгляд. Его усмешка. То, как он подмигнул мне — мокрой, жалкой, сидящей в луже. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ничего. Скоро ты перестанешь улыбаться, сукин сын.

Я встала с кровати и подошла к мутному зеркалу. Осмотрела себя критически, как товар перед продажей. Волосы после вчерашнего купания в солёной воде превратились в мочалку. Кожа на плечах обгорела и шелушилась. Губы потрескались от ветра. Вид был тот ещё.

«Ну и отлично», — подумала я. — «Так даже лучше. Так ты не будешь похожа на одну из них. На тех фарфоровых кукол, которые блеют в инстаграме* (*запрещенная социальная сеть в РФ) и боятся сломать ноготь».

Я надела всё тот же чёрный сарафан (другого всё равно не было), собрала волосы в высокий хвост, который открывал мою худую шею и острые ключицы, и не стала краситься. Вообще. Только намазала губы гигиенической помадой и ущипнула себя за щёки, чтобы появился хоть какой-то румянец.

Сегодня был день X. День, когда я должна была попасть на территорию отеля «Белый Лотос». Не как туристка, не как гостья. Как охотница.

Проблема была в том, что вход на пляж и в лобби-бар отеля охранялся. На воротах стояли два амбала в чёрных костюмах, и они пропускали только тех, у кого на запястье болтался браслет гостя — золотистый, с голограммой в виде цветка лотоса. У меня такого браслета не было. У меня вообще ничего не было, кроме наглости и отчаяния.

Я подошла к воротам и замерла в тени пальмы, наблюдая. Амбалы работали чётко. Каждого входящего они сканировали глазами, потом лёгким кивком давали разрешение пройти. Отдыхающие плыли мимо них, как рыбы в аквариуме, даже не замечая охраны. Они привыкли, что мир перед ними расступается.

Я прикидывала варианты. Можно было попробовать проскочить с толпой. Можно было изображать пьяную дуру, которая заблудилась. Можно было даже закричать и устроить скандал — но тогда меня просто вышвырнут и запомнят, а это не входило в мои планы.

И тут мне повезло.

К воротам подъехал грузовичок с надписью «La Pâtisserie Française». Из кабины выпрыгнул парень с огромным подносом, на котором высились пирамиды круассанов и каких-то невероятных эклеров. Он что-то быстро затараторил по-турецки охранникам, те закивали и открыли ворота.

Я не стала думать. Просто сорвалась с места, подлетела к парню и схватилась за другой край подноса.

— Помочь? — выдохнула я ему в лицо, сверкая самой обезоруживающей улыбкой, на которую была способна. — Я новый ассистент шеф-повара. Меня прислали встретить.

Парень уставился на меня с подозрением, но поднос был реально тяжёлым, и он явно не горел желанием тащить его один.

— Ассистент? — переспросил он с сильным акцентом. — Не знал. Но давай. Держи ровно. Это для вип-завтрака. Если уроним — шеф нам головы открутит.

И мы пошли.

Охранники скользнули по мне взглядом и отвернулись. Девушка с подносом, спешащая на кухню, не вызывала у них интереса. Я опустила голову и старалась идти уверенно, как будто всю жизнь разносила круассаны миллионерам.

Мы прошли через служебный вход, мимо кухни, где пахло ванилью и свежемолотым кофе, и оказались в длинном коридоре с мраморными полами. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Парень толкнул какую-то дверь плечом, и мы вошли в рай.

Лобби-бар отеля «Белый Лотос» был именно таким, каким я его представляла: огромные панорамные окна с видом на бесконечную бирюзу моря, белые диваны, на которых сидели люди в халатах и купальниках, хрустальные люстры, свисающие с потолка как застывшие капли воды. В воздухе пахло свежевыжатым апельсиновым соком, дорогим табаком и чем-то цветочным — кажется, орхидеями, которые стояли в вазах на каждом столике.

Я замерла на секунду, чувствуя, как мои лёгкие наполняются этим воздухом. Он был другим. Не тем, которым дышала я в своём затхлом номере. Этот воздух был сладким, как ликёр, и одновременно лёгким, как морской бриз. Им хотелось дышать глубже, втягивать его ноздрями, пить его.

— Эй! — парень толкнул меня локтем. — Поставь здесь. И уходи. Дальше я сам.

Я помогла ему опустить поднос на длинный стол, уставленный фруктами и цветами, и быстро отступила в тень. Осмотрелась.

Где он? Где этот чёртов Давид?

Я скользила взглядом по лицам отдыхающих, выискивая знакомый тяжёлый подбородок и тёмные глаза. Дамы в шёлке. Мужчины в поло. Официанты с шампанским. Бармен, который жонглировал бутылками за стойкой. Музыка, тихая, ненавязчивая, что-то джазовое.

И тут я услышала его голос.

Он доносился откуда-то сбоку, из-за колонны, увитой плющом. Низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся или слишком много курил. Я не разбирала слов, только тембр — обволакивающий, как горячий шоколад, и опасный, как битое стекло.

Я шагнула ближе, прячась за колонной, и наконец увидела его.

Давид сидел в огромном белом кресле, закинув ногу на ногу. На нём были светлые брюки и тёмно-синяя рубашка с закатанными рукавами, открывающая его мощные предплечья. На запястье поблёскивали часы, которые стоили, наверное, как моя квартира в ипотеку. Перед ним на низком столике стояла чашка эспрессо и раскрытый ноутбук. Рядом — какой-то мужчина в деловом костюме, явно нервничающий, что-то быстро объяснял ему, размахивая руками.

Давид слушал его с таким выражением лица, будто перед ним был не человек, а жужжащая муха. Лениво. Брезгливо. В его глазах не было ни интереса, ни злости — только скука. Бесконечная, вселенская скука человека, который уже всё пробовал и всё купил.

Я наблюдала за ним, чувствуя, как моё сердце начинает биться чаще. Он был ещё опаснее, чем вчера. На пляже он был расслаблен, как хищник на солнце. Здесь, в своей естественной среде, он был королём. И король скучал.

«Ничего, — подумала я. — Сейчас мы тебя развлечём».

Я должна была придумать предлог, чтобы приблизиться. Просто подойти и сказать «привет»? Нет. Глупо. Он тут же раскусит во мне охотницу. Такие, как он, чувствуют фальшь за версту.

И тут судьба снова бросила мне кость.

Одна из официанток, молодая девушка с подносом, споткнулась о край ковра и с грохотом уронила бокалы. Шампанское разлилось по мраморному полу. Все обернулись. Девушка замерла, белая как полотно, и я видела, как её руки начинают дрожать.

Давид медленно повернул голову. Его взгляд упал на официантку, на лужу шампанского, на осколки. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Но этого взгляда хватило, чтобы девушка съёжилась и стала похожа на побитую собаку.

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Я не знаю, что это было. Может, моя старая ненависть к богатым. Может, инстинкт защищать тех, кто слабее. А может, просто желание заявить о себе. Но я вышла из-за колонны и громко, чётко, так, чтобы слышали все, произнесла:

— Серьёзно? Вы будете сидеть и смотреть, как человек рассыпается в пыль перед вами? Из-за бокала шампанского? У вас тут что, за каждый разбитый бокал четвертуют на месте?

В баре повисла тишина. Такая, что я услышала, как за окном кричат чайки. Девушка-официантка подняла на меня глаза, полные ужаса и благодарности одновременно. Мужчина в деловом костюме замер с открытым ртом.

А Давид… Давид повернулся ко мне.

Медленно. Очень медленно. Как большой лев, который услышал писк мыши и ещё не решил, стоит ли тратить на неё энергию.

Его глаза встретились с моими, и я почувствовала, как внутри всё сжалось. Это было как удар током. Не метафорический. Самый настоящий. От макушки до пяток. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, и в нём не было ни капли того веселья, которое я видела вчера. Сегодня он не улыбался.

— А ты кто такая? — спросил он. Его голос звучал ровно, но в нём была скрытая угроза, как подводное течение, которое затягивает купальщика.

— Никто, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Просто человек, который ещё не забыл, что официанты — тоже люди.

Он хмыкнул. Встал с кресла.

И вот тут я поняла, что совершила ошибку. Когда он сидел, он был просто большим мужчиной. Когда он встал, он оказался огромным. Он нависал надо мной, хотя я была не из мелких. От него пахло сандалом и солью, и этим его особым запахом — озоном, который бывает после грозы. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах зажглось что-то новое. Не скука. Интерес.

— Никто, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Но при этом орёшь в моём баре, как будто имеешь на это право. У тебя есть право, Никто?

— У меня есть мнение, — выпалила я. — И я считаю, что запугивать прислугу — это удел слабых.

Краем глаза я видела, как менеджер в костюме побледнел и начал делать какие-то странные знаки охране. Официантка тихо собирала осколки, стараясь стать невидимой. А я стояла и смотрела в глаза самого опасного человека на этом побережье, чувствуя, как мои пятки горят от желания убежать.

Давид сделал шаг ко мне.

Близко. Слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Видела крошечный шрам над его левой бровью. Замечала, как пульсирует жилка на его шее.