200 ОТТЕНКОВ ЗЕЛЕНОГО

Анджела Смит ‒ никто не мог сказать каким образом она оказалась в команде «Секты четырех», но она, в своем инвалидном кресле, плотно вписалась в компанию. Бывшая олимпийская чемпионка по плаванию в настоящее время была развалиной. Ходячей. Но даже это она не могла делать без помощи ходунков. Автомобильная катастрофа, в которой погиб муж ‒ тоже олимпиец и тоже немного пловец ‑ член команды по четырехборью, ‒ оставила Анжелу на два года прикованной к функциональной кровати, а затем на десять лет в инвалидном кресле.

Олимпийская закалка дала о себе знать ‒ Анжела все‑таки научилась самостоятельно, пусть криво и неустойчиво, но стоять на собственных ногах, но лишние семьдесят килограммов, набранных за годы проведенные без движенья, намертво прилипли к ее сухим мускулам. Борьбу с лишним весом Анжела проиграла и смирилась. Ей даже нравилось быть толстой. Наконец‑то можно было есть торты и пирожные, запивать их пепси‑колой и не считать калории.

*

Маргарет расплела руки и опустила их в карманы кофты. Нащупала в правом кармане скомканный лист бумаги – черновик письма Терри Тейлору. Настроение сразу испортилось. Она вынула руки из карманов, заложила их за спину и плавным шагом начальницы поплыла между рядов столиков, заглядывая в тарелки. Тимоти тоже смотрел в наполовину полную тарелку жены.

‒ Ты будешь доедать свою рыбу?

‒ Нет. Она, как всегда, ждет десерта, ‒ ответила за нее Бет.

‒ Тогда я доем. Не пропадать же, ‒ он потянулся через стол и взял тарелку жены. Поставил ее поверх своей уже пустой и принялся за почти остывший кусок.

Габби с любопытством наблюдала.

Тимоти в два приема управился с дополнительной порцией как раз к тому моменту, когда одна из санитарок подкатила к их столику тележку, на которой громоздилась грязная посуда. Позади уборщицы, ожидая, когда освободится проход, маячила еще одна девушка. Она держала перед собой поднос, полный вазочек с десертом. Маргарет одобрительно кивнула. Не раздавать десерты прежде чем старики покончат с основной едой было еще одним правилом дома, которое неукоснительно выполнялось. Многие из жителей «Обители» хуже детей: стоит им увидеть сладкое, как они отодвигают тарелки. Ни салаты, ни горячее их уже не интересуют.

Ричард снял с подноса подошедшей к ним официантки две креманки с шоколадным пудингом. Пока девушка предлагала десерт остальным членам «Секты», ловко стянул еще одну, при этом делая равнодушный вид и как‑бы продолжая разговор.

‒ Нет, все‑таки Боргес ‑ молодец! В его годы — и столько энергии. Вот скажите, зачем ему нужна эта постановка? ‒ приговаривал он.

‒ Артист ‑ всегда артист, ‒ заключила Роуз, ‒ уж кому‑кому, а мне‑то не знать. Зря ты стащил пятую порцию. Я все‑равно десерт не буду, ‒ и она придвинула свою вазочку к месту, где сидела Анжела, ‒ ешь, сладкая ты моя.

«Все как всегда, ‒ Маргарет мысленно покачала головой, ‒ а завтра наверняка придет жаловаться на отсутствие свежих фруктов. Так ведь у половины контингента и жевать‑то эти свежие фрукты нечем».

За отдельным столом в углу общего зала санитарки кормили тех, кто уже не мог сам себя обслужить. Эрик Сэлман как‑то попробовал проворчать, что сей неэстетичный вид портит аппетит тем, кто еще в состоянии держать в руках ложку, но Маргарет твердо отказала в просьбе кормить беспомощных в отдельном месте.

«Созерцание «нормальной жизни» повышает у них мотивацию не сдаваться и быть как все. Не нравится смотреть ‑ сядьте спиной», ‒ поставила она на место бывшего брокера.

Большинство «беспомощных» уже закончили ужин, а новенькая санитарка все еще старалась накормить одну из старушек, собирая ложкой с ее подбородка подтеки шоколадного пудинга.

«Черт! ‒ вздохнула Маргарет, ‒ течет, как краска с бороды Ричарда».

Санитарка подняла глаза на начальницу и скромно улыбнулась.

«Господи, я сама уже становлюсь, как мои подопечные! Как же ее зовут? ‒ Маргарет ответила давно заученной улыбкой на улыбку девушки, ‒ то ли Джэмми, то ли Джесси? Эти чертовы имена на «Дж» скачут в голове как блохи на собаке», ‒ но вслух она только и сказала:

‒ Что‑то я не вижу Джуди Прайс? Она уже закончила ужин?

‒ Нет, мэм. Её сегодня в столовой не было, ‒ девушка приподнялась на стуле и, вытянув шею, посмотрела над головами сидящих, ‒ да, за столиком, где она обычно сидит, пустой стул и нетронутая тарелка. Мне пойти поискать её?

‒ Когда закончишь с этой, ‒ администратор кивнула в сторону старушки.

Та, пристегнутая к креслу‑каталке ремнем безопасности как в самолете, подняла личико и смотрела бесцветными глазами на ложку, которая вдруг перестала прилетать к ее губам.

‒ Конечно, мэм. Обязательно найду.

***

ГЛАВА 8

ФЛОРЕНЦИЯ. ИТАЛИЯ. 1906 ГОД

Франсис несколько секунд постояла перед дверью в номер примадонны. Поправила прическу ‒ рыжие кудри жили своей собственной жизнью и постоянно совершали попытки вырваться из оков шпилек и заколок. Руки скользнули вниз от висков ‒ проверили, на месте ли небольшая камея под воротничком, затем левая расправила фалды длинного жакета, более походившего на мужской сюртук, чем на предмет женского гардероба, а правая два раза постучала в дверной косяк.

‒ Кто? ‒ спросили из‑за двери по‑русски.

Франсис растерялась, но смысл вопроса был очевиден, и она ответила на французском:

‒ Mademoiselle Франсис Дрейк.

Дверь распахнулась. За ней стояла миловидная девушка в простом ситцевом платье.

‒ Я племянница мистера Маккорта и частный детектив. Мне показалось, я могу быть вам полезной.

‒ Не мне. Моей барышне, проходите, s'il vous plaît.

Франсис удивилась тому, что служанка свободно говорит по‑французски.

‒ Какое у вас милое произношение, ‒ заметила она.

Девушка улыбнулась и присела в легком реверансе:

‒ Я еще и по‑немецки могу. Я с барышней все годы рядом, с детства. И в Вене с ней была, и теперь здесь. Матушка Татьяна Андреевна Олюшку свою без меня никуда не отпускает. Хоть Ольга Львовна и старше меня будет, а все равно ‒ наивна как дитя.

Говоря все это, девушка чуть посторонилась, пропуская Франсис вглубь апартаментов.

Гостиничный номер Ольги Ямпольской был много просторнее того, в котором синьора Фиоре разместила канадку. Оба окна гостиной смотрели на тихую зеленую улочку, в то время, как в номере Франсис было только одно окно с видом на кирпичную кладку слишком близко стоящего соседнего дома. В простенке между окнами апартаментов стоял туалетный столик с тройным зеркалом. Обилие резьбы и позолоты делали его похожим если не на царский трон, то на кресло в доме богатого купца. Вообще, на вкус Франсис, убранство комнаты было слишком пышным и эклектичным. Угол комнаты был отгорожен такой же витиеватой, как и туалетный столик, ширмой. С одной из створок ширмы свисал легкий пеньюар. Пытливый ум детектива сразу задал себе вопрос: «Зачем тут ширма? Не переодевается же певица прямо здесь, в гостиной? ‒ И сам же себе ответил, ‒ Наверное, за нее можно спрятать гостя, если не хочешь, чтобы его видел неожиданно зашедший другой посетитель».

Обилие предметов мебели тоже вызывало удивление. Множество этажерок, столиков‑подставок для канделябров, растений в горшках и ваз с живыми цветами и фруктами буквально заполняли собой все пространство комнаты. Передвигаться по ней было нелегко. «Хорошо, что турнюры из моды вышли, ‒ подумала Франсис, ‒ а то половина этих ваз и горшков давно была бы сметена и разбита».

В противоположном ширме углу стояла диванная пара. Рядом с ней чайный столик. На середине его красовалась трёхъярусная пирамидка из блюд с пирожными, печеньем и кексами.

Дверь в соседнюю комнату, спальню, была чуть приоткрыта. Взору посетителя открывался вид на широкую кровать. Углы кровати украшали четыре резные колонны, поддерживающие купол балдахина. Занавеси из легкого шифона обрамляли ложе. Подхваченные шелковыми шнурами, они колыхались на легком сквозняке, напоминая крылышки бабочек.

В спальне преобладали в основном напольные вазы с живыми цветами. Аналитический ум Франсис не мог не отметить свежесть цветов. Они явно доставлялись ежедневно.

«Так вот в каком коконе живет мадам Баттерфляй», ‒ Франсис внутренне улыбнулась. Она предполагала некую «возвышенность» убранства апартаментов, но не ожидала такой чрезмерной роскоши.

Ольга Львовна сидела с книгой на коленях в углу одного из диванов.

‒ Дашуня, достань еще одну чашку для нашей гостьи, ‒ и, повернувшись к Франсис, добавила, ‒ вы ведь не откажитесь составить мне компанию. Он еще горячий.

Франсис удивилась. Из вчерашнего разговора с артистами у нее сложилось мнение, что впечатлительная девушка онемела. Но нет. Она вполне отчетливо произносила слова, только очень тихо.

‒ Не откажусь, ‒ последовал ответ, и Франсис села напротив хозяйки. Та в свою очередь с интересом наблюдала за гостьей.

‒ Я слышала, вы детектив. Очень необычная профессия, тем более для такой молодой и привлекательной особы, как вы. Вам, наверное, трудно скрывать свое присутствие, когда вы наблюдаете за преступниками? Вы не можете не обратить на себя внимание, тем более мужчин.

‒ Я не так часто веду слежку, но на случаи, когда приходится за кем‑нибудь присмотреть, у меня есть целый набор париков, шляп и накладных бородавок.

Обе девушки рассмеялись.

‒ Почти, как у меня, ‒ ответила певица, и в ту же минуту ее лицо исказила гримаса сожаления, ‒ не знаю пригодятся ли они мне теперь. Голос, я имею в виду певческий голос, ушел. Опустился куда‑то в глубины живота, и я не могу его поднять. Это все нэцкэ. Она унесла его с собой.

‒ Как раз о нэцкэ я и хотела вас расспросить. Я уже знаю, что это подарок вашего отца. Что вы сами о ней знаете? Дорогая вещица? Антикварная? Кто еще из вашего окружения мог знать о ней?

Даша принесла чашку и блюдце. Поставила перед гостьей. Снова присела в лёгком реверансе. Ольга приподняла кофейник и сама наполнила чашку Франсис на две трети. Её красивая тонкая рука зависла в воздухе:

‒ Вы пьете с молоком?

‒ Нет. Черный.

Ольга долила кофе почти до краев и придвинула блюдо с выпечкой ближе к собеседнице.

‒ Любители оперного искусства почему‑то считают, что певцам необходимы сладости. Один такой ценитель присылает коробку с пирожными каждое утро.

‒ Да, ‒ согласилась Франсис, и ее лицо озарилось улыбкой, ‒ я уже заметила, что итальянцы ‒ сладкоежки. Особенно по утрам.

Ольга кивнула.

‒ Итак, вернемся к причине моего визита, ‒ Франсис сделала маленький глоток и аккуратно поставила чашечку в середину блюдца, ‒ нэцкэ.

‒ Мой отец ‒ как и многие офицеры российской армии ‒ потомственный военный. Мой пра‑пра‑пра‑пра‑дед еще в первую Крымскую войну воевал под началом генерал-аншефа В. М. Долгорукова за освобождение левого берега Дуная. Позже, когда Екатерина II присоединила Крым и разместила там российский флот, мой предок был назначен в штаб самого генерал-фельдмаршала князя Григория Потемкина на должность начальника департамента оснащения кораблей боевыми припасами. С тех пор все мужчины семьи Ямпольских оказывались на военной службе. Никому из них даже в голову не мог прийти выбор другой профессии. Мой отец не был исключением, но его служба Отечеству забросила на Дальний восток.

Франсис показалось, что она слушает рассказ экскурсовода ‒ на одном дыхании Ольга изложила историю своей семьи так, будто рассказывала ее в сотый раз.

‒ Мой отец, капитан 2го ранга Ямпольский Лев Гаврилович, стал флаг-офицером эскадры и одним из «морских волков» Дальневосточного флота Российской империи. К величайшему горю всей семьи он погиб в мае 1905 года в районе острова Цусима.

‒ Да, ‒ Франсис с сожалением кивала головой в такт рассказу Ольги, ‒ я знаю об этом. Ваш концертмейстер Даниил Мерлинг…

‒ Меринг, ‒ поправила ее Ольга, ‒ его фамилия Меринг.

‒ Ох, извините, как‑то автоматически я произнесла ее на английский манер, ‒ откликнулась канадка, ‒ вчера у меня состоялось знакомство с основным составом вашей труппы. Так много новых незнакомых имен… Так вот, мистер Меринг рассказывал мне о вашем отце. Похоже, концертмейстер неплохо осведомлен о вашей жизни.

Ольга снова улыбнулась.

‒ О да! Мы с Данькой друзья с детства. Вначале он мне был как брат, потом как жених, а теперь вот ‒ стал моим наставником.

‒ Как интересно, ‒ Франсис даже подалась вперед, всем своим видом показывая, что ждет более подробного рассказа.

‒ О, это отдельная история. В отличие от отцовского семейства, предки моей матери были потомственными помещиками и владели землями в Гомельской области. Каждое лето, сколько себя помню, мы проводили в усадьбе деда в Комарине, это недалеко от Славутича.

Для Франсис все эти названия мест и городов ничего не значили, и она просто молча кивала головой, как бы подбадривая собеседницу на продолжение рассказа.

‒ Меринги жили по соседству. Они были одной из самых зажиточных еврейских семей в округе, ‒ Ольга в своих воспоминаниях откинулась на спинку дивана и даже глаза прикрыла. Продолжала, ‒ Их младший сын Даниил был моим ровесником. И «какая удачная-таки случайность-совпадение», ‒ Ольга смешно изобразила говорок соседки‑еврейки, ‒ он тоже учился музыке... И какой же инструмент должен в совершенстве освоить еврейский мальчик Даниил Меринг? Ну уж никак не духовые или там литавры. Это же в афише совершенно не звучит: «Даниил Меринг – валторна» или «Даниил Меринг – ударные». Вот «Даниил Меринг – альт» (из уст Рахили Лазаревны это словосочетание звучало, как Мерингальт) - это ж есть совсем другая разница. Рахиль Лазаревна, если вы не поняли, – это Данькина маман.

Уже тогда любому непрофессионалу было видно, что у Даньки нет и никогда не будет ни широких плеч, ни крепких рук, так необходимых для удерживания альта. С его комплекцией закидывать на грудь альт ‒ почему бы сразу не виолончель ‒ пустая трата сил. Но видели это все, кроме Рахили Лазаревны, и максимум на что она позволила себя уговорить, это не мучить ребенка сразу альтом, а для начала пусть попиликает на скрипке. Она с большим трудом согласилась, но не в привычках старой еврейской мамы было сдаваться без боя, и потому она отвоевала хотя бы одну позицию: пусть учится на скрипке, но сразу на взрослой. Никаких там детских -- одной шестнадцатой, восьмушки, или даже половинки. Сразу! И на полной!

Смотреть на Даника, едва видимого из-за инструмента, без слез было нельзя. Он чувствовал это и потому практиковался всегда в гордом одиночестве. Только унылый стон всех еврейских мальчиков, замученных музыкальными истязаниями, лился по утрам из окна его комнаты. Регулярно. В любую погоду и ровно два часа.

Рахиль Лазаревна с бабой Тоней были большие подружки, и на правах старшин привыкли решать многое и за всех. Их ритуальные чаепития всегда заканчивались каким‑нибудь директивным решением. За одним из них бабки порешили, что к концу лета «детоцки» таки должны дать совместный концерт, и нехера им целыми днями без дела бегать, а коль скоро они нашли общий язык в играх и развлечениях, то пусть и музыкальную науку тоже осваивают вместе. Тем более, что на совместных занятиях Данька заметно веселел. Правда, музицированию он предпочитал вокал. Да и бог с ним. Хоть горшком назови - только в печь не ставь!

‒ Как это в печь? ‒ не поняла Франсис.

‒ А, не обращайте внимание, это идиома.

‒ Итак..,‒ Франсис не терпелось перевести разговор с воспоминаний на события сегодняшнего дня, ‒ вы дружите много лет и теперь даже в одной труппе состоите.

‒ Да, это все благодаря нашему учителю, ‒ летом 1892‑го года мы с мамой и сестрами приехали, как всегда в Комарин. Нам с Данькой как раз по двенадцать стукнуло. В понимании моей бабули и Рахили нам уже полагалось не носиться босоногими по огороду и не плавать в лодке на остров в середине Днепра, а серьезно отдаваться наукам и культурному развитию. И потому, в то лето в дом к бабе‑деду была выписана еще и англичанка, мисс Хелен, и музыкальный репетитор Виталий Михайлович – студент Венской музыкальной академии. Каникулы начинающего музыканта были сильно подпорчены необходимостью приходить каждое утро к десяти. В обязанности ВитМих ‒ как мы его звали, входили занятия по укреплению навыков нотной грамоты, сольфеджио и общих познаний из области истории музыкальных инструментов и стилей, ну и, конечно же, имен и биографий композиторов. Предполагалось, что молодой талант своим энтузиазмом вправит мозги «поцеватым лялькам» и пополнит их знания тем, что делает человека не просто образованным, а «глубоко» образованным.