Объект 049-Чумной доктор История объекта

Этот фрагмент, попавший позже в руки аналитиков Фонда, будет классифицирован как свидетельство прогрессирующего мессианского бреда. Но сам Гийом в тот момент искренне верил в написанное. Он больше не считал себя просто врачом. Он был пророком. Предтечей нового человечества — свободного от Скверны, пусть даже ценой собственной души.

5.

Великая чума в Марселе 1720 года стала для него переломным моментом. Он прибыл в город на пике эпидемии, когда смертность достигала тысячи человек в день. Улицы были завалены трупами; живые прятались по подвалам; власти бежали. В этом хаосе Гийом развернул свою самую масштабную операцию.

За три месяца он создал более восьмидесяти ассистентов. Они передвигались по городу организованными группами, собирали умирающих и приносили их в импровизированную операционную, устроенную в заброшенном монастыре Святого Лазаря. Гийом работал почти без сна, переходя от одного тела к другому, извлекая узлы Скверны и пробуждая новых слуг. К концу эпидемии его армия насчитывала почти сотню существ — послушных, бессловесных, с багряными глазами.

Именно тогда его впервые заметили не только крестьяне и городские хроникёры, но и организации, предшествовавшие Фонду. В Марселе действовала тайная ложа, именовавшая себя «Братством Чистого Огня», — одна из многих групп, занимавшихся уничтожением аномальных проявлений до того, как это стало государственной политикой. Агенты Братства следили за Чумным доктором несколько недель, но не решались вмешаться: его армия была слишком велика, а страх перед чумой — слишком силён. Они лишь задокументировали всё, что видели, и отправили донесение в штаб-квартиру в Лионе. Этот документ, чудом сохранившийся в архивах, стал первым в истории письменным свидетельством об аномалии, позже классифицированной как SCP-049.

Вот выдержка из этого донесения (перевод со старофранцузского):

«…Оный Доктор носит маску птичью и говорит учтиво, но речи его суть безумны. Он утверждает, что чума не есть хворь, а вселение демона, коего можно изгнать лишь резекцией оного из плоти. Тех же, кого он оперирует, он лишает жизни, а затем поднимает из мёртвых, и они служат ему, как псы. Мы насчитали до сотни таких тварей. Вооружены они не были, однако всякий, кто пытался им препятствовать, был убит голыми руками. Доктор же взирал на сие с совершенным спокойствием, словно происходящее не касалось его персоны. Рекомендую: изолировать, пленить либо уничтожить. Медлить опасно».

Но Братство не успело. Когда его агенты наконец решились на штурм монастыря Святого Лазаря, там уже никого не было. Чумной доктор и его армия исчезли так же внезапно, как появились, — растворились в лабиринте марсельских трущоб, а затем, вероятно, покинули город на рыбацкой барке. Куда он направился дальше, осталось неизвестным.

Следующие сто лет о нём не было почти никаких сведений. Лишь отдельные, разрозненные сообщения о «птичьем лекаре» появлялись то на Балканах, то в Трансильвании, то в южных губерниях Российской империи. Везде, где он проходил, вспыхивала чума. И везде после его ухода оставались странные существа — люди с багряными глазами, лишённые речи и разума, которые бродили по окрестностям, пока их не убивали местные жители или они сами не рассыпались в прах.

К середине XIX века Гийом окончательно утратил связь с человеческой хронологией. Он не знал, какой сейчас год. Не помнил имён королей и императоров. Не понимал, что такое паровая машина или электричество. Его мир сузился до трёх констант: Скверна, его трактат, его миссия. Всё прочее — города, люди, события — было лишь декорациями, меняющимися от эпохи к эпохе.

Он больше не называл себя Гийомом. Он был просто Доктор. Чумной доктор. Тот, Кто Исцеляет.

И он исцелял. В своём понимании этого слова.

6.

Примечание архивариуса Фонда:

*Следующая глава будет посвящена первому задокументированному контакту SCP-049 с организацией, известной ныне как SCP Foundation, а именно — обстоятельствам захвата объекта в 1889 году в Трансильвании. Личность агента, осуществившего захват, засекречена. Материалы готовятся к публикации с грифом «Для внутреннего пользования, Уровень 3».*

ГЛАВА 5. ВРАТА В АЛАГАДДУ

Он пришёл в Карпаты в начале осени, когда буковые леса уже наливались багрянцем, а в ущельях по утрам стелился холодный, пронизывающий туман. Точного года он не знал — где-то между 1850 и 1860-м, судя по тому, что встреченные им селяне говорили о недавней войне между русским царём и турками. Впрочем, войны его не интересовали. Скверна — вот что вело его через перевалы и долины, через сёла с покосившимися церквушками, через чахлые поля, где крестьяне возделывали кукурузу на склонах гор.

Здесь, в восточных пределах Австрийской империи, чума приобрела странный, нетипичный характер. Она не распространялась волнами, как обычно; она сидела глубоко, словно заноза, в нескольких изолированных деревнях, не вспыхивая эпидемией, но и не угасая до конца. Гийом (он всё реже вспоминал это имя, но здесь, в горах, старые привычки вдруг ожили) наблюдал заражённых с возрастающим недоумением. Скверна в них была иной — словно затаившейся, выжидающей. Она не разрасталась, не убивала носителя, а медленно, в течение нескольких лет, замещала собой ткани, оставляя человека живым, но полностью подконтрольным.

— Она пасёт их, — сказал он однажды вечером своему ассистенту. — Как крестьянин пасёт овец. Ждёт чего-то.

Ассистент (это был Девятый из марсельской партии, прослуживший уже тридцать лет и начавший заметно ветшать) не ответил. Его багряные глаза тускло мерцали в сумерках.

Гийом разбил лагерь на опушке леса, над деревушкой под названием Виллава, и начал наблюдать. Деревня была маленькая — домов тридцать, не больше, — но каждый второй житель носил в себе Скверну. Не бубонную, не лёгочную, а какую-то новую, доселе не виданную форму: нити были тоньше, бледнее и тянулись не к сердцу или лёгким, а к голове. К мозгу.

— Это не чума, — записал он в трактате. — Это нечто иное. Ответвление. Или, возможно, изначальная форма, из которой развились все прочие.

К концу второй недели он заметил закономерность: каждую ночь некоторые жители выходили из домов и направлялись в горы. Не группой, а поодиночке, с интервалом в несколько минут. Шли они медленно, словно во сне, с открытыми глазами, но незрячими. Гийом проследовал за ними.

Тропа вела вверх, через буковый лес, к скалистому гребню, увенчанному развалинами какой-то древней постройки — не церкви, не замка, не дольмена. Скорее всего, римского сторожевого поста, перестроенного позже валахами. Под развалинами обнаружился вход в пещеру — узкий, почти незаметный среди зарослей.

Жители входили в пещеру и не возвращались до рассвета. Гийом, выждав несколько ночей, решился войти следом.

Пещера вела не в гору. Она вела куда-то ещё.

Гийом понял это почти сразу, едва миновал первый поворот и перестал видеть свет луны за спиной. Воздух изменился: он стал теплее, плотнее, насыщеннее — и в то же время неестественно неподвижным, словно в подземелье не было ни сквозняков, ни движения. Запахи исчезли. Звуки исчезли тоже — даже шаги его собственных сапог по камню больше не отдавались эхом, а тонули в плотной тишине, как в вате.

— Это место не принадлежит миру, — прошептал Гийом и не услышал собственного голоса. Слова вышли из его уст и тут же погасли, словно тишина пожирала их.

Он продолжал идти. Страха не было — только любопытство, холодное и всепоглощающее. То самое чувство, которое вело его всю жизнь, от первого вскрытия в крипте до сегодняшней ночи.

Туннель расширился. Камень под ногами сменился гладкой, словно оплавленной плиткой — чёрной с золотыми прожилками. Стены покрылись письменами. Не латинскими, не греческими, не кириллическими — знаками, которых Гийом никогда не видел, но которые почему-то казались ему смутно знакомыми. Будто значение их скрывалось где-то на дне его памяти, в том слое, что старше Эльзаса, старше монастыря, старше человеческой речи.

Он коснулся одного из знаков. И в тот же миг услышал голос.

— Добро пожаловать, странник. Ты пришёл один, без приглашения. Это дерзко. Или глупо. Или — интересно.

Голос не был обращён к слуху. Он звучал прямо в голове, минуя уши, и имел странный тембр — словно говорили несколько человек одновременно, но слова произносили с идеальной синхронностью.

— Кто ты? — спросил Гийом.

— Тот, кто был здесь до тебя. И тот, кто будет после.

Стена перед ним дрогнула и пошла рябью. Это был не камень — иллюзия, завеса, скрывавшая то, что находилось за ней. Когда рябь улеглась, Гийом увидел зал.

Огромный, циклопических пропорций, залитый призрачным жёлтым светом, источник которого невозможно было определить. Пол усеивали кости — не десятки, не сотни, а тысячи; целые скелеты, человеческие и нечеловеческие, лежали вповалку, словно на поле битвы. В центре зала возвышался трон.

На троне сидел человек.

Вернее, то, что когда-то было человеком. Фигура в лохмотьях, скелетообразно худая, с кожей, натянутой на кости, как пергамент на барабане. Голова была откинута назад, рот приоткрыт в беззвучном крике, глазницы пусты. Но самым страшным было другое: из спины сидящего выходила длинная, тонкая нить (такая же, как нити Скверны, только золотая, не багряная) и уходила вверх, к потолку, где терялась во мраке на такой высоте, которую даже свет не мог достичь.