Объект 049-Чумной доктор История объекта

«De Peste et Pestilentia Substantia» — «О Чуме и Чумной Субстанции». Первая страница будущего Кодекса, который спустя века попадёт в архивы Фонда под грифом «Уровень 4/049». Того самого Кодекса, который исследователи будут расшифровывать годами, споря о значении каждого символа.

Закончив первую страницу, Гийом перечитал написанное. Почерк был неровным, но буквы ложились чётко, как удары молота по наковальне:

«Поветрие не есть хворь в обыкновенном понимании сего слова. Оно есть сущность, пришедшая извне пределов, положенных человеку. Оно вселяется в тело и претворяет оное в сосуд для своего произрастания. Оно обладает подобием разума, хотя и чуждого нашему. Оно питается страданием, страхом и смертью. И оно боится. Боится того, кто способен видеть его истинный облик. Боится того, кто способен прикоснуться к нему голой рукой и не погибнуть. Боится меня».

Он задумался, прежде чем поставить последнюю точку. Затем приписал внизу:

«Отныне я — хирург Поветрия. И клянусь: я найду корень этой заразы в самом её источнике, и я выжгу его дотла».

Корбен, читавший через его плечо, перекрестился — на этот раз правильно, слева направо.

— Ты либо святой, либо антихрист, — произнёс он. — И я не знаю, что из этого страшнее.

— Я ни то, ни другое, — ответил Гийом, посыпая пергамент песком, чтобы просушить чернила. — Я просто врач.

Снаружи, над крышами аббатства, начинал брезжить рассвет. Серый, туманный, не обещающий ничего хорошего. Но для Гийома этот свет был первым днём его новой жизни. Жизни, в которой он больше не принадлежал ни Богу, ни людям. Жизни, посвящённой единственной цели — войне с невидимым врагом.

Он ещё не знал тогда, что война эта растянется на столетия. Что ему предстоит увидеть города и эпохи, которых ещё не существует. Что его имя исчезнет из всех человеческих хроник, а сам он станет лишь номером в бесконечном каталоге паранормального. Что его будут называть «SCP-049» и «Чумной доктор», что его запрут в камере, что его будут бояться и изучать. Он не знал ничего этого.

Но одно он чувствовал уже тогда, в то апрельское утро 14-го года Великого Мора: путь, на который он ступил, не имеет конца.

ГЛАВА 3. МАСКА ИЗ КОЖИ И ВОСКА

Донос написали после смерти Жака-бочара. Гийом узнал об этом не сразу — новости в аббатстве распространялись особым путём, через шёпоты в трапезной, через многозначительные взгляды, через внезапно оборванные разговоры при его появлении. Сперва он не придал значения: братья и раньше сторонились его, считая не то отмеченным благодатью, не то запятнанным близостью к смерти. Но потом отец-эконом, ведавший монастырским хозяйством, перестал выдавать ему свечи для вечерних бдений. А брат-привратник, прежде здоровавшийся хотя бы кивком, теперь отводил глаза и бормотал молитву всякий раз, когда Гийом проходил мимо.

— Они что-то пронюхали, — сказал Корбен на восьмой день после операции. Они сидели в крипте при свете единственной масляной плошки; хирург методично затачивал инструменты на мелкозернистом камне, и звук этот — размеренный, скрежещущий — действовал Гийому на нервы сильнее, чем самые страшные мысли. — Кто-то видел, как ты выносил тело из палаты. Или кто-то заметил, что тебя нет в келье в ночные часы. В любом случае, слух уже пополз. Скоро он доползёт до капитула, а оттуда — до святой инквизиции.

— У нас есть доказательства, что я действовал во благо? — спросил Гийом, хотя уже знал ответ.

— Никаких. Труп старого Жака брошен в общую могилу без надлежащего обряда, но это спишут на спешку во время мора. Труднее будет объяснить, почему после твоего дежурства тела умерших имеют следы порезов. И почему из больницы пропадают хирургические инструменты.

Гийом опустил голову. Он не чувствовал вины — только глухую, тягучую досаду. Только теперь, когда до него начал доходить смысл неизбежного, он понял, сколь многого не успел. Трактат насчитывал всего одиннадцать страниц. У него было всего два образца субстанции — та, что он извлёк из Клэр, уже окончательно разложилась, а новый, из Жака, хранился в баночке с уксусом и терял активность с каждым часом. Он не успел изучить связь между паразитом и его запредельным источником. Не успел разработать метод лечения — не убийства носителя, а именно лечения. Не успел понять, почему его собственное тело, переболев, стало неуязвимым для Скверны, и можно ли передать эту неуязвимость другим.

— Мне нужно ещё время, — произнёс он наконец. — Всего несколько месяцев.

— Времени нет, — Корбен отложил инструмент и выпрямился. — Завтра, максимум послезавтра, за тобой придут. Скорее всего, на утренней мессе, чтобы не поднимать шума. Тебя возьмут под стражу и отвезут в Страсбург, к епископальному суду. А там — допрос, пытки и костёр.

— Вы советуете бежать?

— Я советую тебе остаться в живых. Как — решай сам.

Гийом долго сидел молча. Пламя плошки колебалось, отбрасывая на стены крипты причудливые тени — они плясали, как грешники в аду. Где-то наверху, в часовне, послышались шаги: монахи собирались на полунощницу. Их пение доносилось приглушённое, точно через толщу воды.

— Если я убегу, — сказал Гийом, — меня объявят еретиком и колдуном. Всё, что я делал, истолкуют как дьявольские козни. Истина, которую я добыл, погибнет вместе со мной, даже если я спасу шкуру.

— Истина не погибнет, — возразил Корбен. — Ты запишешь её. Все свои наблюдения, все выводы, все догадки — всё, что здесь, — он постучал пальцем по пачке пергаментов на столе, — унесёшь с собой. А если не сумеешь унести — спрячешь. Когда-нибудь люди дорастут до этого знания. Не сейчас, не через сто лет — но дорастут. Твоё дело сейчас — выжить, чтобы продолжить работу. Где угодно. В лесах, в горах, в чужой стране. Но продолжить.

— А вы?

Корбен усмехнулся — невесело, одними краями губ.

— Я стар, Гийом. Мне не убежать далеко. Если меня схватят, я скажу, что ты морочил мне голову дьявольскими речами и что я проклинаю день, когда пустил тебя в свою крипту. Может, это смягчит приговор. А может, и нет. В любом случае, мой путь почти пройден, твой — только начинается.

Гийом встал и подошёл к наставнику. Опустился на одно колено — не как слуга, а как ученик перед учителем, отдающий последнюю дань уважения.

— Я отплачу вам, — сказал он. — Не знаю как, но отплачу. Ваше имя не будет забыто.

— Забудь моё имя, — резко сказал Корбен. — Забудь вообще все имена. Спрячь свою человеческую суть так глубоко, чтобы никто не мог до неё докопаться. Ты больше не послушник Гийом из Эльзаса. Ты — никто. Ты — тень. Ты — инструмент. И если инструмент хочет работать, он не должен привлекать к себе внимания.

Он поднялся, прошёл в дальний угол крипты, где стоял грубо сколоченный сундук, и, покопавшись, извлёк оттуда свёрток из промасленной ткани.

— Вот, — он бросил свёрток на стол перед Гийомом. — Я готовил это для себя, на случай, если придётся скрываться от инквизиции. Но тебе оно нужнее.

Гийом развернул ткань. Внутри лежала маска.

Она была сделана из толстой, грубо выделанной кожи, вываренной в воске для водонепроницаемости, и напоминала птичий клюв — длинный, загнутый книзу, с прорезями у основания для дыхания. Внутри клюва обнаружился маленький отсек, заполненный сухими лепестками и травами — лаванда, розмарин, гвоздика, шалфей, — источавшими сильный, пряный аромат.

— Чумная маска, — пояснил Корбен. — Такие носят врачи в Милане и Венеции. Говорят, травы очищают воздух от заразы. Может, и так, но главное в другом: в такой маске тебя никто не узнает. Ты будешь не человеком, а символом. Все будут видеть только маску — не лицо под ней.

Гийом взял маску в руки. Кожа была холодной и чуть влажной от воска. Клюв топорщился вперёд, придавая маске хищное, почти инфернальное выражение. В прорезях для глаз темнела пустота.

— Примерь, — велел Корбен.

Гийом поднёс маску к лицу. Она пахла травами и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом, похожим на запах старой кожи, долго лежавшей без дела. Он прижал её к щекам, затянул ремешки на затылке, и мир сузился до двух тёмных прорезей.

— Ну вот, — голос Корбена звучал глухо, словно между ними встала стена. — Теперь ты не Гийом. Теперь ты — Чумной доктор.

Что-то произошло в этот миг. Гийом не сразу осознал, но потом ощутил: маска не просто закрывала лицо. Она меняла его. Кожа на скулах и лбу начала теплеть, покалывать, словно в неё впивались сотни мелких иголок. Воск размягчался, подстраиваясь под форму черепа, кожа съёживалась, прилегая к порам так плотно, будто становилась второй кожей. Вернее — первой. Заменяя ту, что была дана от рождения.

Он попытался снять маску и не смог. Ремешки, завязанные на затылке, не поддавались — они срослись с волосами, сплавились в единый узел.

— Мэтр… — прохрипел он, и голос его изменился: сквозь травы и воск он звучал ниже, глубже, иначе. — Что это? Что вы мне дали?

Корбен подошёл ближе и всмотрелся в прорези маски. Его лицо побелело.

— Я не знал, — произнёс он шёпотом. — Клянусь, не знал. Это просто кожа… просто воск… Обычная маска, я купил её у бродячего лекаря. Что она с тобой делает?

— Она врастает, — ответил Гийом, и в его голосе, против собственной воли, прорезались нотки паники. — Она становится мной.

Он схватился за края маски, потянул изо всех сил. Кожа на лице натянулась, но не поддалась. Боль была острой, словно он пытался содрать с себя собственное лицо. И в этой боли было что-то странное — почти приятное. Словно тело говорило: «Оставь. Так правильно. Так задумано».

— Скверна, — выдохнул он, опуская руки. — Это Скверна. Она не боится меня… она приспосабливается. Меняет меня под себя.

Но почти сразу он понял, что ошибся. Маска не имела отношения к Скверне. Она была чем-то иным — нейтральным инструментом, который просто активировал то, что уже спало в его крови с тех пор, как он переболел чумой. Его тело и до этого менялось — ладони светились багряным, сны были чужими, мысли иногда текли не по-человечески. Маска лишь ускорила процесс.

Он опустился на табурет и долго сидел, прислушиваясь к ощущениям. Маска перестала жечь. Теперь она казалась частью лица — такой же неотъемлемой, как нос или губы. Он чувствовал её изнутри: каждую неровность воска, каждую нитку грубой прошивки, каждую сухую травинку в клюве. Она дышала вместе с ним.

— Так даже лучше, — сказал он наконец. — Вы правы, мэтр: теперь меня никто не узнает. И я никогда не сниму эту маску. Она станет моим лицом. Единственным лицом.

Корбен, всё ещё бледный, молча кивнул.

Оставшиеся часы до рассвета они потратили на сборы. Гийом упаковал трактат в промасленную ткань, сложил инструменты в холщовый мешочек, взял пузырёк с образцом субстанции — всё, что осталось от Жака-бочара. Корбен дал ему немного серебра, краюху хлеба, флягу с разбавленным вином и карту, нарисованную от руки на куске телячьей кожи, — путь через леса к Рейну, к переправе у Базеля.

— Там сядешь на баржу до Кёльна, — наставлял хирург. — В Кёльне найдёшь квартал лекарей, у реки. Спросишь цирюльника по имени Генрих-шваб, он мой старый знакомый. Скажешь, что от Корбена, он приютит на первое время. А потом — решай сам.

— Я не поеду в Кёльн, — ответил Гийом. — Там нет чумы.

Корбен осёкся.

— То есть как?

— Там нет Скверны, — объяснил Гийом. — Я найду места, где она свирепствует, и пойду туда. Не отсиживаться, не прятаться — работать. Чем больше я изучу её в разных проявлениях, тем ближе подберусь к разгадке.

— Ты сошёл с ума. С этой маской на лице тебя не пустят ни в один город.

— Значит, я пойду туда, куда другие боятся заходить.

Корбен хотел возразить, но передумал. Он уже понял: спорить с Гийомом — всё равно что спорить с чумой. Лучше просто принять его выбор и надеяться на лучшее.

На рассвете, перед тем как колокола зазвонили к утрене, Гийом выбрался из крипты через старый дренажный ход, ведущий за стену аббатства. Он прополз по узкому каменному жёлобу, обдирая локти и колени, вывалился в заросли крапивы на внешней стороне холма и, не оглядываясь, зашагал на восток, в сторону леса.

Солнце только начинало подниматься над Вогезами. В его свете чумная маска отбрасывала длинную уродливую тень — птичью, хищную. Крестьяне, работавшие на дальних полях, завидев одинокую фигуру в чёрном, спешили убраться подальше, крестились и плевали через плечо.

Гийом не обращал на них внимания. Он думал о Скверне. О том, что видел в последнем видении, когда вскрывал Жака. О чёрном солнце над бездной. О смехе, похожем на приветствие. О том, что где-то там, за пределами человеческого восприятия, существует источник всей этой заразы, и этот источник знает его имя.

И ещё он думал о том, что маска на его лице, которая теперь уже никогда не будет снята, — это не просто защита от людских глаз. Это символ. Знак. Печать. Что-то, что связывает его с тем самым чёрным солнцем сильнее, чем ему хотелось бы.

Но выбора не было. Он сделал шаг — и дорога легла под ноги. Дорога длиной в столетия.

Через несколько часов после его побега в аббатство прибыли люди епископа. Они обыскали кельи, допросили братию, спустились в крипту, которую им указал перепуганный привратник. Там их встретил мэтр Корбен — один, спокойный, с чётками в руках. На вопросы он отвечал коротко: да, здесь жил беглый послушник Гийом, да, занимался непотребными вещами, да, он, Корбен, по слабости духа потакал ему и теперь готов понести заслуженную кару.

— Где он теперь? — спросил старший дознаватель.

— Не знаю, — ответил Корбен, не покривив душой, потому что и вправду не знал, куда именно направился его ученик.

Его связали и увезли в Страсбург, где через две недели он взошёл на костёр как пособник колдуна. Перед смертью ему предлагали назвать настоящее имя беглеца, чтобы проклясть его с амвона и начать охоту по всей империи. Но Корбен лишь покачал головой.

— У него больше нет имени, — сказал он. — А если и есть — оно не для ваших языков.

С этими словами он умер, и дым от его костра смешался с весенним туманом, как смешивался когда-то с дымом чумных костров на холме за аббатством.

А Гийом — отныне безымянный — шёл через лес, и маска его, пропитанная воском и травами, желтела в лучах солнца, как старая кость.

ГЛАВА 4. СТРАНСТВИЯ ПО ЕВРОПЕ

От составителя архивной записи Фонда SCP.

*Нижеследующая глава реконструирована на основе фрагментов Кодекса 049, показаний, данных объектом во время интервью 049-1 и 049-7, а также анализа исторических документов, совпадающих по времени с предполагаемыми перемещениями SCP-049 в период с XIV по XIX век. Описания «исцелений» и создания SCP-049-2 являются интерпретацией самого объекта и не отражают объективной реальности. — Д-р Хэмм, отдел исторической аномалистики.*

1.

Он перестал считать годы на пятнадцатом году странствий. Солнце всходило и заходило; зимы сменялись вёснами; города, через которые он проходил, вырастали, горели и вновь отстраивались — а он всё шёл. Чумная маска стала его лицом, и он уже не помнил, как выглядел до неё. В редкие минуты, когда он склонялся над водой, чтобы напиться, тёмная гладь отражала лишь клюв — длинный, желтоватый, с восковым отливом, и две глубокие глазницы, в которых, если приглядеться, можно было заметить слабое багряное мерцание.

Мир вокруг него менялся, но Скверна оставалась неизменной. Она приходила волнами — большими моровыми поветриями, которые люди называли Чёрной смертью, и малыми вспышками, которые выкашивали одну-две деревни и затихали. Гийом (а он всё ещё иногда называл себя этим именем, когда оставался один) шёл по следу этих вспышек, как волк идёт по кровяному следу. Где громче всего звонили погребальные колокола — туда он и направлял свои стопы.

К концу первого десятилетия он выработал определённый порядок действий. Придя в зачумлённый город или деревню, он первым делом находил местного лекаря — или цирюльника, или повитуху, или кого-то, кто хоть как-то разбирался в хворях. Представлялся кратко: «Я Чумной доктор». Имени не называл. Маска и костюм (чёрный, пропитанный воском плащ до пят, высокие сапоги, широкополая шляпа) говорили сами за себя. В эпоху, когда чумные врачи были редкостью, а страх перед мором был сильнее страха перед императором, никто не задавал лишних вопросов. Его принимали — с опаской, с суеверным трепетом, но принимали.

Он требовал доступа к больным. И получал его.

Вот тут-то и начиналось самое трудное.

Его метод, выработанный ещё в крипте под аббатством, был прост: увидеть Скверну, добраться до её центрального узла и извлечь его. Но простота эта была обманчива. За пятнадцать лет он провёл десятки, если не сотни, операций — и ни одна не закончилась так, как он надеялся.

Пациенты умирали. Все до единого.

Поначалу он объяснял это несовершенством техники. Слишком глубоко сидит паразит. Слишком много кровопотери. Слишком поздно начали. Он записывал в трактат каждую операцию, подробно, с рисунками и схемами, ища закономерность. Но закономерность была одна: Скверна, будучи извлечённой из живого тела, оставляла после себя пустоту, которую организм не мог заполнить. Человек угасал за несколько минут — тихо, без криков, словно свеча, из которой вынули фитиль.

— Я убиваю их, — сказал он однажды вслух, сидя в пустом сарае под Нюрнбергом, куда его пустили переночевать местные крестьяне. — Я убиваю их так же верно, как сама чума.

Но тут же его рассудок, уже начавший менять свои очертания, выдвинул спасительное возражение: «Нет. Ты не убиваешь. Ты освобождаешь. Скверна убила их в тот миг, когда вошла в тело. То, что остаётся после неё, — уже не человек, а ходячий сосуд. Ты лишь прекращаешь бессмысленное страдание. А извлекая паразита, ты наносишь урон самой Скверне — лишаешь её пищи, вырываешь из её пасти добычу. Каждый умерший на твоём столе — это минус один источник силы для чёрного солнца. Ты не лекарь. Ты — хирург на войне».

Это объяснение — ложное, безумное, но внутренне стройное — успокоило его. И стало фундаментом для всего последующего.

2.

В 1363 году он пересёк Альпы и спустился в Италию. Чума там была повсюду: Венеция, Флоренция, Милан — города задыхались в тисках мора. Именно в Милане, в квартале красильщиков, он впервые столкнулся с тем, что позже назовёт «пробуждением пациента».

Это был молодой мужчина, кожевенник по имени Паоло. Он умирал от бубонной формы — классической, без лёгочных осложнений. Гийом, как обычно, вскрыл бубон, отследил нити Скверны, добрался до узла и извлёк его. Паоло умер на столе — и тут же открыл глаза.

Гийом отшатнулся. Паоло сел — рывком, без участия мышц, словно кукла, которую дёрнули за нитку. Его глаза, ещё минуту назад затуманенные агонией, теперь горели ровным багряным светом — тем самым, который Гийом видел только у Скверны. Он смотрел прямо перед собой, не мигая, не дыша.

— Ты, — произнёс он. Голос был чужим — глухим, лишённым интонаций, идущим словно из глубины колодца. — Ты освободил вместилище.

Гийом не ответил. Он смотрел, заворожённый ужасом и восторгом. Паоло больше не был носителем Скверны. Но он не был и мёртвым в обычном смысле. Его тело осталось целым, даже разрез на шее затянулся, оставив лишь тонкий багровый рубец. А внутри, в грудной клетке, где только что зияла пустота, теперь пульсировал новый источник света — не багряный, а какой-то нейтральный, серый. Словно Скверна, уходя, оставила вместо себя некий оттиск. Или скорее — инструмент.

— Что ты такое? — спросил Гийом.

— Моё вместилище звалось Паоло, — ответило существо. — Паоло больше нет. Я — то, что осталось. Я пустота, которой дали форму. Я твой. Распоряжайся.

Гийом медленно подошёл ближе. Он чувствовал, что это создание связано с ним — той же багряной нитью, какой Скверна была связана со своим чёрным солнцем. Только здесь он был не жертвой, а… хозяином?

— Ты можешь двигаться? — спросил он.

Существо кивнуло.

— Тогда встань.

Паоло — или то, что было Паоло, — встал. Движения его были дёргаными, неестественными, но послушными. Он стоял и ждал приказа.

Гийом понял: он создал слугу. Не исцелил человека — создал инструмент. Очередной шаг в сторону от человечности. Но вместе с ужасом пришло и странное, почти эйфорическое чувство могущества. Если он может создавать таких слуг, он может делать больше. Может проникнуть туда, куда одинокому страннику вход закрыт. Может получить доступ к тайнам, которые Скверна прячет от него.

— Отныне ты будешь моим ассистентом, — сказал он. — Я назову тебя… Первый.

Так появился первый SCP-049-2.

3.

За следующие два столетия он создал их множество. Одни получались лучше, другие хуже; одни существовали неделями, другие разваливались через несколько часов. Он экспериментировал, записывал, сопоставлял. Из его записей следовало, что для успешного «пробуждения» требовалось несколько условий: тело должно быть свежим (не более трёх часов после смерти), смерть должна наступить от чумы (только чума, никакие другие болезни не давали эффекта), и, главное — операция должна быть проведена им лично, его руками, с его уникальным даром видеть Скверну.

В середине XV века он попытался научить своему методу других. В Праге, где он задержался на несколько лет, к нему прибился молодой медик из Карлова университета — некто Ян, горячий поклонник запретной анатомии. Гийом впервые за долгое время снял маску в присутствии другого человека (кожа под ней к тому времени стала неестественно бледной, почти прозрачной, с проступающей сетью сосудов) и попытался объяснить Яну, что такое Скверна и как её видеть.

Ничего не вышло. Ян не видел ни нитей, ни узлов, ни багряного свечения. Он просто резал плоть — и его пациенты умирали, не воскресая. Через три месяца бесплодных попыток Ян сбежал, оставив Гийому записку, в которой называл его «колдуном и сыном дьявола». Гийом прочёл, сжёг записку и больше никогда не пытался брать учеников.

Одиночество стало его постоянным спутником. Впрочем, у него были ассистенты — безмозглые, послушные, лишённые воли, — но они не могли заполнить пустоту, которая росла в нём с каждым годом. Он шёл через Европу, как призрак, — через войны, через костры инквизиции, через Реформацию и Возрождение. Его видели то там, то здесь: высокий человек в чёрном, с длинным птичьим клювом, в сопровождении двух-трёх молчаливых слуг с багровыми глазами. Крестьяне рассказывали о нём сказки; художники (Брейгель, Гольбейн) запечатлевали его облик в своих аллегориях смерти; городские хроники упоминали «чёрного лекаря», появлявшегося накануне моровых поветрий.

Он и сам заметил эту закономерность: Скверна часто вспыхивала там, куда он приходил. Поначалу он думал, что идёт по её следу. Но к концу XVI века, проанализировав сотни записей, он пришёл к пугающему выводу: не он идёт за чумой. Чума идёт за ним.

Словно Скверна — та её часть, что обладала разумом, — подстраивалась под его маршрут. Или, наоборот, он сам, не осознавая, шёл к ней, притягиваемый невидимым магнитным полем.

— Мы связаны, — сказал он однажды своему ассистенту (на тот момент им был человек по имени Грегор, бывший кузнец из Магдебурга). — Я и она. Я думал, что охочусь на неё. Но может статься, что и она охотится на меня. Или… мы охотимся вместе.

Грегор не ответил. Он вообще редко говорил.

4.

Время размывало границы его памяти. Он уже не мог точно сказать, сколько ему лет. Внешне он почти не менялся: то ли маска замедляла старение, то ли сама его природа, изменённая перенесённой чумой, перестала подчиняться законам человеческой биологии. Он помнил Эльзас, Корбена, крипту, но эти воспоминания казались принадлежащими другому человеку. Тому, кто когда-то звался Гийомом и кто давно умер — не физически, но морально.

К началу XVIII века трактат «О Чуме и Чумной Субстанции» разросся до трёхсот страниц. Гийом возил его с собой в специальном кожаном футляре, обитом изнутри свинцом для защиты от сырости. В трактате содержались подробные описания всех известных ему форм Скверны, схемы её распространения, гипотезы о природе чёрного солнца и, главное, детальные протоколы извлечения паразита и создания ассистентов. Язык трактата к тому времени стал совершенно непонятен для обычного человека: Гийом изобрёл собственную терминологию, смесь латыни, старонемецкого и каких-то слов, которые он сам не мог объяснить, — они приходили к нему во сне, и он записывал их, не задумываясь о значении.

Одна страница, датированная примерно 1709 годом (даты он ещё иногда проставлял), гласила:

«Поветрие суть проекция Великой Сущности, обитающей вне круга мироздания. Имя ей — несть в человеческом языке. Однако аз, многогрешный, дерзнул нарещи Её Мора-Матерь. Она не враг и не друг. Она — как садовник, сеющий семя. Мы же — поле. Исцеление же состоит не в том, чтобы выжечь семя, но в том, чтобы переделать поле так, дабы семя не могло пустить корней. Ассистенты мои суть прообразы Нового Человека — свободные от хвори, свободные от страстей, свободные от смерти, ибо смерть их уже свершилась. Грядущее Царство Исцелённых близится. Скоро. Очень скоро».