Два дыхания. Рух

ЗайнеГА ЗайнеГА

Два дыхания. Рух

Глава 1

Глава 1. Бой на склоне

Луна в ту ночь взошла красная — как набухший волчий глаз. В горах говорят: к крови. Ильдан стоял на краю скалы, откуда йяйляу выглядел как россыпь крошечных костров, затерянных между склонами. Внизу шумела Агидель — сонная, тяжёлая после дождей. Вода пахла тиной, холодом и чем-то древним, что старше любого рода. Он не любил это чувство. Когда горы становятся слишком большими, а ты — слишком маленьким. Когда кажется, что ветер вот-вот сорвёт с тебя кожу и развеет по сосновым склонам, как прошлогоднюю хвою.

— Опять ты полез на этот гребень, — раздалось сзади. Мирас карабкался вверх, цепляясь за корни чахлых кустов. Он был слишком тяжёлым для таких подъёмов — грузный, широкий в плечах, с руками, которые привыкли держать не только меч, но и кузнечный молот.

— Тут нормальной тропы нельзя было проложить? — выдохнул он, наконец достигнув вершины.

— Ты себя к нормальным причисляешь?

— Я себя причисляю к голодным, — Мирас плюхнулся на камень, вытащил из-за пазухи вяленое мясо, — Старуха Гульназ обиделась. Сказала, что ты костей достоин, а не мяса.

— Я не голоден.

— Ты никогда не голоден. Это подозрительно.

Ильдан не ответил. Он смотрел туда, где за изгибом реки чернели остовы юрт рода Бурзян. Сегодня они прикочевали поздно — пыльные, молчаливые, без песен.

— Амир приехал, — сказал Ильдан.

— Вижу, — Мирас жевал, не глядя. — Хорошо костры развели. Чтобы все видели, какие они богатые.

Ильдан помолчал, потом спросил: — Ты знаешь, почему нас собрали именно здесь? Мирас перестал жевать. Вопрос был не праздный. Каждое лето на йяйляу съезжались юноши из разных родов — учиться, тренироваться, показывать себя. Но в этот раз всё было иначе. Старшие говорили тихо и отворачивались, когда замечали молодых.

— Говорят, — Мирас понизил голос, — что через три дня старейшины семи родов устроят байге. Посвящение в батыры. Не всех возьмут.

— Семи родов? — Бурзян, Усерган, Кыпсак, Тангаур, Тамьян, Катай, Юрматы, — Мирас загнул палец за пальцем, — Старый Буранбай рассказывал. Говорят, в древности они враждовали, пока не собрались у горы Кыркты и не заключили мир. В честь того сложили песню «Урал», которую поют стоя. С тех пор раз в несколько лет лучшие из семи родов сходятся, чтобы показать силу.

— И мы?

— И мы, — Мирас кивнул, — Ты — от юрматы. Я… — он запнулся на мгновение, — я ни от кого. Но Буранбай сказал, что если пройду отбор, меня могут взять в воины при старейшинах. Без рода. Просто за силу.

В его голосе не было горечи. Только спокойная, давняя привычка к тому, что он — лишний. Сын кузнеца. Мальчик без предков. Ильдан хотел что-то сказать, но передумал. Словами такую боль не вытащить. Он просто положил руку на плечо друга — коротко, крепко. И отвернулся к реке. А внизу, у костра рода Юрматы, сидела Сулпан. Дочь Главы рода Юрматы и сестра – близнец Ильдан. Она делала вид, что перебирает травы, но на самом деле смотрела туда, где на скале темнели две фигуры. Там, где сейчас Ильдан — и он. Мирас. Она знала его одиннадцать лет. С того самого дня, когда мать привела в их юрту незнакомого мальчика с синяками на руках и сказала: «Это Мирас. Будут жить с семьей рядом с нами. Учиться. Трогать не трогайте — он сам дикий». Сулпан тогда было семь. Она спряталась за спину матери, а Мирас прошёл мимо, даже не взглянув на неё. И почему-то в тот самый миг она поняла: этот мальчик будет для неё особенным. Не так, как все. Не как друг. Как-то иначе. Шли годы. Он рос, становился шире в плечах, голос ломался и оседал низко, как у взрослых мужчин. Он не замечал её взглядов. Он видел в ней только «сестру Ильдана» — ту, которую надо защищать, но не ту, которую хочется коснуться. Сулпан не жаловалась. Не плакала. Она просто смотрела на него каждый вечер и каждый вечер понимала: он не видит.

— Сулпан, — позвала её служанка. — Ты чего застыла? Трава уже высохнет.

— Иду, — тихо ответила она и отвела взгляд от холма. Но сердце всё равно осталось там, на ветру, рядом с ним.

Утром, ещё до первых петухов, Буранбай разбудил Ильдана и Мираса ударом плети по войлоку.

— Подъём, джигиты!, - он помолчал, и добавил с ухмылкой, - будущие.. джигиты, если повезет конечно. Сегодня учимся дышать.

Мирас застонал и зарылся лицом в спальник. — Мы и так умеем дышать. Я вот прямо сейчас дышу. Видите?

— Ты не дышишь, ты воздух портишь, — старый воин безжалостно стянул с него одеяло. За юртой уже серело. Горы просыпались медленно: сначала запах росы, потом первые птицы, потом далёкое ржание коней. Буранбай привёл их на край утёса, откуда открывалась вся долина — зелёная, с сосновыми перелесками, с лентой реки внизу.

— Садитесь, — велел он. Они сели на траву, скрестив ноги. Буранбай сел напротив — старый, с лицом, похожим на кору векового карагача, с глазами, которые видели больше, чем кому-либо положено.

— Бой, — сказал он, — начинается не с удара. И не с захвата. Бой начинается здесь, — он ткнул себя в грудь, туда, где под кожей билось сердце, — Если внутри пустота — тебя убьют. Если внутри страх — ты убьёшь, но потом сам сойдёшь с ума. Нужно ровное дыхание. Такое, чтобы ты чувствовал каждую кость, каждую жилу, каждую каплю крови.

Мирас послушно закрыл глаза. Ильдан тоже — но не для того, чтобы учиться. Он уже знал это упражнение. Буранбай учил его дышать с детства, с тех самых пор, как заметил в мальчике странную тишину.

— Ты, — сказал тогда Буранбай семилетнему Ильдану, — будешь не только мечом махать. Будешь лечить. Потому что воин, который не умеет лечить, — половина воина. И он учил. Травам — какие останавливают кровь, какие снимают жар, какие усыпляют боль. Учил вправлять вывихи, зашивать раны, находить пальцами горячие узлы под кожей, где затаилась хворь. Учил чувствовать чужое тело как своё.

— Река внутри тебя, — говорил Буранбай. — Она есть у каждого. Но чтобы лечить другого, нужно свою реку успокоить. Иначе обе перемешаются, и толку не будет. Ильдан учился. Молча, терпеливо, не задавая лишних вопросов. В свои восемнадцать он умел то, чему другие учились годами. И никто, кроме Буранбая, не знал об этом.

— Представьте, что внутри вас течёт река, — голос Буранбая звучал в утренней тишине,— Не Агидель, нет. Другая. Тоньше. Она идёт от темени до пят, и в каждом месте, где она встречает кость или жилу, — там сила. Называйте это как хотите: рух, эйек— слово не важно. Важно почувствовать.

Мирас сопел — старался изо всех сил, открыл глаза и прошептал: — Я ничего не чувствую.

— Закрой рот и слушай тело, — буркнул Буранбай. — Оно говорит тише, чем твой желудок.

Мирас закрыл глаза снова. Ильдан скосил на него взгляд — и едва заметно улыбнулся. Друг был похож на медведя, который пытается стать бабочкой. Но он старался. Это важнее всего.

— Достаточно, — Буранбай хлопнул в ладоши через полчаса,— Ты, — он ткнул в Мираса, — будешь повторять каждое утро. Через месяц почувствуешь.

— А Ильдан? — спросил Мирас, поднимаясь.

— Ильдан уже умеет. Он давно мой ученик.

Мирас глянул на друга с уважением и лёгкой обидой: — Ты мог меня научить раньше.

— Ты бы не понял раньше, — ответил Ильдан. — Ты слишком много думаешь о еде.

— Еда — это важно!

— Всё важно, — Буранбай поднялся, хрустнув коленями, — А теперь на тренировку. Животом. Мечом. На земле. Пока солнце не поднимется.

Они пошли вниз, к стоянке. На полпути Мирас вдруг спросил: — Ильдан… а у тебя сестра сегодня будет смотреть?

— Сулпан? Наверное. Она всегда приходит на поединки.

— Я просто… — Мирас запнулся, почесал затылок, — Она вчера мне кисет подарила. Вышитый. С тамгой нашего, то есть вашего, рода. Я не понял, зачем.

Ильдан посмотрел на друга. Тот был абсолютно искренен — и абсолютно слеп.

— Затем, — медленно сказал Ильдан, — что девушки не дарят кисеты просто так.

— Ну, может, она просто умеет вышивать. И тренируется.

Ильдан вздохнул. Сказать Мирасу, что его сестра влюблена в этого здоровенного кузнеца, было нельзя — по многим причинам. Но и молчать было больно за Сулпан.

— Мирас, — сказал он осторожно. — Ты когда-нибудь смотрел на Сулпан не как на сестру друга?

Мирас задумался. Честно, с той тяжеловесной серьёзностью, с какой он относился ко всему непонятному.

— Нет, — ответил он наконец. — А должен?

— Не знаю, — Ильдан отвернулся. — Просто спросил.

Они пошли дальше. А в кустах у тропы к реке, замерла Сулпан, прижав кувшин к груди. Она слышала всё. И сердце её сжалось так, что стало трудно дышать. Горы вокруг казались огромными и равнодушными. А Мирас прошёл мимо в двух шагах и даже не заметил её. «А должен?», — повторила она про себя его слова. И пошла к реке. Спина прямая, лицо спокойное. Только руки чуть дрожали.

Они столкнулись с Зухрой ближе к полудню, когда Ильдан нёс воду из родника, а Сулпан шла рядом, перебирая в уме засушенные цветы. Зухра стояла у тропы, подперев плечом ствол старой берёзы. Ждала. Знала, что они пойдут этой дорогой.

— Родные мои, — сказала она, не двигаясь с места. Голос мягкий, почти ласковый,— какая встреча.

— Родные? — парировала Сулпан, не сбавляя шага. — У нас один отец, но разные матери. И это не делает нас сёстрами. Зухра улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.

— Как скажешь. Твоя мать предпочитает делать вид, что меня не существует. Ты в неё пошла.

Ильдан остановился. Поставил кувшин на землю: — Чего ты хочешь, Зухра?

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто посмотреть. Как живут те, кому повезло родиться в большой юрте. С отцом. С именем, -её взгляд скользнул по Ильдану - медленно, изучающе, - с тайнами.

Сулпан напряглась. Ильдан — ни одним мускулом.

— У каждого есть тайны, — спокойно сказал он. — У тебя — тоже.

— О, мои тайны никого не интересуют, — Зухра отлепилась от дерева и сделала шаг вперёд. Она была почти такого же роста, как Ильдан. Такая же смуглая. Та же линия скул. Но глаза — другие. В них горело то, чего не было у близнецов: голод, — а вот твои… твои, братец, могут стоить жизни.

— Ты на что намекаешь? — голос Сулпан дрогнул. Она не знала, о чём говорит Зухра, но чувствовала — о чём-то страшном.

Зухра посмотрела на неё с лёгким презрением.

— Ты правда не знаешь? Или просто не хочешь знать?

— Зухра, — Ильдан шагнул вперёд, закрывая сестру собой, - если тебе есть что сказать — скажи. Прямо.

Зухра долго смотрела ему в глаза. Потом покачала головой.

— Нет. Не сейчас. Я пришла не угрожать, — она усмехнулась, - Я пришла сказать: береги свой секрет, братец. Потому что если он выйдет наружу… — она перевела взгляд на Сулпан, — вас обеих убьют. Не сразу. Сначала вашего отца. Потом мать. Потом вас. В таком порядке.

Она развернулась и пошла прочь, тихо напевая что-то себе под нос. Сулпан стояла белая как полотно.

— Ильдан… о чём она?

— Ни о чём, — ответил он слишком быстро, -она просто злая. И хочет посеять страх. Не слушай её.

— Но она сказала про тайну…

— У неё нет тайн. Только ненависть. Пойдём.

Он взял кувшин и пошёл вперёд, не оглядываясь. Сулпан — за ним, сжимая в пальцах сухой цветок так, что он рассыпался в пыль. Она не знала, что за тайну носит её брат. Но впервые в жизни она поняла: эта тайна может их всех убить.

Поединок назначили на полдень, когда тени становятся короткими и земля прогревается так, что босиком не ступить. Площадка для боя находилась на поляне между двумя скальными выступами. Сверху, на плоских камнях, расселись старейшины семи родов — семь седых голов, семь лиц, которые видели столько, что, если сложить их память, выйдет вся история гор. Главный среди них — аксакал рода Кыпсак по имени Баязит, высокий, костлявый, с глазами, которые смотрели сквозь человека, в его душу. Вокруг, на склонах, собрались зрители: женщины в ярких платьях, дети, взобравшиеся на деревья, старики с палками.

Ильдан стоял у края поляны, скрестив руки на груди. Рядом, чуть позади, замерла Сулпан — бледная, сжав пальцы в замок.

— Он справится, — тихо сказал Ильдан, не оборачиваясь.

— Я знаю, — ответила Сулпан. Голос дрожал, даже когда она старалась сделать его твёрдым.

— Ты ему кисет подарила.

Это был не вопрос. Сулпан промолчала. Потом сказала едва слышно:

— Он не понял.

— Он ничего не понимает, — Ильдан вздохнул, -он думает, что девушки дарят кисеты, потому что тренируются в вышивке.

— Дурак, — прошептала Сулпан, но в голосе не было злости. Только боль.

На противоположной стороне поляны появился Амир. Он был выше, чем запомнилось Ильдан с прошлой их встречи. И шире. Чёрные волосы стянуты кожаным шнурком, лицо спокойное, почти скучающее. Но глаза — угли. Те самые, которые тлеют и ждут ветра. Амир был его старшим сыном и главной надеждой главы рода Бурзян — старого, хитрого, с репутацией человека, который никому не прощает обид.

Баязит поднял руку. Шум стих.

— Бой открытый. Оружие — мечи. Правила честные, — голос старейшины прозвучал негромко, но его услышали все, даже на дальних склонах, — до первой крови или до поражения. Запрещено бить в спину, по ногам ниже колена и в лицо открытой рукой. Всё остальное — позволено.

Мирас и Амир вышли в центр круга. Амир усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Сын кузнеца, — сказал он, не скрывая презрения. — Без рода. Без тамги. Без предков. — Зато с мечом, — ответил Мирас спокойно. — А предки, говорят, помогают только тем, кто сам не ленится.

Амир хмыкнул. Первый удар нанёс он — резкий, рубящий, с полуоборота. Мирас принял удар на блок. Звон металла разнёсся по поляне и ударился в скалы эхом.

— Он сильнее, — прошептала Сулпан.

— Амир тяжелее и опытнее, — кивнул Ильдан.

— Но Мирас быстрее, чем кажется. И он знает, за что дерётся.

Амир наседал. Удар, ещё удар, сбоку, сверху, обманный заход — всё по правилам, всё честно, но каждый удар был как удар кузнечным молотом. Мирас уходил в сторону, блокировал, отступал на шаг — и вдруг улыбнулся.

— Тяжело дышишь, сын Бурзяна, — сказал он, не повышая голоса. Амир рассёк ему бровь. Кровь потекла по лицу, смешиваясь с потом.

— Это тебе не кузница, — прошипел Амир,- здесь не перетерпишь.

— Не перетерплю, — согласился Мирас и вдруг шагнул вперёд, навстречу мечу. Амир не ожидал. Он сделал замах — и в этот момент Мирас ушёл вниз, проскользнул под рукой, ударил рукоятью меча в солнечное сплетение. Амир выдохнул — громко, страшно — и согнулся пополам.

— Сдавайся, — сказал Мирас, приставляя клинок к горлу противника.

Амир молчал. Потом медленно поднял голову. Глаза его были красными — не от слёз, от ярости.

— Никогда, — выдохнул он и вдруг, не глядя, метнул в Мираса горсть песка из-под ног. Мирас отшатнулся, зажмурился — и в тот же миг Амир вскочил, ударил рукоятью меча по его плечу. Сильно. Так, что Мирас упал на одно колено, и хруст — негромкий, но отчётливый — прокатился по поляне.

— АМИР! — закричал кто-то из старейшин. — ЗАПРЕЩЁННЫЙ ПРИЁМ!

— В настоящем бою враг не спросит разрешения, — спокойно ответил Амир, отряхивая руки. Он уже отошёл на два шага, меч опущен, лицо снова скучающее, - я победил.

Старейшины зашептались. Баязит поднял руку.

— В истинном бою враг может использовать любой приём для победы, — сказал он, - но это не истинный бой. Это посвящение. Амир — за нарушение правил отстраняется до следующего года. Мирас — допущен.

Амир пожал плечами. Развернулся и пошёл прочь. На полпути обернулся — не на Мираса, не на старейшин. На Сулпан.

— Передай своему брату, — громко сказал он, — что в следующий раз я не буду играть по правилам. Сулпан с удивлением посмотрела на Ильдана. Ильдан пожал плечами. Сулпан посмотрела на Мираса, который поднимался с колена, держась за плечо. Лицо его было бледным, по вискам струился пот.

— Плечо, — выдохнул он, когда Ильдан подбежал, - вылетело.

— Не двигайся, — Ильдан опустился на колено, осторожно взял друга за руку,- Буранбай! — крикнул он через плечо, -Буранбай, иди сюда! Старый воин уже спешил к ним, расталкивая толпу.

— Положи его, — скомандовал он, подходя, - не дёргайся, парень.

Мирас лёг на траву, закусив губу. Ильдан держал его за здоровую руку, чувствуя, как друг сжимает пальцы до хруста. Буранбай ощупал плечо — быстро, уверенно, двигая пальцами по суставам, как по струнам.

— Вывих, — сказал он, -сейчас вправлю. Терпи.

Мирас закрыл глаза. Рывок — хруст громче первого — и Мирас заорал, но негромко, сквозь зубы. Потом выдохнул и открыл глаза.

— Всё, — Буранбай похлопал его по здоровому плечу, -не двигать три дня. Завтра придёшь, я траву дам. Ильдан, ты знаешь какую.

Ильдан кивнул.

— Ты как? — спросил Ильдан у Мираса.

— Жить буду, — Мирас криво усмехнулся, вытирая кровь с лица, - руку только… руку жалко.

— Руку вправили. А голову тебе некуда вправлять.

— Тактический приём, — буркнул Мирас, но без прежней бодрости.

Сулпан стояла в стороне, плотно сжав губы. Она не подошла к Мирасу — знала, что он не поймёт, зачем она подошла. Просто стояла и смотрела, как Ильдан помогает другу встать, как Буранбай даёт последние наставления, как кровь стекает по его лицу. И внутри у неё всё кипело. Она посмотрела туда, где скрылся Амир. Потом — туда, где среди зрителей мелькнула фигура Зухры. Та стояла у дальней скалы, скрестив руки на груди, и смотрела. Не на Мираса. На Ильдана. Сулпан почувствовала холод, не связанный с горным ветром. «Что ты знаешь?» — подумала она. — «Что ты видишь в нём такого, чего не вижу я?» Но Зухра уже ушла, оставив после себя только запах полыни и горечи.

Вечером Ильдан вправил Мирасу плечо второй раз — уже по-настоящему, чисто, как учил Буранбай. Настоял отвар из корней, замотал руку тугой повязкой из сыромятной кожи.

— Спасибо, — сказал Мирас, когда они сели у костра.

— Не за что. —

Нет, правда. Ты всегда меня вытаскиваешь. С детства. Ильдан промолчал.

Мирас помолчал, потом спросил: — А что Зухра говорила сегодня? При вас с Сулпан?

— Ничего важного.

— Ты врёшь. Я тебя знаю.

Ильдан бросил в костёр ветку. Та зашипела, загорелась.

— Она сказала, что у меня есть тайна, которая может всех погубить.

— И она есть?

Ильдан долго молчал. В горах завывал ветер, и костёр метался, отбрасывая тени на склоны.

— Есть, — сказал он наконец. — Но я не могу тебе её рассказать. Не сейчас.

Мирас кивнул. Не обиделся. Не спросил «почему».

Просто сказал:

— Тогда расскажешь, когда сможешь. Я подожду.

Ильдан посмотрел на друга. На его большое, исцарапанное, доброе лицо. На перевязанную руку. На глаза, которые видели в нём просто друга — не тайну, не опасность, не ложь.

«Если ты узнаешь правду, — подумал Ильдан, — ты меня возненавидишь? Или спасёшь?» Вслух он ничего не сказал.

Луна взошла. Уже не красная — белая, холодная, как лёд на вершинах. В горах говорят: к долгой дороге. Они ещё не знали, что дорога будет долгой и кровавой. И что правду, которую Ильдан носил в груди восемнадцать лет, придётся рассказать раньше, чем он думал. Но это будет завтра. А пока они сидели у костра, и над ними горели звёзды — одна за одной, как свет в окнах далёкого дома.