Ночь пройдет

Дмитрий, долго ожидавший маршрутку, приехал с опозданием. Коллеги уже собрались у входа в небольшую церквушку, где должно было проходить отпевание – ждали священника. На отдалении стоял микроавтобус, зеркало которого было обвязано полотенцем. В прошлом и повозку, и покойника от дьявола и злых сил охранял не только ритуальный рушнык, а в первую очередь безусловная вера людей. Сейчас же от веры осталась лишь традиция…

Наконец, из глубины кладбищенских аллей показался пожилой батюшка. Стараясь не запачкаться, он придерживал руками подрясник, из-под которого выглядывали худые ноги в джинсах и резиновых сапогах. Было видно, что священник торопился – он быстро семенил, стараясь не упасть, но то и дело поскальзывался и чертыхался, тут же поправляя себя: «Господи помилуй, спаси и сохрани».

Подойдя к церкви, батюшка остановился отдышаться. И в этот момент вышло солнце, такое яркое чистое, что все невольно зажмурились. Солнечный свет зажег крест на куполе и золоченных шпилях ограды, а церковные витражи заиграли сотней солнечных зайчиков.

- Мама, смотри, радуга – закричал радостно мальчуган, выходящий из ворот кладбища со сгорбленной женщиной. И она выпрямилась в этих лучах солнца, ее почерневшее лицо преобразилось, просветлело, скорбь, лежащая в складах преждевременных морщин, на миг растаяла:

- Действительно, радуга…

Все повернулись туда, куда показывал мальчик – там через все небо пролегла разноцветная полоса. Небо было по-весеннему ясным, голубым, и глядя на него совсем не хотелось оглядываться назад, на это пристанище горя и страданий. По другую же сторону горизонта залегли черные тучи. Как будто добро и зло сошлись в дуэли у некого небесного рубежа, готовые к последней, решающей битве.

- И свет во тьме светит… - вздохнул священник, и, перекрестившись, приступил к отпеванию.

… По некому замыслу судьбы в этом месте собрались несколько связанных между собой людей. Высокий мужчина из галереи пересекал старую часть, где лежали родные и предки. Он шел, сжимая в руках две искусственные гвоздики, сосредоточено выискивая среди стройных рядов могил одну, самую важную. Его не тронул ни внезапный порыв весны, ни раскинувшаяся на небе радуга - краски жизни давно уже не занимали старого вояку.

Валентина Васильевна сидела на скамейке у семейной могилы. Пришла весна и нужно было убрать мусор, накопившийся за зиму. С гранитного памятника на женщину строго смотрел муж. Он умер восемь лет назад, и с тех пор со всеми новостями и горестями она приходила к нему сюда, на могилу. Сын Валентины Васильевны числился пропавшим без вести. Женщина не оставляла попыток найти его, чтобы похоронить по-человечески. Она обращалась в разные фонды и организации, те принимали заявку и обещали-обещали-обещали…

Семейную могилу Валентина Васильевна в последнее время все больше рассматривала как вечное супружеское ложе: придет пора и она ляжет рядом с мужем, чтобы уже больше никогда не встать. От этой мысли становилось одновременно и страшно, и радостно, и тревожно: хватит ли ее старческой доли, чтобы найти сына? Чтобы он, как в детстве, забравшись в их с мужем кровать, прильнул к ней в порыве сыновьей любви и обрел вместе с ней вечный покой... Она бы все отдала за это!

У ног Валентины Васильевны лежали инструменты – маленькая лопата, грабельки, несколько тряпок и баклажка воды. Нужно было собрать сухие высокие стебли и листья и вымыть памятник. Потом, ближе к Радонице она приедет и покрасит оградку. Пока женщина искала в себе силы для уборки, ее подруга и соседка Татьяна уже вовсю ею занималась. У той здесь был похоронен муж и родители, правда на разных участках. Раньше к Татьяне ежегодно приезжала сестра из Пензы, и они обязательно ехали сюда, навестить их всех. Но потом случился Майдан, и один телефонный разговор, который начался с привычных новостей, а закончился политической ссорой, навсегда прекратил эти визиты. Война усугубила раскол между сестрами. Правда, когда с Валерием случилось несчастье, сестра порывалась наладить отношения и даже пыталась перевести средства на лечение племянника. Но Татьяна с гордостью отказалась от, как она сказала, «кровавых денег и проклятой помощи» и общение с сестрой не возобновила. Валентина Васильевна не осуждала подругу – у каждого свой крест.

На ветке старой березы хрипло закаркала ворона. Женщина посмотрела на нее, а потом, порывшись в сумке, достала кусок хлеба и бросила его птице. Ворона с недоверием глядя на упавшее перед ней лакомство, опасливо приблизилась, и резко схватив его, улетела прочь. Валентина Васильевна равнодушно посмотрела ей вслед и наконец решилась встать. В этот момент из-за соседнего участка показалась Татьяна. Издалека было видно, что она взволнована.

- Валечка! – запыхавшись, запричитала она. – Валечка, я сейчас такое узнала! Такое! Валечка, это все она, она, проклятая! – и женщина обессилено села на скамейку, сдерживая слезы.

- Таня, что случилось?

- Валя, ты мне поможешь? Обещай, что ты мне поможешь? - Татьяна с надеждой смотрела на подругу. - Мне одной не справиться. Без тебя не справиться…

А в старой части задумчиво опершись об ограду семейного захоронения, стояла Конотопская. Она сбежала от назойливой Гастилло под предлогом важной встречи. Сейчас женщина с сожалением наблюдала разрушение, затронувшее старые могилы без должного ухода. Оградка покосилась, памятники потрескались и поросли травой и кустарником, которые без зелени создавали ощущение запущенности и упадка. Нужно будет приехать сюда еще раз, как только погода будет получше, и навести порядок. Когда вышло солнце, Конотопская невольно залюбовалась преображением природы. Воздух стал прозрачным и светлым, лучи солнца пронизывали густые кусты сирени, раскинувшиеся вдоль могил, падали на ограды и скамейки, создавая иллюзию тепла. На березах возбужденно галдели галки, радуясь внезапному солнцу. Прямо как на картине Саврасова «Грачи прилетели». Конотопская не случайно из всех весенних картин вспомнила именно ее – в детстве ее поразила мрачность ранней весны, изображенной на иллюстрации в учебнике. Она так и выразилась в сочинении, которое тогда писали всем классом: «Художник изобразил раннюю весну, снег сошел и обнажил голые ветки, облупившиеся стены храма… чернота птиц подчеркивает мрачный посыл…». Учитель не согласился с таким мнением, и Конотопская искренне не понимала почему. Но, когда она увидела оригинал картины в Третьяковской галерее, то все стало на свои места. Картина была светлой, совсем не такой как в учебнике. Свет пронизывал каждую веточку, каждую деталь. Снег под солнечными лучами менял оттенки от синевато-белого до темно-серого, и, как тогда сказала экскурсовод, действительно ни в одном месте не был чисто белым. Размерено текла река, постепенно освобождаясь от ледяных оков, грачи на ветке недоуменно оглядывались – «правильно ли мы вернулись?». Все говорило о том, что зима с ее холодами и мертвенной сонливостью закончилась, пришла весна, пришла надежда. Жизнь продолжается – вот он посыл этой картины. Жизнь продолжается вопреки смертельным душевным ранам. Жизнь продолжается. И только покосившийся старый храм на втором плане напоминает истерзанную потерями и страданиями душу, вера которой поколеблена.

Как типичны для степной Украины эти перепады погоды весной – холодный ветер разгоняет мрачный покров туч и выглядывает солнце. Как много оно обещает земной твари…Как легкомысленны эти обещания – тучи смыкаются, и тяжелая серость накатывает вновь…

Конотопская прошла вдоль аллеи, с которой открывался вид на новую часть кладбища. Вдалеке с другого конца аллеи ей навстречу брела процессия – кого-то хоронили. Сопровождающие шли по грязи, придерживая руками головные уборы от налетающих порывов ветра. Конотопская была слишком далеко и не могла узнать в них бывших коллег. Да и они вряд ли обратили внимание на одинокую фигуру на аллее. Вот процессия свернула направо, и Конотопская потеряла ее из виду. В этот момент у нее в кармане завибрировал телефон. Звонил старый знакомый – Артем Кочетков, заместитель председателя этнографической комиссии Русского географического общества. Конотопской очень не хотелось в тот момент разговаривать, но и не отвечать было неудобно.

- Артем Геннадьевич, здравствуйте!

- Здравствуйте, дорогая Анастасия! Вы, наверное, слышали, что мы завершили экспедицию на Колыму? Не поверите, но там мы нашли сведения, которые в совокупности с имеющимися у нас уже материалами могут пролить свет на место гибели князя Святослава Игоревича… в общем, я при встрече все расскажу.

- При встрече? Я вернусь в Москву не ранее следующей недели.

- А я тоже не в Москве! Я тут услышал, что вы готовите презентацию книги в историческом музее, куда я, собственно, с коллегами и направляюсь. Мы как раз договариваемся об экспедиции к тому месту, где ранее был порог, как он назывался? Вольный, кажется? Мы думаем, что именно там он и погиб, и место гибели было хорошо известно запорожским казакам. Но я боюсь, что мы не слишком понимаем некоторого контекста с нашими украинскими коллегами. А я намедни узнал, что вы хорошо владеете украинским языком и, как мне кажется, могли бы нам помочь в коммуникации с ними.

Конотопская вздохнула. Как же не хочется возвращаться в прошлое! Она медлила с ответом, формулируя в голове вежливый отказ. Кочетков, похоже, это понял, а потому начал торопливо убеждать ее, упирая на благородные научные цели и ссылаясь на весомые политические и научные фигуры. Потом он путанно и туманно заговорил об оплате, и наконец прибег к последнему аргументу:

- Анастасия… Настя, я очень на вас рассчитываю! Ну поймите, без вас в этом деле никак! Без вас мы не справимся!

И Конотопская согласилась, о чем впоследствии неоднократно пожалела.

Кочетков заметно обрадовался – он что-то восторженно щебетал, назначал встречу и обильно благодарил. Закончив разговор, Конотопская удивилась, насколько вокруг стало тихо и пусто. Снова начал накрапывать дождь. Опасаясь, что он перейдет в ливень, Конотопская быстрым шагом направилась к выходу. Уже в самом конце аллеи она поскользнулась на скользкой мерзлой земле, но высокий мужчина, которого она обошла парой секунд ранее, подхватил ее под руку, не давая упасть.

- Спасибо! – машинально сказала Конотопская, высвобождаясь из цепкой хватки незнакомца. Ей показалось, что где-то они уже встречались.

- Не за что – ответил тот. – Вы то мне как раз и нужны.

От его дальнейших слов у Конотопской все внутри сжалось.

- Позвольте представиться Остап Максимович Николаенко, подполковник службы безопасности Украины. Пройдемте?

Глава 10. Реванш

Разве, упав, не встают?13[13]

Одной из ценнейших способностей Яворницкого было умение заводить влиятельных друзей. За него похлопотали перед увольнением, и оно прошло практически незаметно. Торжественно на пенсию пожилого историка никто не проводил, но и в застенки НКВД тоже не отправили – и на том спасибо. Первые дни историк никак не мог привыкнуть к своему пенсионному статусу. Он даже ходил в музей, продолжая считать его своей вотчиной. Поначалу сотрудники с пониманием относились к уже бывшему директору, пуская его в залы и выслушивая многочисленные и подробные наставления. Ведь Яворницкого в музее не только уважали и ценили, но и побаивались – одни за склочный характер, а другие – в силу ходивших о нем слухов. «Казацкий характерник» - так за глаза называли историка многие суеверные коллеги. А характерник – то есть колдун - может не только клад заколдовать, но и порчу навести или вообще проклясть на веки вечные. Поэтому никто Яворницкому не препятствовал и какое-то время он каждое утро приходил в «свой» музей, который он принял в виде бессистемной коллекции разорившегося промышленника Поля и превратил, как он считал, в храм науки и истории, один из лучших на всем земном шаре. Как и прежде, он каждое утро обходил свои владения – вот казацкие дубы, подбитые в боях с турками и брошенные в днепровских плавнях, вот каменные идолы – «бабы», хранители более древней истории… Иногда Яворницкий останавливался возле них и долго вглядывался в истертые временем каменные лица: «Что вы видели, бессмертные хранители степи? Что пережили? Свидетелями каких кровавых событий стали? Кто вас создал и зачем поставил на высокие степные холмы? Были ли это кочевые племена или наследники более древних цивилизаций? Были ли вы ориентирами или идолами, которым приносили жертвы?». Но все эти вопросы оставались без ответа.

В залах Яворницкий по-хозяйски поправлял сабли, перекидывался сплетнями со смотрителями и спускался в хранилище. Хранилище! Это было самое сокровенное место в музее, которое Яворницкий создавал своим трудом много лет. Он знал здесь каждый предмет, каждую мелочь. Все, хранившееся здесь, имело свою собственную историю, все это он или отнял у степи, или выменял, выгадал у старожилов, или вытащил из праха и пепла, или украл из могил… Вот перстень с изумрудом - поднеси его к свету, и засветится он тысячами огней и отблесков. Но не в этом его ценность, а в том, чья рука его носила и обронила при закладке первого камня в основание города. А может и в том, какие желания он исполняет, если верить мрачным преданиям. А вот невзрачная люлька – кончик стёсан до дыр, трещина вдоль трубки, вряд ли удастся набить ее настоящим казацким порохом и прикурить, как это делал когда-то ее хозяин. Выбросить бы ветхую люльку, да и делов всех, но нет – история ее славная и героичная: много походов она пережила и упокоилась вместе с хозяином в степи под Звонецким порогом.

Яворницкий любил взять тот или иной предмет в руки, и, закрыв глаза, представлять, как это было: как дымилась люлька, щекоча нос едким ароматом отдалённых боев, как наполнялась чарка, до самых краев, под зычный хохот… И вот история оживала, все становилось понятным и очевидным, Яворницкий брался за перо или тут же делился открытиями с коллегами, слушателями или экскурсантами, а все его называли «характериником», ведь только характерник может так точно видеть прошлое…

Но время характерников давно ушло. Отгремели жестокие бои в Диком поле, а казаки осели по хуторам и станицам. И Яворницкому характерничать в своем музее оставалось совсем недолго. Прошло, наверное, месяца два после того, как музей возглавил новый директор. Мало по малу Яворницкий начал замечать изменения в музее. Появились новые экскурсоводы, молодые и энергичные. Они безбожно коверкали историю и жонглировали датами – у них не было ни грани профессионализма старых коллег. В один из дней в музее затеяли перестановку – казачью тематику снесли в один зал, освобождая место для демонстрации достижений народного хозяйства и трудовых подвигов. Яворницкий терпел – глубоко внутри он понимал незаконность собственных визитов и боялся потерять доступ в свою сокровищницу. Но однажды терпение лопнуло. Яворницкий не любил вспоминать тот день, но память услужливо подсовывала ему детали, которые он волей-неволей начинал обдумывать до тех пор, пока не доходил до нервного озноба. Тогда Серафима приносила ему чай с плюшкой и кутала в одеяло, успокаивая и сводя на нет его гневные монологи. Вот и сейчас, глядя в окно на широкую ленту Днепра, скованную мартовской стужей, Яворницкий вспоминал, как прыщавый, долговязый экскурсовод, постоянно шмыгая носом возле картины «Казак Мамай» в препротившнейшей манере начал нести что-то вроде: «Ходят легенды, что казаки были люди вольные и смелые, да только как по мне, то вся Сечь – это сброд беглых преступников – воров и убийц. Безнаказанные, в своей Сечи они пьянствовали и гуляли…да вот посмотрите на картину – что казак делает? Правильно, сидит и курит эту, как ее?». «Трубку?» - подсказал кто-то из гостей. «Точно! – хихикнул прыщавый экскурсовод – курит и сочиняет былины о своих подвигах!». И группа засмеялась. В этот момент Яворницкий вскипел. Подобно гоголевскому Тарасу Бульбе он заревел: «Врешь, чертов ты сын! Сам ты лодырь и пьяница, раз не удосужился хоть что-то узнать о славной эпохе нашего края!». Экскурсовод под неожиданным напором опешил, а Яворницкий тем временем все больше горячился: «Набрали непойми кого! Ничего не знают, только людям мозги пудрят! Да разве это картина? Я Вас спрашиваю, – потрясал он кулаком перед остолбеневшими экскурсантами, – картина, а? Нет, это икона! А разве это пьяница-разгильдяй, а? Это символ! Это нить, связующая прошлое и настоящее! Бандура и песнь народная – только так передалась мудрость от поколения к поколению! А это, вот это я вас спрашиваю что? Трубка? Это люлька! ЛЮ-ЛЬКА! Это атрибут! Не может быть казака без люльки! Здесь все символично, это целый мир, а не картина! Она столько может рассказать знающему человеку!». «Так что же это за казак?» - спросил кто-то из экскурсантов. «А-а-а! – победоносно протянул Яворницкий – это особый казак, волшебный так сказать. Это характерник, колдун, по-вашему. Он все знает.» – в полной тишине пожилой историк выдержал длинную театральную паузу, после чего закончил таинственным шепотом: «И может исполнить одно любое желание!». Экскурсанты зааплодировали. Они подумали, что это так и было задумано, что это что-то вроде театральной самодеятельности – сначала несведущий молодой экскурсовод выдвигает глупейшую версию, а опытный коллега с дребезгом разносит ее в пух и прах. Но молодой экскурсовод со своей ролью мириться не хотел. Уязвлённый и осмеянный, он не нашел ничего лучше, как спросить у Яворницкого… билет на экскурсию! «Билет?! – завопил Яворницкий – Куда, в мой музей?! Билет?!». Экскурсанты, приняв все происходящее за продолжение представления, расхохотались и обычно тихий зал заполнился громкими возгласами и смехом. На шум прибежала охрана. Чуя неладное, приковыляла кассир, а вслед за ней показался и новый директор. «Что здесь происходит?» – зычно прогудел он, оттесняя Яворницкого от молодого экскурсовода. Заметно запыхавшийся пожилой профессор прошипел: «Кто это такой? Почему он несет такую ересь в моем музее?». «Подождите, какой ваш музей? – визгливо спросил экскурсовод – это музей общественный! У нас знаете, в стране частных музеев нет! У нас все принадлежит государству! А у вас еще и билета нет, вы… вы… безбилетник!». «Да есть у него билет, забыл он его на кассе» – отдуваясь, пыхтела грузная кассир. Она всегда боялась, что когда-нибудь бывшего директора не узнают в залах и потому откладывала на него билет, мало ли что. Услышав скандал, кассир поняла, что беднягу старика просто выкинут вон, поэтому схватив отложенный квиток, устремилась в залы так быстро как могла. «Ну раз недоразумение улажено, то все мы можем разойтись». – спокойно сказал новый директор. Он сделал вид, что не признал Яворницкого, хотя это было конечно же не так. Его голубые глаза буравили пожилого историка и в них ясно читалось: «Здесь тебе больше не рады». Молодой экскурсовод, вздернув вверх прыщавый нос, увел группу в следующий зал – рассказывать об угнетателях-императорах и буржуазном застое. Наступила тишина. Смотритель услужливо подставил старому профессору стул и тот в бессилии опустился на него. Отчаяние и уныние охватили его. Такого унизительного поражения он не испытывал никогда – разве может быть что-то хуже, когда дело твоей жизни сначала отбирают и присваивают, а потом выпроваживают вон, словно бродячего пса? И присваивает-то кто? Тот, кто гораздо хуже, ниже и глупее тебя! Смотритель и кассир с жалостью глядели на сгорбившегося на стуле старика. Они не знали, что внутри этого дряхлого тела разгорается ярость, и этот огонь будет подпитывать историка в его исследованиях еще целых восемь лет. Но в тот миг – миг отчаяния, Яворницкий поднял голову и посмотрел на Казака Мамая, прямо в его спокойное лицо и неслышно прошептал: «Реваншу! Я хочу реваншу! Я все за це вiддам!»14[14].

В тот бесконечно долгий день Яворницкий до позднего вечера просидел на скамейке под акацией на проспекте, который веком позже назовут в его честь. Наступал вечер пятницы, в домах зажигались окна, вовсю горели электрические фонари, а в новеньком кинотеатре «Факел» вот-вот должен был начаться вечерний сеанс. Мимо проходили нарядные пары – веселые, молодые и счастливые. Яворницкий смотрел на них и думал о том, что у них впереди все, чем полна человеческая жизнь – и горе, и радость, и праздные хлопоты, а у него – лишь скудные старческие дни, утекающие сквозь пальцы, как песок. Жаркий вечер сменился ночной прохладой, все вокруг постепенно стихало, и вот уже прогромыхал последний трамвай и наступило какое-то умиротворяющее полуночное спокойствие. Одуряюще пахла акация, и в тот момент Яворницкий будто бы погрузился в сон наяву – он видел, как плоскодонные ладьи с парусом боролись с бурным течением Днепра у порога. Наконец, они пристали к берегу, уставшие воины ступили на землю и в тот же час прибрежные заросли камыша ощерились всадниками и лучниками, казалось нет конца и краю этому бесчисленному войску. Черной тучей накрыло оно дружину, а потом расступилось. В центре Яворницкий увидел связанного и сдерживаемого врагами широкоплечего воина. Голова его была без бороды, совершенно голая, а с одной стороны, свисал клок волос, наподобие казацкого оселедца — признак знатности рода. И хотя белое одеяние багровело кровью, было ясно, что сам он в бою не пострадал. Угрюмо и грозно смотрел плененный витязь исподлобья на вражье войско. Вот из толпы неприятеля вышел высокий воин – волосы его были заплетены в длинную косу, заткнутую за пояс, в один миг взмахнул он саблей, и голова с оселедцем упала на землю, а вслед за ней и фонтанирующее кровью тело. Печенег поднял голову с земли и долго смотрел в остекленевшие глаза.

Внезапно видение померкло, и пожилой профессор погрузился в глубокий сон. Разбудила его Серафима, когда небо уже алело в проблесках зари. Когда муж не вернулся домой как обычно к обеду, она забеспокоилась и побежала в музей, где кассир ей поведала о развернувшейся батальной сцене. Когда же Яворницкий не пришел и вечером, Серафима, позвав на подмогу домработницу Глашу, побежала его искать. Несмотря на темень и таящиеся в ней угрозы, две хрупкие женщины исходили весь парк и излазили Архиерейский овраг – страх за мужа перевешивал все. Потом Глаше пришло в голову заглянуть на проспект – там-то они и обнаружили Дмитрия Ивановича. Проснувшись от суматошного тормошения, он никак не мог понять, где очутился. Профессор весь продрог и долго не мог подняться – ноги дрожали и не слушались его. Он и сейчас не мог вспомнить, как тогда они добрались домой…

Жаркое лето того трудного года прошло, оно сменилось затяжной теплой осенью и бесснежной зимой. Только к концу февраля пришли настоящие морозы. Холода Дмитрий Иванович не любил – с их приходом полевые изыскания и экспедиции заканчивались и наступало время кабинетной работы. Сейчас же экспедиций не было вовсе - все долгие месяцы Яворницкий не ступал дальше калитки своего дома, а сейчас и вовсе не выходил дальше крыльца. Тщетно Серафима пыталась растормошить его, приглашая то прочитать лекцию об истории края в училище или в городской библиотеке, то увлекая очередной книжной новинкой в некогда любимой им книгарне Егорова. Пожилой профессор игнорировал даже такие любимые им долгие прогулки по нагорной части города. Яворницкий угасал и смирился с этим. Единственное, что не давало покоя – это то странное видение, явившееся ему ночью на проспекте. У Яворницкого не было сомнений, что видел он гибель Святослава Игоревича от рук печенегов подле днепровских порогов – именно так ее описывали летописи. Но была ли это больная фантазия потрясения от того, привычный мир рухнул или пророчество, данное свыше? А если пророчество, то тогда почему оно явилось именно ему? Ведь пророческие знания никогда не даются просто так, они приходят, чтобы изменить мир. Но как он – Яворницкий, скованный своей старческой немощью – мог что-то изменить сейчас?! Ответ пришел через долгих восемь месяцев.

Прошлой ночью Яворницкий никак не мог уснуть. Поначалу он ворочался в кровати, несколько раз кряхтя вставал, чтобы посмотреть в окно или занять себя еще чем-то, потом Серафима принесла горячего молока, укрыла мужа потеплее пуховым одеялом, потушила свечи и ушла спать в свою спальню. Темная безмолвная мартовская ночь окутала город. Ни звука не доносилось извне, только свет фонаря на другой стороне улицы просачивался в окно сквозь морозные узоры на стекле. В доме тоже наступила тишина. Впервые в жизни Яворницкий пожалел, что живет не в коммунальной квартире – уж так ему хотелось в тот миг слышать жизнь – пусть даже это был бы раздражающий плач младенца или ругань пьяного соседа. Яворницкий остро ощутил свое одиночество – будто бы он один на всем белом свете, и нет ни души рядом. И стало так горько, что по старческой щеке сами собой покатились слезы. Он мог бы встать, чтобы пойти на кухню, и там, громыхая старым чайником, разбудить Глашу или Серафиму, они принялись бы хлопотать, поить его чаем и развлекать разговорами. Но какое-то странное бессилие затопило все комнату. Яворницкий подумал: «Наверное, оттого так страшно умирать, что случается это темной беспросветной ночью в горьком одиночестве». И в этот момент что-то тяжелое и теплое прыгнуло ему в ноги, устраиваясь поудобнее на мягком одеяле. «Васька! – обрадованно подумал профессор. – Васька вернулся! Вот поганец, два дня не было!». И благодатный сон без сновидений накрыл его.