Ночь пройдет

Все случилось в первый же день. Валерий до сих пор в ночных кошмарах слышал этот звук – оглушительный свист, сменяемый грохотом, а потом звенящая тишина. Все превратилось в сцены из немного кино – перекошенные лица, обломки, тела… Валерий заметил в метре от него окровавленную ногу в берцах, из которых выглядывал носок с надписью: «одна нога здесь», такие же ему подарили коллеги на какой-то праздник. Он успел подумать о том, какой же дурак тот весельчак, что надел такие носки в смертельный бой, как второй взрыв осыпал его осколками. Нужно было бежать в укрытие. Валерий помнил, как яростно пытался встать, пока страшная догадка не ослепила его: ног не было, они заканчивались чуть выше колена рваными кровоточащими ранами. С осознанием пришла сначала боль, а потом благословенная темнота.

Ранение заняло всю последующую жизнь Ухова. Госпитали, операции, перевязки – все это в тот момент имело первоочередную важность. Выплат по ранению хватило только на первое время, да их толком то и не было… Сестра взяла кредит, ведь матери по возрасту в банке отказали. Спустя несколько месяцев государство выдало протезы – страшные, неудобные, будто орудие пытки. Они натирали при любой попытке встать на них, и после лечения первого свища Валерий использовал их только с костылями для передвижения по дому. Мать с сестрой всегда были рядом – они хлопотали над ним, будто курицы над цыпленком, но от этого было только хуже. Валерию вспомнилось, как однажды сестра влетела в квартиру с радостным криком: «Сюрприз! Валерик, у меня для тебя есть подарок!». Она втащила старое отцовское инвалидное кресло, которое нашлось в гараже, и дурочка-мать заплакала от счастья. Она молола, что будет возить сыночка в парк, что он теперь будет дышать свежим воздухом и прочую чепуху. Валерий был вне себя от ярости. Вот это - подарок?! Сюрприз?! Тогда он, крича, швырнул в сестру костыль и оттолкнул старую мать так, что та, не удержавшись на ногах, стукнулась об стену и упала на пол. Как и сегодня, мать тогда выбежала во двор и долго сидела на скамейке, а выскочившая из квартиры на крик соседка так же утешала ее.

По откосу вдоль окна ползла муха. «Дурной знак» – подумал Валерий. Он с брезгливостью наблюдал, как насекомое деловито остановилось, потирая лапки. Шлепнуть ее - всего-то и делов… Когда-то, почти сразу после возвращения домой из госпиталя, Валерий в попытке выместить распиравший его гнев ударил по точно такой же мухе тапком, но промахнувшись отбил ей всю нижнюю половину. Муха, до этого с любопытством изучавшая поверхность стены, забилась и попыталась взлететь, спасая свою жизнь. Однако раненая, расплющенная часть намертво прилипла, и Валерий с ужасом наблюдал за конвульсивными попытками мухи улететь. Мать тогда добила насекомое и убрала гнусные остатки со стены, но темное пятно над кроватью не смывалось и не стиралось, напоминая Валерию о его собственном горе...

Ухов все же вернулся к преподаванию. Спустя полгода ему позвонил декан и пригласил вести занятия дистанционно, а если возможно – то даже и очно. Лично в университет Валерий приезжал два раза: первый раз – подать документы, а второй – на защиту магистерских дипломов. Тогда он вылил председательствующей в комиссии Орловой на голову содержимое стоящего на столе графина, а сам графин разбил в ярости о стол. Угрожая бывшей пассии осколком стекла, он пообещал, что свое она очень скоро получит. Его увели, скандал замяли, и дали вести только дистанционные занятия. Но мысли о мести Валерий не оставлял.

Внезапно на горизонте появился знакомый силуэт. «Зойка!» – обрадовался Валерий. Зоя была как лучик света – добродушная и коммуникабельная, она могла найти ниточку к любому. В прежние времена Валерий знал, что нравится Зое, и даже симпатизировал ей, но патриархально считал, что с дважды разведенной женщиной может быть только в дружеских отношениях. По иронии судьбы из прошлой жизни осталась только Зоя.

Сейчас она знакомой походкой семенила к их дому. В руках у нее был атбэшный7[7] пакет, в котором угадывались очертания торта. Сладкое Валерий не любил, Зоя это знала, и торт скорее предназначался матери. А значит, сегодня вечером, когда станет совсем темно, кухня наполнится разговорами и теплом, и будет не так пронзительно тоскливо и больно.

Вот Зоя поравнялась с женщинами. Она видимо, поздоровалась, и они торопливо встали, вытирая слезы. Что-то оживленно обсуждая, все трое направились к подъезду.

Инвалидное кресло тогда конечно же не выбросили. Мать из всех сил постаралась расставить все в квартире так, чтобы Валерий мог передвигаться, не вставая с него. Она даже заплатила строителям, чтобы те расширили дверные проемы в их убогой хрущевке. Валерий сменил домашнюю линялую майку на выходную футболку и выкатился встречать гостей.

Зоя с матерью уже хлопотали на кухне.

- Валера, как ты? – вместо приветствия Зоя чмокнула его в щеку.

- Да как видишь, пока еще не убежал никуда! – ерничая, попытался пошутить Валерий.

- Да ну тебя, дурачок! – кокетливо смутилась Зоя. Она уже успела выставить на стол нехитрое угощенье и намазывала масло толстым слоем на хлеб. – Сейчас будем пить чай с бутербродами. А я с новостями – нарочитая радость на лице женщины сменилась тревогой. – Любовь Витальевна вчера умерла. Инфаркт. Все произошло так быстро…

Мать Валерия ойкнула и закрыла рот руками – она никогда не винила Орлову в произошедшем, искренне веря, что сын попал на фронт по ошибке.

Валерий же застыл. Им овладело какое-то странное разочарование.

- Как… быстро? – шипя, спросил он. И тут же перешел на крик, постоянно повторяя – Почему быстро?! Почему быстро?! Почему быстро?!

Женщины, не сговариваясь, кинулись к иступлено вопящему Валерию. Мать обнимала его и гладила по голове, Зоя что-то говорила, забалтывая. Наконец он совладал с собой. Оттолкнув мать, подъехал к столу. Переглядываясь, женщины осторожно сели. Зоя разлила чай.

- И кто теперь вместо нее? – хмуро спросил Валерий.

- Да не понятно, Сиволапов поехал сегодня к ректору совещаться. Про тебя говорил – соврала зачем-то Зоя. – Какая-то делегация едет, будут раскопки проводить, Репову поручили.

- Опять будет про древние казацкие города рассказывать? – разговор потек в светской манере. Но когда мать, сославшись на давление, ушла в свою комнату, тон изменился.

- Они смотрели что-то в ее кабинете? Нашли что-нибудь? – тревожно спросил Валерий.

- Нет, решили, что смерть естественная, и все оставили как есть. Но я не успела зайти, много народу было вокруг. Сегодня вернусь вечером и поищу.

Они замолчали. За окном уже горели фонари. Холодный мартовский вечер постепенно окутывал городские окраины. Из форточки дуло ледяным холодом, и Зоя встала, чтобы закрыть ее.

- Кстати, - обернулась она. – Ведьма вернулась в город. Околачивается сегодня в галерее, в новостях написали.

- Она?! – Валерий побледнел. От накатившей ярости он сжал ручки кресла так, что костяшки пальцев побелели. Больше Орловой на всем белом свете он ненавидел только одного человека. Ту, что принесла так много бед им всем.

Зоя с тревогой посмотрела на старого товарища.

- Мне сегодня снился сон какой-то странный. Словно я путаюсь в какой-то паутине и все не могу выбраться. Весь день думаю о нем. Что-то плохое начинается.

- Зойка! – резко прервал ее Валерий. – Вечно ты со своими предсказаниями и предчувствиями! Чушь все это. Езжай лучше обратно в корпус, пока ведьма дает в галерее интервью.

Зоя, обидевшись, засобиралась. Валерий всегда был грубоват, подражая одновременно Нагиеву и Брюсу Уиллису. Но ранение сделало его невыносимым.

Уже на улице Зоя наконец вдохнула воздух полной грудью, приходя в себя после скорбной обстановки квартиры инвалида. Несмотря на темень, было совсем не поздно, поэтому Зоя решила не откладывать поход в университет на завтра. Ей повезло сразу поймать маршрутку и добраться до центра города без пробок. На главной площади и расходящихся от нее в разные стороны улицах кипела и сверкала жизнь – яркие витрины, уличные музыканты, подсвеченные здания – все это отвлекало от горестных мыслей и мрачных предчувствий. Однако возле корпуса было темно - свет давал единственный фонарь, стоящий у самой дороги. И женщина снова вернулась к своим переживаниям.

Больше всего в жизни Зоя боялась смерти. Она поняла это одним зимним страшным вечером, когда у самого дома в темном переулке на нее напал грабитель. Зоя, занятая проживанием развода с первым мужем, не заметила, как бандит нагнал ее сзади и попытался выхватить сумку. Из ценностей в ней были только ключи от дома, двадцать с копейками гривен и новенькая погремушка, только-только купленная в магазине детских товаров. Именно из-за нее Зоя намертво вцепилась в сумку и не отпустила ее даже тогда, когда, споткнувшись, упала, и нападавший потащил ее по рыхлой дороге прочь от родного светлого пятна на четвертом этаже, в котором, казалось, угадывался хрупкий детский силуэт. А потом грабитель остановился, и Зоя поняла, что самое ценное было не в сумке. Вроде бы он тогда ударил ее по лицу, не сильно и даже не очень больно, но из разбитой губы тут же пошла кровь, наполняя рот металлическим вкусом ужаса близкого конца. И только глядя вслед черной тени, постепенно исчезающей в мутной смеси мороси и городского дыма, задыхаясь от пережитого кошмара, Зоя осознала, что есть вещи страшнее смерти. Например, умереть и оставить ребенка, доченьку, одну в пустой квартире и в опустевшей без близких жизни...

Дочь уже выросла, и даже готовилась выйти замуж, но страх, иррациональный, глубинный, остался. Сейчас, поднимаясь по ступенькам высокого крыльца, Зоя снова ощущала его металлический привкус на губах. Торопливо войдя в здание, женщина немного успокоилась – в холле горел теплый свет, а в кабинке на входе суетливо возилась вахтерша, проклиная власть и маленькую зарплату. Из темной ниши смотрела с портрета покойная ныне Любовь Витальевна. Зоя поглядела на нее и горестно вздохнула. Потом развернулась и по привычке подошла к висящему на стене огромному старинному зеркалу – осмотреть себя и поправить прическу. Внезапно верхний свет мелькнул – перегорела одна из ламп на люстре. И в этот момент из мутной глубины зеркала на Зою вынырнуло что-то уродливое, страшное, оно приблизилось к тонкой границе зеркального мира и оскалилось, заглядывая прямо в душу. Животный ужас охватил женщину, крича и размахивая руками она отступила и бросилась прочь. Кровь стучала в висках – Зое казалось, что-то скачками преследует ее. Она, задыхаясь, побежала туда, где слышала голоса людей, к свету, к вахтерше, но нога ее подвернулась и наступила тьма.

Глава 7. Пыль на осколках

Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?8[8]

Анастасия Конотопская, или ведьма – именно ее так называли бывшие коллеги, лежала на диване в уютном номере отеля «Екатеринославский», расположенного на Проспекте, свернувшись калачиком и поджав колени к самому подбородку. От женщины, источавшей уверенность и мудрость в галерее, сейчас не осталось и следа. Лицо Конотопской, как и вся ее поза, выражало тревогу и страдание.

На столе стоял нетронутый завтрак. На красиво оформленной тарелке – яичница и причудливый бутерброд. Все это уже давно остыло и заветрелось – завтра утром горничная принесет новую порцию, и, укоризненно забирая тарелку, пожалеет пропавшие продукты. «Стоит, наверное, отказаться от питания» – Конотопская с усилием встала и даже начала набирать номер ресепшн. Но мысль о том, что тогда утренний кофе придется пить в одной из многочисленных городских кофеен, заставила сжаться желудок. Такой любимый и дорогой прежде город сейчас встретил ее враждебно. Конотопская не узнавала его: другие названия, новые здания, новый облик... Во время импровизированной экскурсии по центру, организованной Гастилло, город ощерился пустыми постаментами и зияющими окнами в тех домах, о которых она когда-то с упоением писала в многочисленных статьях и заметках. Глава города взяла на себя обязанность экскурсовода, что-то показывая и рассказывая, однако ни зычный голос Гастилло, ни увлеченные речи о развитии и движении вперед, ни внезапные вопросы и реплики не могли отвлечь Конотопскую от внутреннего монолога во время этой прогулки.

«Вот здесь был бюст Александру Сергеевичу. А, вот же по-прежнему сохранилась памятная табличка: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал…». Ах, дорогой мой Александр Сергеевич, как же так? Где же теперь незарастающая народная тропа?». Конотопской вспомнилось, как часто она сама рассказывала гостям города о том, что поставили этот памятник горожане на собранные самостоятельно средства к столетнему юбилею поэта, и как в жестокие годы оккупации местные жители, рискуя жизнью, прятали его среди рухляди в трамвайном депо от гнева немецкого офицера, устроившего с ним дуэль и пораженного своей же, срикошетившей от бронзового бюста, пулей. «А тут сидел Горький, будто на горшке. А тут был Чкалов...». Больнее всего было видеть пустующий постамент памятника Гоголю. С Николаем Васильевичем Конотопская чувствовала особенную творческую связь, и всегда равнялась на его произведения. Читая холодной московской зимой «Тараса Бульбу», она слишком живо представляла себе и зеленое море степи, и буйный Днепр, и бесконечный праздник жизни запорожских казаков. Именно Гоголь вдохновил Конотопскую и на изучение казацких легенд, и на дальнейшее творчество.

Зияющая пустота была на месте памятника Юхиму Пушкину. Знаменитый танк Т-34 убрали еще в самом начале войны. А дальше по проспекту когда-то стоял Михаил Васильевич Ломоносов– символ науки и просвещения. Его тоже свергли с постамента, как и стоявший здесь же до него памятник Екатерине Великой – «Медную бабушку»…

Воспоминания, такие яркие и свежие, встречаясь с серой реальностью, разбивались вдребезги. Город был до отчаяния чужим. Конотопская горько жалела, что вернулась сюда, пусть даже на короткий срок.

На стене слабо мелькали огоньки гирлянды. Конотопская смотрела на их успокаивающий теплый свет и вспоминала свою искусственную елку в квартире в двух шагах от автозавода. Тогда, в самом начале января она получила тираж своей первой в жизни книги. Результат ее трудов лежал в небольших, но увесистых пачках, сложенных ровными стопками в коридоре. Вскорости предстояла презентация книги в городской публичной библиотеке, и это вдохновляло и одновременно пугало. В голове вертелись идеи и диалоги, все поверхности в квартире были завалены заметками и набросками. Интерес к изданию оказался невероятным: новости о презентации опубликовали все городские паблики, почта пестрела письмами от горожан, репортеров, библиотек… По меркам города с такой скучной культурной жизнью и узким краеведческим сообществом это был успех. Но тогда Конотопская так не считала – она до дрожи в коленях боялась внимания. Она прекрасно знала, что книга была сырой – ей не хватало экспертных мнений и минимальной редакторской вычитки. Но каждый коллега, к которому Конотопская обращалась за помощью и советом, отмахивался – мол, чушь какая – легенды, фольклор, все бабкины сказки, для историка это несерьезно. На редактора и вовсе денег не было. Еще одной причиной ошибок и опечаток была спешка. Конотопская до одури боялась, что ее опередят – ведь такая классная тема – запорожские легенды - здесь в городе была в новинку, поэтому ее работа и была так одобрительно встречена городским сообществом. Работала Конотопская в тайне, ни с кем особо не делясь планами, а обращаясь к коллегам за советами, всегда говорила, что пишет статью или руководит дипломом студента. И вот книга была готова и напечатана, пока малым тиражом в частной типографии на собственные сбережения… Когда страх и волнение достигали пика, Конотопская ложилась на диван, подтягивая колени к подбородку и смотрела на золотые огоньки гирлянды, обвившей дешевую искусственную елку, погружаясь в какое-то странное медиативное состояние, в котором все становилось далеким и безразличным…

Конотопская, тогда еще носившая совершенно другую фамилию, и до презентации книги, и после нее кропотливо составляла перечень опечаток, по ходу внося правки и в электронный драфт работы – в ближайшее время она собиралась обязательно вычитать и выверить все, чтобы обратиться в солидное городское, или даже столичное издательство для переиздания. Но это ближайшее время так и не наступило. Сначала была история с прокурорскими машинами на проспекте, потом - очередная революция, поделившая общество на два враждующих лагеря, а потом… Потом все, прежде дорогое и значимое, потеряло смысл.

Она уехала из города и из страны, поменяла фамилию. Если куда-то уезжать навсегда, то почему бы и не в лучший город земли? Москва всегда манила Конотопскую. Больше всего она мечтала увидеть Красную площадь и хотя бы раз услышать этот звук новогоднего детства - бой Курантов…

Конотопская когда-то, задолго до отъезда, читала роман об интеллигенции в эмиграции, назывался он «Без корней». Еще тогда он поразил ее, но понимание всей его трагичности пришло здесь, в изгнании. Без корней – так всегда внутренне описывала свое состояние Конотопская. Ее будто цветок, вырвали из жирного чернозема и воткнули в пустой песчаный грунт, и все в ней утратило прежнюю живость и силу. Дышащие историей дома и улицы были неинтересны, Красная площадь стала обыденностью, многочисленных экскурсоводов Конотопская сейчас обходила стороной. Все, что было интересно в родном городе, все, что рождало творческий поиск - и изучение локальной истории, и мелкие архитектурные детали, и городские прогулки – здесь теряло смысл.

Конотопская начала свою жизнь в Москве с переводов – ей повезло знать несколько языков, а потому заказов было много. Еще в дома в качестве хобби она написала несколько детективных рассказов про охрану исторических памятников. Они были наивными и абсолютно беззубыми – убить даже на бумаге ей было непросто, поэтому преступления в них совершались исключительно против зданий и монументов. В Москве она как-то поделилась этим со знакомым редактором, а тот заинтересовавшись, предложил написать что-то подобное, но так, чтобы действие происходило в российских городах. И Конотопская взялась за перо. Сначала это была инициативная деятельность, потом туристские администрации стали приглашать ее к себе в города и оплачивать работу, ведь в своих рассказах Конотопская знакомила читателей с достопримечательностями, а те, в свою очередь, вдохновившись, хотели их увидеть воочию. И вот уже на туристических сайтах и агрегаторах возле подобных памятников появлялась приписка: «описанный известным автором детективных рассказов Конотопской». Так Конотопская стала писательницей: сама себе не веря, она давала автограф-сессии, учила студентов сторителлингу, входила в разнообразные рабочие группы и комиссии по культуре, туризму и литературному жанру, получала премии и награды. Но никогда и нигде она не больше чувствовала себя дома. Квартира возле автозавода, городские холмы, величественный Днепр, промышленный силуэт города и бескрайние поля пригородов – все это осталось в прошлом и приходило лишь во снах. Когда началась война, Конотопская порывалась поехать домой, но мысль о том, на что способна слепая ненависть к России и к тем, кто в ней жил последние годы, вселяла ужас, который вместе со страхом потерять еще одну родину удерживал ее от этого решения.

А потом война закончилась, и на волне мирного процесса редактор вдруг вспомнил про украинские заметки. Если сначала их сюжет он называл «неполиткорректным» и «опасным», то сейчас риторика изменилась, и рассказы стали «конъюнктурно целесообразными». Заметок набралось на небольшой сборник, но с рисунками и графикой получилась полноценная книга. Именно с ней Конотопская и приехала сюда, в родной город.

Она надеялась, что эта поездка окажется «путешествием домой», но с каждым шагом, с каждым вдохом здесь в городе убеждалась в обратном.

Конотопская встала и налила из термоса в чашку любимый травяной чай. Сегодня был трудный день. Утро началось в галерее, куда после вчерашней экскурсии, потащила ее Гастилло. Первое, что бросилось Конотопской в глаза – раненое здание исторического музея, к которому буквально прилепили быстровозводимую конструкцию галереи. Она так и озвучила опекавшей ее главе города – «раненное здание». Гастилло делано взмахнула руками и наигранно восхитилась сравнением. В галерее Конотопской понравилось – здесь все было современное, неоднозначное, сложное – ни тени сходства с провинциальными культурными пространствами, характерными для города раньше. Но глава города, неотлучно следовавшая за Конотопской по пятам, напоминала бдительного охранника в магазине и откровенно раздражала. Как будто сошедшая со страниц гоголевских комедий, Татьяна Владимировна Гастилло олицетворяла все чиновничьи пороки – глупость, подобострастие, жадность, черствость. Тучная, невысокая, но при этом в дорогом костюме и на тонких каблуках, Гастилло сверкала украшениями как новогодняя елка. Ее не трогали душераздирающие фотографии и ужасы войны, показанные на них, это было видно по тому, как деловито она «уходила» в телефон или раздавала указания.

«Среди сотен улик – этот детский ботинок с заплатой…» - не удержавшись, процитировала Конотопская у одной из фотографий стих Михалкова и тут же тревожно осеклась. «Браво, браво! – тут же взвизгнула Гастилло, и потом подобострастно уточнила – Ваше творчество?». И не дожидаясь ответа, тут же отвлеклась.

Мигание огоньков гирлянды перекрыли сине-красные сполохи. Конотопская выглянула в окно. Какая ирония, что редакция поселила ее в отеле прямо напротив корпуса университета, где она работала в прошлой жизни. Конотопская помнила руины на этом месте, и как она глядела на них, пока студенты делали скучные доклады. Теперь же на месте развалин стоит уютный отель, а она снова смотрит на руины – руины прошлой жизни. Вчера и сегодня у корпуса стояла скорая. «Вроде время защит дипломов летом…» – подумала Конотопская. И здесь не было ни капли шутки - в ее прошлой жизни по вине заведующей кафедрой скорые на защиты приезжали часто. «Интересно, как они там?» - вдруг подумала Конотопская, и какое-то темное чувство змеей шевельнулось у нее внутри. Не давая выйти ему наружу, она зажмурилась и сжала кулаки так, что острые ногти вонзились в ладони.

…А там – в корпусе царила суматоха. Врач и прибежавший на крик Дмитрий аккуратно укладывали Зою на носилки: она упала на лестнице и потеряла сознание. Вахтер, сразу вызвавшая скорую, суетливо бегала по холлу. «Шо ж цэ такэ коиться, шо ж коиться!» - горестно, по-старчески всхлипывая, приговаривала она. Пришедший из соседнего здания прокуратуры охранник постоянно кому-то звонил по телефону. А приехавший получасом ранее Антон внимательно осматривал лестницу на предмет возможных «орудий преступлений» - так обозначил ему задачу Дмитрий. Что произошло с Зоей не знал никто. Вахтер божилась, что ничего не видела и не слышала, вплоть до того момента, пока не прозвучал тот страшный крик. А потом она увидела на полу у лестницы Зою и сразу вызвала скорую. К тому моменту подоспели Дмитрий с Антоном. Все сходились во мнении, что женщина оступилась и упала. Все, кроме Дмитрия. Тот не принимал версию несчастного случая и с ожесточением доказывал, что есть некая связь между двумя трагическими происшествиями.

Он все надеялся, что Антон вот-вот что-нибудь найдет: какую-нибудь подсказку или улику. Например, как у Булгакова: «Аннушка, наша Аннушка! Это ее работа! Взяла она в бакалее подсолнечного масла, да литровку-то о вертушку и разбей!». Или Зоя очнется, хоть на минуту, и прошепчет, что ее толкнула... ну, ведьма, например, о которой сегодня все говорили. Ведь на то она и ведьма, чтобы стоять на расстоянии и творить всякие гадости. Но лестница была чиста, а Зоя по-прежнему была без сознания.

- Молодые люди, берите аккуратно, вы здесь, а вы – вот здесь – выпрямившись, скомандовал фельдшер, – нужно аккуратно донести ее до машины. Особенно будем внимательны на крыльце, там крутой подъем.

Вахтер встрепенулась и, ковыляя, поспешила скорее открывать входную дверь. Та состояла из двух массивных дубовых створок, из которых обычно была открыта только одна. Вторая же была закрыта вплоть до вчерашнего вечера, когда выносили Орлову. Вахтер, кряхтя, подняла щеколду и налегла на дубовую дверь. В тишине раздался противнейший скрип – под натиском вторая створка открылась. Мужчины подняли носилки и в тяжелом молчании направились к карете скорой помощи. Дмитрий шел и думал: «Этот ужасный звук – скрип в тишине – возможно, станет метафорой трагедий, происходящих в корпусе. Каждый раз, когда что-то случается такое… всегда открывается вторая створка. Как когда-то в далеком детстве в деревне, где из двух створок входной двери всегда была открыта только одна, даже если ходить или проносить вещи было неудобно. Но когда кто-то тяжело болел или умирал, и его выносили из дома, на носилках ли, или в гробу, то всегда открывали вторую створку. Эта картина – двери нараспашку - всегда олицетворяла горе. А теперь еще и этот звук».