Ночь пройдет

Наконец, огни скорой помощи влились в поток машин на проспекте и исчезли из виду. Дмитрий с Антоном поплелись в корпус. Вахтер возилась с дверью, которая никак не хотела закрываться. А охранник же все также безучастно смотрел на происходящее, разговаривая с кем-то по телефону – ему не платили за то, чтобы переносить раненых женщин и открывать тяжелые двери.

— Это не может быть просто совпадением – поднимаясь по центральной лестнице, наконец нарушил молчание Дмитрий. Антон с сомнением пожал плечами. Когда Дмитрий позвонил ему и возбужденно сообщил, что нашел нечто важное в кабинете Орловой, он сорвался с работы и приехал не потому, что верил в криминальную версию друга. Его очень насторожило нахождение Дмитрия в кабинете заведующей, и копание в чужих вещах. Антон приехал, чтобы уберечь друга от возможных необдуманных поступков и неприятностей.

Миновав центральную лестницу, друзья свернули на второй этаж. После освещенного холла пустой коридор казался особенно темным. Слабый свет уличных фонарей, просачиваясь сквозь полукруглые проемы окон, падал на пол, создавая причудливые узоры. Дмитрий в изумлении остановился. И старинная центральная лестница, и высокие потолки, и монументальные двери аудиторий с витыми ручками, и этот сумрачный коридор, пронизанный призрачными отблесками Проспекта – все это создавало ощущение нереальности и какой-то потусторонней эстетики. В ежедневной суете здание было другим – повседневным, уставшим и потрепанным. Но сейчас, когда в силу вступали законы ночи, все становилось иным. Краски жизни тускнели, современные детали тонули в полумраке темных коридоров, и в воцаряющейся тишине здание приобретало царственный вид. Будто где-то здесь, как в старинном замке Трансильвании, спит, ожидая своего ночного пробуждения, кровожадное чудовище.

- Что случилось? – прервал размышления Дмитрия Антон. И коридор снова стал темным пространством, отделявшим один ряд аудиторий от другого. Дмитрий покачал головой – он и сам не смог бы передать словами этого внезапного ощущения, охватившего его пару секунд назад.

- Идем, а то скоро вахтер будет закрывать здание. Пока нас не выгнали вон, нужно многое успеть. – сказал Дмитрий и, посмотрев на часы, решительно двинулся вперед к ведущей на третий этаж лестнице. Его не оставляло чувство, что из глубины коридора доносится приглушенный звук шагов – будто кто-то крадется вслед за ними. Дмитрий даже несколько раз оглянулся, но никого не увидел – видимо сознание играло с ним злую шутку.

На третьем этаже главным источником освещения была кафедра – яркий свет из ее распахнутых настежь дверей заливал половину коридора.

- Зря, конечно, мы оставили все нараспашку, - заметил Антон. Обычно он старался наперед думать о последствиях, но, когда тишину здания распорол пронзительный крик, им овладел какой-то иррациональный морок, затуманивший инстинкты и мышление. Сейчас обычно здравомыслящий Антон сам себе удивлялся: как же можно было бросить раскрытый кабинет и кафедру и сорваться куда-то в другой конец здания?

Но на кафедре никого не было. В кабинете заведующей все выглядело в точности так, как они оставили: на столе в спящем режиме тихо шумел старенький ноутбук, книга была раскрыта на том же месте. Только сумка лежала на полу, но они и сами могли ее уронить, в панике выбегая из кабинета.

- Ну что ж, вернемся к нашему вопросу – деловито пробормотал Дмитрий. На самом деле он не знал, что и где искать. В квеструмах, которые он очень любил, не было так много разных предметов и вещей – только минимальный набор для создания антуража и подсказки. А здесь же с первых минут он утонул в книгах, отчетах, записках и напоминалках… Что может пролить свет на смерть Орловой?

Антон взялся поднимать сумку с пола и из бокового кармана со звоном выпали ключи, а за ними блистеры, тюбик помады и баночка с таблетками, которая со звоном укатилась под стол. Антон поднял блистеры и рассматривая названия, сказал:

- А вот тебе еще одно доказательство того, что у нее было больное сердце.

Дмитрий, пыхтя, полез доставать баночку, а потому ничего не ответил. Он и сам уже склонялся к мысли о том, что погорячился с выводами. Круглый стеклянный пузырек все никак не давался в руки. Под столом было так пыльно, что Дмитрий несколько раз чихнул. Наконец, баночка была поймана, и уже выползая из-под стола, он снова чихнул, пребольно ударившись затылком о крышку стола. Ойкнув, Дмитрий инстинктивно схватился за ушибленное место, и понял, что его рука коснулась чего-то необычного.

- Там что-то есть! – отряхиваясь, сообщил он другу. И они вдвоем, изловчившись, заглянули под стол. Там, как в кино, скотчем с обратной стороны крышки был приклеен конверт. Дмитрий протянул руку, чтобы сорвать его и рассмотреть поближе, но Антон остановил его.

- Подожди. Надо сначала сфотографировать. А теперь смотри внимательно - При свете фонарика телефона отчётливо было видно, как много пыли на внутренней поверхности стола. Место же вокруг конверта было чистым, будто его только что протерли.

- А вон там ты ударился головой, хоть отпечатки снимай. – Действительно, на том месте был отчетливо виден полукруглый, слегка размазанный след. Дмитрий брезгливо выпрямился и начал стряхивать возможную пыль с головы. Антон тоже выпрямился:

- Очевидно, что пыль вытерли, когда крепили конверт. Но чистота твоего отпечатка и места вокруг конверта одинаковая, по крайней мере визуально. А это значит, что конверт могли прикрепить недавно. Если это сделала Орлова, то только накануне своей смерти. Видимо, было что прятать.

Еще одним доказательством того, что конверт провисел под столом недолго, стало качество скотча. От с легкостью отклеился от крышки.

- Если бы не мы, к утру, наверное, отвалился бы – прокомментировал Антон.

В конверте оказалась пачка долларов и карта какого-то здания. По характеру обозначений, бумаге и ятям в конце слов Дмитрий предположил, что она достаточно старая и относилась как минимум к началу ХХ века. Внимательно присмотревшись, он заметил крестики и кружочки, варварски нанесенные грифельным карандашом на историческую карту. В конверте также обнаружилась записка: «Это нужно вынести и продать».

— Вот тебе на! – воодушевился Дмитрий. – Вот и мотив, вот и дело. Похоже, на торговлю артефактами! Может быть, ее убрала мафия? Или подельники? Или…

- Или ей подбросили это и подбросили недавно. А ты в это влез! – Антон снова думал о последствиях. – Сфотографируй карту и попробуй понять, что это за здание. Наверняка оно находится в нашем городе. А конверт нужно приклеить обратно, да так, чтобы он не отклеился.

Пока Дмитрий фотографировал карту, Антон сгреб со стола таблетки и помаду и начал складывать их в боковой карман. Внезапно его пальцы нащупали что-то похожее на застежку, Антон внимательно присмотрелся и увидел, что у кармана есть потайное отделение, в котором явственно прощупывалась флешка. Изловчившись, он достал ее, но не стал показывать Дмитрию, чтобы не подогревать в нем этот нездоровый интерес к расследованию – возможно, на флешке всего лишь чья-то диссертация или научная работа.

Внезапно со стороны коридора донеслись шаркающие шаги.

- Вахтер! – шепотом прошипел Дмитрий. Он быстро затолкал карту, деньги и записку в конверт, и наспех приклеил все на место. Антон же схватил со стола ежедневник, закрыл ноутбук и пристроил на стуле сумку. Друзья только вышли, закрыв кабинет на ключ, как на кафедру заглянула вахтер.

- Кто здесь? – тревожно спросила она.

- Ох, простите, задержались – с напускной веселостью прочирикал Дмитрий. – уже уходим! Я только выключу компьютер и сложу вещи на столе.

Вахтер, тяжело дыша после подъема по лестнице, присела на стул. Она ждала, пока молодые люди оденутся, чтобы все проверить, закрыть и поставить на сигнализацию. Предстояла очередная тяжелая, полная тревоги ночь в старом корпусе.

***

Опустившаяся на город ночь выдалась неспокойной. Ушел, принесенный с Арктики антициклон, и усыпанное звездами небо затянулось тяжелыми тучами. Со сменой погоды разошелся буйный степной ветер – он гудел в проводах, гнул голые деревья, трепал плохо приклеенные плакаты на рекламных щитах. Под яркими красками афиш, обещавших театральные представления, интересные телепрограммы и музейные выставки, появлялись на миг и снова скрывались уцелевшие обрывки старых плакатов, с кораблем, ненавистью и проклятьями. Как во многих подобных городах это все никуда не делось: и взращенная в годы войны злоба, подкрепляемая каждым прилетом, каждым выбитым окном, каждой минутой комендантских часов, и национальное эго, подпитанное переосмысленной историей, и полная горя память, сохраняющая каждую болезненную деталь личных потерь – весь этот сложный пласт, сформировавшись за короткий период, таился под напускной веселостью и живостью новой повседневности. Но подковырни засохшую корку на ране – и снова польется кровь.

В квартире Орловой было пусто. Когда-то здесь кипела жизнь: детский плач, смех и топот маленьких ножек сменился музыкой и разговорами, потом дети уехали, но в доме никогда не бывало пусто – приходили коллеги, аспиранты, ученики, текли размеренные беседы, шуршали листы научных работ, точились дискуссии. Потом пришла война и все стало постепенно стихать, а последние месяцы из квартиры Орловой доносился лишь приглушенный звук телевизора. Сейчас же наступила полная тишина: в темных комнатах все застыло, спертый воздух с каждой минутой все плотнее обволакивал предметы, цветы, фотографии... В соседней квартире вторую ночь заунывно выла собака. Соседка, встревоженная поведением питомца, не получив ответа в вайбере, набрала номер Орловой. Он зазвонил там, в старом корпусе, в закрытом кабинете, но никто его не слышал.

Тревожной выдалась ночь и для Валентины Васильевны. От Уховых только-только уехала скорая помощь – у сына соседки случился приступ, как всегда непредсказуемый и страшный. Врачи вкололи ему успокоительное, и убедившись, что оно подействовало, уехали. Мать Ухова, Татьяна, измотанная до предела, пила у соседки на кухне корвалол. Она думала о том, что все-таки однажды не успеет, и смерть заберет у нее ребенка. Валентина Васильевна сидела рядом и все понимала. Слишком близким ей было горе соседки. Старые раны болели в эту ночь особенно сильно.

В центральной городской больнице врачи тоже ожесточенно боролись со смертью – на кону была очередная жизнь – в эту ночь Зоина. Гематома в мозгу, спровоцированная ударом, росла, и, наверное, утром понадобится операция. В хорошо освещенной палате интенсивной терапии тревожно пикали приборы – они контролировали жизненные показатели. За стеклом сидела медсестра – в любой момент она была готова прийти на помощь. Но это здесь, а там, по ту сторону, Зоя была одна. Она брела в полумраке по бесконечному полю. В сумерках и не поймешь, маки ли это раскинулись там и сям, или это засохшая кровь. В небе сквозь тучи просвечивал тусклый диск луны. В этой призрачной реальности Зоя не испытывала ни страха, ни боли. Ее не занимал вопрос, что произошло и как она оказалась здесь, в этом темном пространстве. В ее голове звучала песня, она внимала ее словам и даже тихонько подпевала: «Ночь пройдет, наступит утро ясное, солнце взойдет…». А в это время в коридоре сидела заплаканная девушка – она отчаянно молилась, желая одного – того, что просят все, сидящие в больничных коридорах и у коек близких людей…

Дмитрий спал, забывшись тревожным сном. Во сне он плыл на лодке по Днепру, неумолимо приближаясь к порогам. Грозная опасность была неминуема, и хлипкое суденышко клевало носом в набегавшие волны…

Темно было и в закрытой галерее. В анфиладе залов было тихо и сумрачно, лишь слабо подсвечивались отдельные витрины, формируя на стенах причудливые рисунки. Внезапно по коридору проскользнула тень. В свете ближайшей витрины она обрела очертания. Высокий мужчина, тот самый, который был в галерее утром, не издавав ни единого звука, сосредоточено подошел к единственной важной для него фотографии – «Аврааму». Он долго с горечью смотрел на нее, на ребенка, а по его щекам текли слезы.

Глава 8. Более непригодный для истории

Кому многое дано, от того многое и потребуется9[9]

Больше всего в жизни Яворницкий жалел о том, что у него нет наследника. Особенно горько становилось от этого сейчас, на закате жизни. С первой женой он развелся еще до переезда в Петербург и всегда считал, что это к лучшему, ведь начинать жизнь с нуля на новом месте без семьи куда проще. А с юной Серафимой он слишком долго и беспечно уверял себя, что все впереди. Так долго, что в итоге оказалось поздно. Чужих детей Яворницкий не любил. Он всегда сердился, когда кто-то из сотрудников музея приводил отпрыска в святая святых – в хранилища, или, что еще хуже – оставлял в залах музея, где любопытные детские пальчики без надзора могли потрогать бесценные находки. Однажды, пятилетний сын Пионтковского – молодого и, по мнению самого Яворницкого, талантливого ученого, уронил казацкую саблю. Она висела на стене, и мальчуган, пытаясь рассмотреть ее получше, слишком сильно притянул оружие к себе. Истершийся в боях и походах ремень на ножнах лопнул, и сабля с оглушительным звон упала на каменный пол. Когда Яворницкий подошел к мальчику, смотритель зала уже распекал его за такую неосторожность. До ушей Дмитрия Ивановича долетели обрывки фразы: «Вон идет казацкий батько, уж он тебе задаст!». Мальчуган стоял ни жив ни мертв. Казалось, он превратился в мраморную статую, таким белым было его лицо, и только в живых детских глазах плескался бесконечный ужас…

«Да что же я за зверь такой, – с горечью подумал историк, - раз побрякушки и железки мне дороже человеческой жизни!». Он поднял саблю с пола и осмотрел ремень:

- От зараза, стерся. Нужно починить. – и по-отчески потрепав мальчишку по голове, сказал – Ничего, сынку, не бойся. Это только вещь. Вырастешь, станешь славным казаком, подарю тебе.

Но мальчик не вырос. Бушевавший в городе брюшной тиф спустя пару лет унес много жизней, не миновав и семью Пионтковского. Тот вместе с Яворницким был в экспедиции, а потому не заболел. После трагедии Пионтковский сильно сдал, Дмитрий Иванович изо дня в день наблюдал его угасание: подающий ранее большие надежды, молодой ученый на глазах постарел и утратил всякий интерес к жизни. Каждый раз, приходя в музей, он подходил к той самой злополучной сабле, а потом к Мамаю. Почерневший, сгорбленный он смотрел на картину и из глаз его катились слезы. Яворницкий все понимал без слов. Эта трагедия глубоко тронула его. Дмитрий Иванович подолгу размышлял о том, что возможно отсутствие наследника стало для него благом. Будь у него сын, он мог уже погибнуть в Русско-Японской войне, сгинуть на полях Первой мировой, стать красноармейцем или белогвардейцем и умереть в братоубийственной гражданской войне. Смог бы он выдержать такой удар? Глядя на Пионтковского, Дмитрий Иванович сомневался. Возможно, тогда и не было бы и музея, и «Вольностей запорожских казаков», и «Истории города Екатеринослава», и много другого, более важного…

Но отсутствие новой жизни в семье создавало иллюзию угасания. Яворницкий с горечью осознавал, что все вокруг него рушится, сжимается. Ему часто снилось, как он идет по залу казачьей старины – самому любимому своем детищу. И вдруг его гулкие шаги становятся становится все тише, все мельче, да и сам он делается маленьким-маленьким в своем музее, таким крошечным, что случайный гость, не заметив его, вот-вот наступит и расплющит как козявку на каменном полу… Иногда во сне чья-то рука поднимала его, как упавший артефакт, и ставила в ряд с игрушечными фигурками казаков на витрине. Тогда Яворницкий понимал, что стоять ему здесь до скончания веков, и с ужасом просыпался.

Сны эти порождались реальностью. С приходом новой власти в музее начались перестановки. Все больше ценилась молодость и покорность, важно было подписывать нужные бумаги и создавать новые труды с «настоящей» историей. Яворницкий не укладывался в поставленные властью рамки – он был упрям и принципиален. Сварливый характер историка с возрастом только усугубился, он стал раздражительным и ворчливым. Яворницкого выводила из себя глупость коллег и их стремление угодить вышестоящим лицам. Яворницкий часто вспоминал, как однажды в музей прибыла высокая делегация, возглавлял которую сам глава городского совета. «На траве дрова, а во главе глава» - едко назвал этот визит сам Дмитрий Иванович. Музей перед тем неделю мыли и драили, даже здание снаружи отчистили и немного подкрасили. С сотрудниками велись разъяснительные беседы о том, как себя вести с высокими гостями. Встречать делегацию было поручено лично директору музея – то есть Дмитрию Ивановичу. Тот нисколько не смутился, ведь ему уже доводилось встречать и более важных гостей. Так, например, посетивший однажды город и музей император Николай II, увидев Д.И. Яворницкого, сказал: «А я Вас с детства знаю», а когда вся делегация ахнула, в воцарившейся тишине пояснил, что в царских покоях имелась картина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», на которой Репин изобразил Яворницкого в образе писаря. Вредный Яворницкий, тогда специально провел экскурсию царю на украинском языке, приправляя свою речь ядреными казацкими словечками. Император, конечно же, ни слова не понял, но интеллигентно делал вид, что ему очень интересно. А вот когда Дмитрий Иванович попытался провернуть тот же фокус с градоначальником, его грубо одернули. Яворницкий надулся, но приказу последовал и даже держался более или менее вежливо, вплоть до того момента, пока городской глава не взял по-хозяйски с витрины казацкую люльку10[10] и не начал ковырять ее пальцем, пытаясь понять, из чего она сделана. Яворницкий почувствовал, как из глубины души у него поднимается черная, слепая ярость, порожденная невежеством, чванством и надменностью пришедших властителей. Гнев обуял его настолько, что он не соображал и не помнил, что творил. Историк начал приходить в себя уже после того, как глава города, красный как рак, вылетел из музея и хлопнул в ярости дверью служебного автомобиля, а посеревшие от ужаса коллеги стали разбредаться кто куда.

На следующий день Наркомпрос прислал короткую депешу: «Яворницкого уволить за буржуазный национализм». В первый миг эта формулировка вызвала у Яворницкого смесь разных чувств – и протест, и обиду, и чувство несправедливости и недооцененности. Но потом все это перекрыл животный ужас: «буржуазный национализм!». От этой фразы свело спазмом живот, а сердце заколотилось так, что историк на какой-то миг потерял способность дышать. Что-то подобное, но слабее по силе, он испытал, когда в скифском кургане рухнула стена, перегораживая выход на поверхность. Историк провел под завалом трое суток, но даже тогда, в кромешной тьме подземелья он не испытывал такого страха. В его жизни уже были такие обвинительные слова, но это было при прошлой власти, тогда казавшейся деспотичной. А сейчас они стали в ряд с такими страшными фразами как «вредительство», «контрреволюционная деятельность» и «шпионаж». За ними следовали допросы и пытки, а после – мучительные годы лагерей или расстрел. Слишком яркой и показательной была картина, которую Яворницкий наблюдал, будучи в гостях у дальней родственницы жены. Тогда уже под самый вечер к их подъезду подъехал черный воронок. Родственница Серафимы, комсомолка и атеистка, выключила свет и, достав из-под кровати небольшую икону Божьей Матери, начала шепотом неистово молиться. Из коридора доносились шаги, грубые и уверенные. И чем ближе они приближались к квартире, тем сильнее просили они все трое помощи у Богородицы. Наконец шаги остановились, и в мучительной тишине грубый голос сказал: «Чертишо! Шо це за квартира? Шоста? А у нас какая?». И снова тишина. «Я питаю, у нас какая, там же написано?». В тот момент им всем троим было не важно какая квартира, лишь бы не их, не седьмая. И только потом Яворницкий понял, какую страшную моральную черту он тогда преступил, они все преступили. «Не – прозвучал другой голос, совсем молодой, мальчишеский, - не шоста, девьята!». И шаги, удаляясь стихли. Сидя в темноте, Яворницкий с женой и ее родственницей слышали, как хлопнула дверь на верхнем этаже, как истошно, отчаянно заголосила женщина… Таящиеся в казацких схронах чудовища, скифские монстры и даже черти – все это меркло перед тем, на что способен человек.

Глава 9. Цветы для живых и мертвых

И свет во тьме светит11[11]

Тяжелый сон достиг своего апогея: преследуемая татарами лодочка перевернулась, и, барахтаясь в воде, Дмитрий наконец проснулся. Окно было открыто настежь, и холодный мартовский дождь успел залить подоконник. «Значит, морозы отступают» - подумал Дмитрий. Зима в этом году выдалась на редкость холодной и бесснежной и успела надоесть, а весна, вопреки календарю, не спешила вступать в свои права. Дмитрий любил дождь, его мерное постукивание по стеклу успокаивало и настраивало на творческий лад. Поэтому сейчас он не спешил закрывать окно, и натянув одеяло под самый подбородок, устроился в кровати поудобнее. «Сегодня воскресенье» – не без удовольствия подумал Дмитрий. А раз выходной, то можно выспаться, потом неспешно прогуляться, зайти в кофейню и согреться за чашечкой кофе… Вроде, на днях намечалось открытие какой-то выставки…

И тут Дмитрий с сожалением осознал, что праздная прогулка на сегодня откладывается – впереди похороны Любови Витальевны. Он судорожно дотянулся до телефона и с облегчением вздохнул – только восемь часов утра, а прощание начнется в полдень. Но лежать в кровати расхотелось. Из окна нестерпимо дуло, и Дмитрий, нехотя выползая из-под одеяла, решил наконец его закрыть. Мелкие капли дождя, ударившись об раму, брызнули в лицо, и Дмитрий вспомнил о своем сне. Он что-то украл у татар, что-то важное, ради чего можно было броситься на сомнительной лодчонке в бушующий Днепр и плыть через пороги… И там, во сне, снова был Яворницкий, и скифы, и чудовища… Но сон, как часто бывает после пробуждения, таял в сознании, и попытка вспомнить ту или иную деталь только усиливала это.

- Сокровище, чудовища… - заваривая крепкий чай, Дмитрий раздумывал о найденной карте. Он определённо не бывал в таком здании и поручиться, что ни одна знакомая ему историческая постройка в городе не имела такого замысловатого архитектурного плана. Что и зачем могло быть отмечено на этой карте?

Внезапно меланхоличный шум дождя прервал тревожный звук звонка мобильного телефона. Дмитрий посмотрел на экран и лицо его озарила невольная улыбка – звонила Юлечка. Скромная девушка была очень симпатична ему несмотря на разницу в возрасте. Юля работала на кафедре дольше Дмитрия на несколько лет, де-факто она была помощницей Любови Витальевны, но помимо этого готовила программы и учебные планы, и иногда читала лекции. В перерыве между этой деятельностью она с разной степенью успешности писала диссертацию по истории древнерусского периода края, а потому с Дмитрием ее объединяли общие аспирантские проблемы.

- Димочка, здравствуй! – защебетала Юлия, было слышно, что она где-то едет. – Из ректората никого не будет, студенты в выходной день тоже вряд ли придут, и мы решили организовать прощание сразу на кладбище. Ты тоже сразу приезжай туда, к двум часам. Сейчас скину тебе координаты. Все, до встречи!

Все хлопоты, начиная с аренды автобуса, заканчивая организацией поминок легли на Юлю. Она писала письма или звонила и сообщала коллегам о смерти заведующей кафедрой, заказывала и оплачивала венки, и весь вчерашний день организовывала визит проректоров на «торжественную» часть – как назвал официальное прощание сам ректор. Он так и сказал: «На тожественную часть я не приеду, у меня совещание в администрации».

Дождь за окном усиливался. Дмитрий смотрел на покрытый туманом Днепр и думал о вечном. Что будет с его созданием, с его душой, когда придет срок? Будет ли его волновать, где и как его похоронят? Вот бы превратиться в птицу, и летать беспечно над этими мощными и неторопливыми степными реками, бесконечными полями и поселениями, полными жизни…

Чай на столе давно остыл - из уютного напитка он превратился в коричневатую жижу, которую грей не грей, все равно выльешь в раковину. Да и какой уют в пустой квартире? После разговора с Юлей и тяжелых раздумий о жизни Дмитрий осознал это особо остро.

… К обеду дождь, наконец, прекратился. На южной окраине города сквозь плотные тучи с трудом прорывалось солнце. Здесь со времен основания города располагалось маленькое приходское кладбище, которое в силу отдаленности не особо росло и в период стремительного индустриального развития города. А после строительства аэропорта в семидесятые годы кладбище и вовсе было закрыто, дабы расширение наземной инфраструктуры и ворот в загробный мир не мешали друг другу. Однако уже с начала АТО12[12] кладбище приняло на себя первую волну погибших на Донбассе. Потом началась война, и кладбище прирастало в размерах, хотя на картах его по-прежнему не обозначали. В последние годы тут стали хоронить и обычных горожан. Именно здесь должна была упокоиться и Любовь Витальевна Орлова.