Марионетка

– Конечно, – уверенно ответила Каюмова. – Он работал шофером в гараже. Возил на «Мерседесе» какого-то очень большого начальника.

– Какого?

Ирина пожала плечами.

– Не знаю. Юра что-то говорил об этом, но я, к своему стыду, признаться, уже забыла.

Романов с любопытством посмотрел на девушку. Чем-то в этот момент она напомнила его бывшую жену. Той тоже всегда было глубоко безразлично, где и каким образом муж зарабатывает ей на жизнь.

«Эти женщины, – подумал Романов, – начинают интересоваться этим вопросом только тогда, когда у них заканчиваются деньги. И то лишь для того, чтобы узнать: на что они могут рассчитывать в будущем».

Романов одним глотком допил остывший чай. Поблагодарил Ирину за угощение и, взяв пакет, в котором находилась завещанная ему Головиным видеокассета, вышел из-за стола.

Прогуливаясь пешком до дома, Романов с интересом разглядывал развешенные повсюду яркие афиши, зазывающие горожан посетить завтрашний концерт Бориса Моисеева, пил газированную воду, ел мороженое, с удовольствием глазел на молоденьких девушек и, вспоминая прошедшую встречу, думал о том, что природа определенно ошиблась, наделив Ирину Каюмову серыми, как его нелюбимый пиджак, глазами.

* * *

Сначала в кадре были только дождь и окружающий дорогу черный лес. Постепенно сквозь пелену дождя проявился джип «Гранд Чероки», а через минуту после того, как машина, из которой велась съемка, перестроилась с первого ряда во второй, в кадре появился «Фольксваген Пассат». Какое-то время на дороге ничего особенного не происходило. Впереди, разбрызгивая воду, по-прежнему мчался «Пассат», за ним в пяти-шести метрах «Гранд Чероки», а сбоку, чуть сзади, по второй полосе автомобиль видеооператора. Затем движение стало замедляться. Машины, выстроившись в ряд, почти остановились, ожидая, когда впереди стоящие преодолеют глубокую рытвину в асфальте. «Фольксваген», переваливаясь, как старушка с боку на бок, первым преодолел ее, выехал на ровное место, прибавил скорость и через мгновение скрылся из вида. Пытаясь наверстать упущенное, «Гранд Чероки», едва преодолев препятствие, ринулся за ним. Не успели они разогнаться, как из стоявшего на обочине автомобиля ГИБДД на дорогу выскочил одетый в плащ-палатку гаишник. Быстро вращая жезлом над головой, он бросился наперерез «Гранд Чероки», угрожающими жестами заставляя того остановиться.

Романов, что-то вспоминая, дважды прокрутил этот эпизод. Поморщился, как от зубной боли, и принялся смотреть кассету дальше.

Джип притормозил. Машина видеооператора на огромной скорости проскочила мимо него и вскоре догнала вырвавшийся вперед «Пассат», в котором, как догадался Романов, ехал курьер Самсона. Проехав метров двести, «Пассат» вырулил вправо и остановился рядом с черным шестисотым «Мерседесом». Оператор тут же показал крупным планом номер «Мерседеса» – три шестерки – и перевел камеру обратно на «Фольксваген». В этот момент в кадре промелькнула чья-то фигура.

Романов несколько раз прокрутил и этот эпизод, но толком разглядеть, кто это, не сумел.

Тем временем машина, из которой велась съемка, проехала мимо джипа и остановилась за «Мерседесом» в тот момент, когда за человеком, мелькнувшим в кадре, захлопнулась дверца «Пассата». Оператор еще раз крупным планом показал номер «Мерседеса» – шестьсот шестьдесят шесть, подержал его в кадре несколько секунд, после чего выключил камеру.

Опять камера включилась, когда черный «Мерседес» плавно вырулил на другую сторону дороги и умчался в направлении города. Оператор, проследив его путь, еще раз показал «Фольксваген Пассат», стоящий на обочине с раскрытой настежь боковой дверцей, и на этом закончил съемку.

Посмотрев фильм и убедившись в том, что эта та самая кассета, за которую Самсон заплатил Матвееву тридцать тысяч долларов, Романов выключил видеомагнитофон. Улегся на диван и принялся думать о том, как продать ее.

В голову ничего не приходило.

Помучившись с полчаса и не придя ни к какому решению, он встал с дивана. Взял с книжной полки апрельский номер журнала «Родная речь», открыл его на двадцать третьей странице и прочитал вслух:

«Матвеев серьезно задумался. И чем больше он думал над тем, как ему продать эту пленку и при этом не попасться, тем явственнее представлял себе план будущих действий.

Он взял лист бумаги и написал:

„Петракову Сергею Захаровичу – Самсону.

Если Вас интересует видеокассета, на которой снят эпизод ограбления „Фольксваген Пассат“ неким хорошо Вам известным лицом, прошу упаковать тридцать тысяч долларов в плотный полиэтиленовый пакет и утром второго мая на железнодорожном вокзале отдать его крайней в ряду торговке семечками для дальнейшей переадресовки мальчику в красной бейсболке. После получения мною денег обязуюсь доставить интересующую Вас видеокассету.

Аноним.

P. S. В случае если Вы станете следить за мальчиком, не буду считать себя обязанным выполнять данное мной обещание“.

Матвеев вложил письмо в конверт, заклеил его и потом отправил его по уже известному адресу в ресторан „Вечерние огни“».

Прочитав отрывок из рассказа, Романов задумчиво почесал нос. Тяжело вздыхая, переписал слово в слово письмо Матвеева Самсону и позвонил в ресторан. Узнал адрес ресторана и как бы между прочим поинтересовался местом нахождения Сергея Захаровича. Девушка, взявшая трубку, вежливо сообщила, что Сергей Захарович в последнее время в ресторане бывает редко, и когда он появится здесь в следующий раз, ей неизвестно.

Поблагодарив, Романов быстро положил трубку на рычаг.

«Так, – задумался он, – и куда мне теперь, спрашивается, посылать письмо?»

И именно в этот момент в его голове мелькнула шальная мысль. Сначала она показалась ему нелепой, даже глупой, но чем больше он думал над ней, тем больше приходил к выводу, что никакого письма не надо, поскольку обмен, если он состоится, произойдет завтра, второго мая.

«Итак, поставим себя на место Самсона. Если он не такой дурак, как Малявин, то, прочитав рассказ, обязательно обратит внимание на то, что, во-первых, все описанные в журнале события, за исключением одного-единственного эпизода с передачей видеокассеты, происходили до второго мая, а во-вторых, эти события происходили на самом деле. Из чего можно сделать вывод о том, что кто-то, как в рассказе Петренко, завтра явится за тридцатью тысячами долларов к старушке, торгующей семечками на вокзале, и взамен оставит кассету. Я бы на месте Самсона такой возможностью пренебрегать не стал».

Романов встал из-за стола и в волнении прошелся по комнате.

«Чушь какая-то, – подумал он. – Эдак, пожалуй, каждый, кто читал рассказ, может явиться завтра за деньгами… Может, – согласился Романов сам с собой, – но только тот, кто в курсе того, что происходит. А тогда этот человек просто обязан понимать, что, несмотря на предупреждение Матвеева не следить за мальчиком, Самсон вряд ли оставит свои деньги без присмотра… В общем, чушь, не чушь, а попробовать стоит. Тем более что, если обмен не состоится, я абсолютно ничего не потеряю».

Романов скомкал письмо и направился в кладовку искать красную бейсболку.

2 мая

Площадь перед железнодорожным вокзалом была запружена транспортом. Автобусы высаживали толпы пассажиров и тут же, забирая скопившийся на остановке приезжий люд, отъезжали обратно. Прибывшие автомобили задумчиво кружили по краю площади, выискивая место для парковки, а не найдя его, останавливались в самых различных и чаще всего в самых неудобных местах, загораживая пешеходам и без того узкие проходы к зданию вокзала.

Всё вокруг двигалось, толкалось, крутилось, перемещалось с места на место с одной-единственной целью – выбраться из этого столпотворения.

И только на краю автобусной остановки, у билетных касс, среди людского круговорота, существовал маленький островок, внутри которого, если внимательно присмотреться, основательность и даже некоторая степенность выглядели естественнее, чем торопливость и всякого рода суета.

Здесь продавали семечки. То есть это сначала здесь продавали только семечки. А потом на картонных ящиках стали всё чаще появляться сигареты в пачках и штучно, картошка, овощи в сезон, орешки, соленья в банках, различный слесарный скарб и многое другое, что могло в любую минуту понадобиться человеку, на время оторванному от дома. Именно сюда, к крайней в ряду торговке семечками, неспешной походкой подошел паренек в красной бейсболке. Зачерпнув полную горсть семян, он посмотрел по сторонам, словно желая еще раз удостовериться в том, что попал куда надо, выплюнул себе под ноги шелуху и, не разжимая губ, лениво цедя слова, потребовал пакет.

Торговка – высокая дородная женщина лет пятидесяти – обиженно моргая, посмотрела на кулак, в котором парнишка зажал ее семечки, перевела взгляд на красную шапочку и снова на кулак.

– Ты что же это, стервец, делаешь, а? – негромко, с легким надрывом, спросила она. – Ты что себе позволяешь? Я что, для того их растила, собирала, калила, чтобы ты задарма трескал их?

От слова к слову повышая тон, торговка в конце предложения внезапно поперхнулась и сорвалась на крик:

– А ну, положь обратно!

Паренек вздрогнул. Заметив его испуг, торговка наклонилась чуть вперед и почти без замаха ударила ладонью по кулаку. Черными каплями семена подсолнечника брызнули по серому асфальту. Женщина в изумлении всплеснула руками и, повернувшись лицом к товаркам, запричитала:

– Это что же такое делается, а? Нет, вы только гляньте на него! Семечки рассыпал!

Товарки не оставили эпизод без внимания и дружным хором принялись осуждать подростка.

– Совсем обнаглели…

– Ни стыда, ни совести…

– Милицию позвать надо…

– Ручонки ему надо поотбивать, чтоб на чужое не зарился…

– И ходють, и ходють фулюганы…

– Нет, чтоб учиться…

– А я говорю, милицию надо…

– Вы это чего? – парнишка в красной бейсболке изумленным взглядом обвел женщин. – Я всего-то горсточку взял попробовать.

– Ничего себе горсточку! – возмутилась соседка пострадавшей торговки. – Глянь, весь пол семечками усыпал, ступить некуда!

– Один возьмет, другой… Да разве ж на всех напасешься…

– А я говорю, милицию…

– Пусть лучше заплатит!

– Правильно! – поддержали торговки чье-то предложение. – Пусть платит!

– Да вы чего? – продолжал изумляться паренек. – Нужны мне ваши гнилые семечки! Я за своим пакетом сюда пришел.

При этих словах соседка крайней в ряду торговки решительно поднялась из-за своего ящика и, показав указательным пальцем на подростка в красной бейсболке, обратилась к пострадавшей:

– Не давай ему ничего, Клавка! Пусть сперва заплотит за весь стакан.

– Верно! – поддержали ее остальные торговки. – Пусть плотит!

Клавдия растерянно посмотрела на подруг.

– Да вы чего, бабаньки? Пакет-то чужой!

– А ты все равно не давай! – напирала на нее соседка. – А отдашь, вот те крест, – она быстро перекрестилась, – обижусь. Ей-богу, обижусь и знаться с тобой перестану. Ты меня знаешь!

– Не отдавай, Клава, заставь его раскошелиться, – продолжали уговаривать ее товарки.

– Да я бы рада… – отвечала та, растерянно разводя руками.

Парнишка в красной бейсболке перевел взгляд с одной торговки на другую. Наконец не выдержал и, сплюнув с досады, достал монетку. Бросил ее на мешок с семечками и, повернувшись к Клавдии боком, подставил карман.

– Сыпь остаток!

Забрав пакет и обозвав теток рэкетиршами, он намеренно неторопливо прошелся мимо них. В конце длинного ряда остановился и демонстративно закурил.

В этот момент его окликнула стоявшая в стороне, почти у самого входа в билетные кассы, старушка, торгующая тыквенными семечками.

Паренек оглянулся. Убедившись в том, что зовут именно его, подошел поближе.

– Ты чаво ж это, милок? – спросила его старушка.

– Чего чаво?

– Я говорю, посылочку-то чаво не берешь?

Повысив голос, она, подслеповато щуря глаза, недоверчиво уставилась на бейсболку.

– Вроде, сказывали, мальцу в красной шапчонке отдать. Аль не тебе?

Подросток опешил. Первым его желанием было отказаться от пакета. Однако, подумав, он пришел к мысли о том, что, скорее всего, чего-то не понял из объяснений мужика, заплатившего ему за доставку пакета, и потому решил не торопиться.

Пожав плечами, он равнодушно произнес:

– Если полиэтиленовый, вроде книжки, значит, мне.

– Палитеновой, палитеновой, – радостно закивала старушка.

Она засунула руку в корзинку и вытащила оттуда плотно запакованный сверток.

– А ты не обманывашь? – перед тем как отдать его, еще раз подозрительно посмотрела на паренька.

Паренек ответил, что лучше б ему провалиться, чем солгать.

– Ну, коли не врешь, бери.

Забрав пакет, паренек попрощался со старушкой и неспешно направился дальше.

Перейдя остановку, не оглядываясь, он зашел в здание вокзала. Прошел как ни в чем не бывало мимо ручной камеры хранения, постоял в задумчивости перед информационным табло, посмотрел на часы, ахнул и, выбежав на перрон, заскочил в отправляющуюся с первого пути пригородную электричку.

Через минуту электричка тронулась. Паренек, вытирая пот со лба, прошел вглубь вагона и встал в проходе напротив окна. Дождавшись, когда бараки и ветхие домишки, расположенные вдоль пути и являющиеся непременной частью российских железнодорожных станций, скроются из вида, протиснулся вплотную к окну. И в тот момент, когда электричка пересекала автомобильную дорогу, выбросил оба пакета в открытую фрамугу. Окинул высокомерным взглядом пассажиров, недоуменно наблюдающих за его действиями, и, небрежно отряхнув руки, полез в карман за семечками.

Нервно постукивая кончиками пальцев по ободу руля, Романов сидел в своем автомобиле у железнодорожного переезда и ждал электричку. В нетерпении поглядывая на часы и еще раз просчитывая все возможные варианты, он внезапно поймал себя на мысли о том, что уже не хочет, чтобы его план удался. Вся эта затея с деньгами Самсона показалась ему такой глупой, а самое главное, настолько непредсказуемой, что ощущение надвигающейся опасности с новой силой охватило его.

«Что я делаю? – подумал он. – Я, поэт, рискуя жизнью, сижу, как какой-то авантюрист, в засаде и надеюсь выцарапать деньги у тех, кто за тридцать тысяч долларов сотрет в порошок с десяток таких, как я. Зачем мне это?» – Удрученно покачав головой, Романов понял, что боится. Боится всего: Самсона, Мусы, Головина, преследующего его после смерти, боится выйти из машины для того, чтобы поднять выпавшие из промчавшейся мимо электрички пакеты, боится того, что последует за этим, и того, что последствия окажутся совсем не такими, какими он их представляет.

«Ну зачем мне это?» – снова подумал он.

Вдруг Романов увидел, как дежурный по переезду, давно не бритый и, кажется, не совсем трезвый мужичок лет шестидесяти, сидя на высоком крыльце будки, встал на ноги и, закрывая ладонью от солнца глаза, принялся с живым интересом разглядывать валяющиеся рядом с шлагбаумом пакеты. Затем он опустил ладонь, жуликовато посмотрел по сторонам, развернулся и, быстро переставляя ноги, стал спускаться по крутым ступенькам лестницы вниз.

«Ну вот, – подумал Романов. – Не хватало в довершение всего еще и деньги потерять».

Он решительно вышел из автомобиля. Стараясь не смотреть на мужичка, первым подобрал пакеты, вернулся в машину и завел двигатель.

Отъехав от железнодорожного переезда несколько сот метров, остановился. Несмотря на страх, не покидающий ни на минуту, ему не терпелось узнать: откуда взялся второй пакет, а главное, действительно ли Самсон согласился на условия Матвеева и заплатил требуемую сумму?

Он положил на колени один из двух свертков и осторожно развернул. Увидев внутри три пачки стодолларовых купюр, задумчиво провел ладонью по волосам и медленно вышел из машины.

В детстве, зачитываясь интересной книгой, он наравне с ее главными героями по-настоящему переживал все беды и радости, выпавшие на их долю. И потому приключения Сорви-головы, Дика Сэнда, д'Артаньяна, Монте-Кристо, Сани Григорьева уже давно превратились в его личные приключения, а их книжные судьбы – в частичку его детства. Но никогда, даже в самом фантастическом сне, ему не могло привидеться то, что когда-нибудь он окажется в шкуре выдуманного им персонажа и, подобно персонажу, решит обогатиться за счет мафии.

«Для полной достоверности, – усмехнулся Романов, – не хватает, чтобы я, подобно Матвееву, осыпал долларами девочку с карими глазами».

Нервно рассмеявшись, он вытянул руку и, разворачиваясь на триста шестьдесят градусов, показал кукиш каждой из четырех сторон света.

– Вот вам! Вот вам! Вот вам! Вот вам! Видали? – крикнул он. – Не дождетесь! И девочка ваша вовсе не кареглазая, и я не такой дурак! И вообще, пошли вы все… – яростно вращая зрачками, он выбросил кулак в воздух и, готовый броситься на любого, кто в этот момент посмел бы возразить ему, огляделся по сторонам.

А секундой позже Романову неожиданно вспомнилась сценка из одного современного спектакля театра марионеток, куда он не так давно водил сына. В середине спектакля одна из кукол по имени Пьеро взбунтовалась. Оборвав на полуслове веселую песенку про грустного козленочка, она горько заплакала и, протянув руки к залу, обратилась к публике с просьбой дать ей свободу. По словам куклы, она больше не силах выносить гнет злого Карабаса-Барабаса, дергающего за веревочки, когда ему вздумается, терпеть унижения и вообще делать то, что ей, артистической натуре, делать противно.

Сердобольная публика, состоящая в основном из детей, горячо откликнулась на призыв бедной марионетки и потребовала немедленно отпустить ее.

Воодушевленный заступничеством зрителей, Пьеро тут же засучил рукава. Схватился за тоненькие веревочки, связывающие его с Карабасом-Барабасом, и принялся рвать их. Через минуту с веревочками было покончено. Пьеро гоголем прошелся по сцене, а в конце отделения, на радость детям, допел веселую песенку про грустного козленочка до конца.

После завершения представления сын долгое время молчал, а потом заговорил о Карабасе-Барабасе.

– Почему, – спросил он, – Карабас-Барабас позволил Пьеро порвать веревочки? И почему Пьеро, после того как оборвал их, не упал?

Сын долго мучился над этими вопросами, а затем выдвинул версию, по которой Карабас-Барабас, дав мнимую свободу Пьеро, просто посмеялся над всеми, поскольку знал, что марионетка, кроме веревочек, была привязана другими, более крепкими и менее заметными нитями.

– Ему, наверное, – добавил сын, – доставляет удовольствие наблюдать за тем, как ведут себя опутанные веревочками куклы, когда считают себя свободными.

«Вот-вот, – подумал Романов, вспоминая эту сценку из детского спектакля. – Я тоже строю планы, плачусь, насвистываю песенку про козленочка, а в это время, возможно, какой-нибудь Карабас-Барабас сидит надо мной и дергает за веревочки, управляя моими действиями. Раз – вверх. Раз – вниз. „А теперь, – скажет, – Васенька, покажи-ка нам фигу и пошли-ка всех куда подальше!“ А сам в это время: раз – вверх, раз – вниз. И Васенька давай стараться посылать всех матом и показывать фигуры из трех пальцев. Раз – вверх, раз – вниз…»

Усмехнувшись собственным фантазиям, Романов медленно сел в машину. Опустил боковое стекло, высунулся из салона и, подняв голову, приложил правую ладонь к виску.

– Разрешите вскрыть второй пакет, товарищ Барабас? – крикнул он в небо. – Слушаюсь, товарищ Барабас! Приступаю, товарищ Барабас!

Вскрыв пакет, Романов обнаружил тридцать тысяч долларов и записку Тяжа с указанием адреса, по которому следовало отправить видеокассету.

«Ну, правильно! – несколько разочарованно, оттого что не догадался раньше, подумал Романов. – Малявин же говорил, что Тяж не меньше Самсона заинтересован в получении пленки с записью ограбления курьера».

Романов включил первую передачу и медленно тронулся с места.

«Какие все честные! – подумал он, поглядывая одним глазом на разворошенные пакеты. – Таких даже обманывать жалко!»

Он включил вторую передачу, третью, а после четвертой решил снять копию с пленки и выдать кассету каждому, кто, выполнив условия Александра Матвеева, заплатил требуемую сумму.

Оставив машину во дворе, Романов пешком поднялся к себе на четвертый этаж. Открыл дверь и, не разуваясь, направился в зал к видеомагнитофону.

Не успел он сделать и двух шагов, как получил удар сзади по голове.

Выронив из рук пакеты, Романов упал на пол и потерял сознание.

* * *

Без умолку звонил телефон. Сначала, сквозь забытье, Романову какое-то время казалось, будто звонок доносится откуда-то издалека, от соседей, однако, по мере того как звук становился назойливей, решил, что это звонит будильник, и открыл глаза.

Сознание медленно возвращалось к нему. Он разглядывал трещинки на потолке и, медленно ворочая мыслями, размышлял на тему событий последних дней. О том, что всё вышло совсем не так, как он предполагал, что пакеты с деньгами, судя по всему, уже исчезли, и что если ему суждено подняться с пола, то только для того, чтобы выброситься из окна.

А телефон тем временем не умолкал ни на минуту.

Романов приподнялся на руки. Осторожно встал и, слегка пошатываясь, подошел к аппарату.

– Слушаю, – прошептал в трубку.

– Здравствуй, Василий! – как будто из глухого колодца донесся еле слышный мужской голос. – Это с тобой Муса говорит. Узнал?

Посмотрев в окно, Романов тяжело вздохнул.

– Да.

– Как твои дела? Как здоровье?

– Хорошо.

– Это хорошо, что хорошо! – засмеялся Муса. – Ты деньги нашел?

– Нет.

– Почему?

– Потому что не нашел.

– А ты помнишь, Василий, какое сегодня число?

– Помню.

– Помнишь, – удовлетворенно произнес Муса. – Это хорошо, что ты такой памятливый. Очень хорошо! Значит, ты должен помнить и о том, что я обещал включать счетчик. Верно?

– Да, – ответил Романов.

Муса зло засмеялся:

– Вот что мне в тебе нравится, Василий, это то, что ты со всем соглашаешься. Молодец.

В разговоре возникла небольшая пауза. У Романова внезапно разболелась голова, и он, положив ладонь на то место, куда пришелся удар, с нетерпением принялся ждать, когда Мусе надоест его мучить.