Марионетка

– Матвееву.

– Да, Матвееву рассказал Головин.

– А кстати! – перебил Романов. – Матвеев и Головин на самом-то деле существуют?

– Головин существует. Вернее, существовал. Я его, признаться, почти не знал. Он сразу после ареста Тяжа получил за хулиганство около двух лет, вышел где-то в марте и буквально через пару дней после освобождения был убит. А вот что касается Матвеева… – Малявин задумчиво покачал головой, – о таком у нас никто не слышал.

– Может, под этим именем кто-то из своих прячется?

– Братва уже думала над этим, но ни к чему конкретному, насколько я знаю, не пришла. Я, кстати, звонил Скоблякову, спрашивал его на этот счет, так тот, представь, послал меня на три буквы!

– Как это?

– А вот так! Сказал, что автор решил сохранить инкогнито и поэтому он, говнюк, помочь мне ничем не может.

– Ладно, – улыбнулся Романов. – Давай дальше. Что у нас там с белогорскими?

Малявин подвинул к себе поближе горячее. Прицелился одним глазом и с видимым удовольствием воткнул вилку в бифштекс.

– Что же касается бригады белогорских, то это в основном бывшие и ныне действующие спортсмены. Их лидер – Тяж, раньше, говорят, был хорошим борцом-классиком, мастером спорта и чуть ли не членом молодежной сборной Советского Союза! Прикидываешь уровень?

– Талант, – усмехнулся Романов.

– Во-во! – подтвердил Малявин. – Талант. Да такой, что многим одно время казалось: еще немного – и он весь город вместе с Самсоном и его московскими покровителями под себя подомнет… Наглый, как танк. Правильно этот Петренко про него написал: «кровожадный и беспринципный». В точку!

– Ну а про Кислицыну и Марфину что скажешь?

Малявин перестал жевать. Положил вилку на стол и вытер салфеткой уголки губ.

– А чего тут говорить. Всё как всегда. Паны дерутся, у холопов чубы трещат. – Он показал Романову пальцем на пустую рюмку. – Два-два с половиной года назад Самсона ограбили, когда он переправлял в Москву доллары…

– Как ограбили?

– Просто! Джип с охраной, сопровождавший курьера, тормознули менты за превышение скорости, а грабители, видимо, усекли это дело и каким-то образом сумели остановить автомобиль курьера. Забрались внутрь, поубивали всех, кто там был, и забрали бабки. Словом, точь-в-точь как в рассказе. Мне, по крайней мере, добавить нечего.

– Ты хочешь сказать, Петренко сама участвовала в налете?

– Почему она? – удивился Малявин.

Опустив глаза, Романов наполнил до краев рюмку. Протянул ее и сказал, что оговорился.

– Не обращай внимания. Что было дальше?

Малявин выпил. Взял из корзинки ломоть хлеба и, отломив кусочек, понюхал.

– А дальше начались поиски грабителей. Сразу скажу – безрезультатные. Ходили, правда, слухи, что это дело рук белогорских, но… не пойман – не вор. Сами-то белогорские, как ты понимаешь, не сознаются. Им доказательства подавай. Мол, докажи, что это мы украли, тогда, может, и вернем то, что взяли. А не докажешь – пошел вон, дурак!

Малявин замолчал. Повернулся к Романову спиной и принялся высматривать кого-то в зале.

– И что дальше?

– Пивка бы сейчас. – Не найдя взглядом официанта, Малявин повернулся лицом к Романову. – Дальше Самсон забил стрелку Тяжу у себя в ресторане, вроде бы для того, чтобы предъявить ему претензии. Кстати, тот ресторан – любимое место твоего Мусы. Вот… А в это время в городское отделение милиции поступил анонимный звоночек, в котором некий недремлющий товарищ сообщил, что гражданин Чичкин, он же Тяж, сидя в отдельном кабинете ресторана «Вечерние огни», употребляет наркотики… Мне об этом сами ребята из отделения потом рассказали… Ну а дальше – всё как в рассказе: ОМОН, шмон, стон…

– Послушай! – перебил Романов. – Всё это я и без тебя знаю. Из того же рассказа. Ты мне лучше скажи, чего там есть такого… – он сжал кулак и потряс им в воздухе. – Мощного! О чем твои братки шушукаются.

Малявин снова осмотрел зал в поисках официанта. Снова не найдя его, недовольно поморщился и налил себе полный стакан минералки.

– В этом рассказе черным по белому описаны тайные грешки наших братков, о которых они сами предпочли бы не распространяться. Причем, как я понимаю, не из скромности… Ты мне, кстати, все не даешь досказать, но именно поэтому убили Кислицыну с Марфиной. И Головина в придачу…

– Подожди! – перебил Романов. – Кислицына же просто пропала.

Малявин покачал головой.

– Уже, видимо, не просто. На днях нашли сумку с ее одеждой, той, в которой ее похитили.

– И что?

– На одежде была кровь.

– Ну хорошо, – согласился Романов. – Пусть ее тоже убили. А за что? За то, что они с Марфиной подкинули Тяжу анашу? Так никто их в рассказе вроде особенно и не обвинял.

– Зато они могли видеть, как это сделал Самсон.

Хлопнув ладонью об стол, Романов откинулся на спинку стула.

– Ничего не понимаю! Какой смысл Самсону убивать их? Если он непричастен к аресту Тяжа, то и Кислицына, и Марфина с Головиным являются, по сути, свидетелями его невиновности, а если причастен, то убийство этих людей по большому счету ему ничего не дает.

– Не скажи! – возразил Малявин. – В чем сила рассказа? В том, что и Самсон, подозревающий белогорских в ограблении его курьера, и Тяж, подозревающий самого Самсона в том, что тот сдал его ментам, не в силах доказать вину друг друга, вынуждены пока оставить все как есть.

– Объясни.

– А чего тут объяснять? Это, знаешь ли, фраеру можно ноги переломать, а потом разбираться, не виноват ли он в чем. Тут такие номера не пройдут. Тут, знаешь ли, войной пахнет… Но, чтобы послать братву под пули, уговоров типа «это сделали они, потому что, кроме них, козлов, некому» недостаточно. Необходимы конкретные доказательства. Поэтому Самсону, если это, конечно, он подкинул Тяжу травку, несмотря на всю очевидность его вины, все-таки следовало убирать свидетелей. И он убрал их.

– Ты хотел сказать что-то о силе рассказа, – напомнил Романов.

– А теперь, после опубликования рассказа, – словно не слыша вопроса, продолжал Малявин, – похоже, уже никому не надо утруждать себя собирательством доказательств и зазря тратиться на убийство свидетелей. Товарищ Петренко всё за всех доказал. Рассказал, кто кого ограбил, кто кого в отместку сдал ментам, так что теперь пострадавшим осталось только вынести приговор и привести его в исполнение.

Романов пожал плечами:

– А тебе не приходила мысль, что, быть может, Петренко просто выдумал все это? Выдал, так сказать, наиболее популярные версии за то, как было на самом деле.

– А на самом деле, – засмеялся Малявин, – Самсона ограбила местная шпана, а у Тяжа просто нечаянно за подкладкой завалялась коробочка анаши. Кстати, насколько я знаю, этот амбал не курит и почти не пьет. Но это так, к слову. А вообще-то, – продолжал смеяться Малявин, – Самсон и Тяж – братья навек.

Романов махнул на него рукой. Схватил свою рюмку и со словами: «Теперь-то хуже уже точно не будет» залпом осушил ее.

Пока он, обдумывая слова Малявина, закусывал, сам Малявин, в ожидании официанта, зевал и рассматривал Романова.

– Тут, Вася, всё дело в деталях. Причем в таких, о которых несведущие люди, вроде нас с тобой, даже не догадываются.

– Например?

– О! – воскликнул Малявин. – Я тоже кое-кому задал этот же вопрос: например? И мне ответили, что последним танцем, перед тем как Кислицына и Марфина закончили свое выступление в тот вечер, когда арестовали Тяжа, был… Как ты думаешь, какой танец был последним? Ну? Вспоминай, ты же говорил, читал рассказ!

– Канкан? – предположил Романов.

– Точно! А как Тяж вынес из джипа сумку с тремястами тысячами долларов? Нес ее в руке или держал на плече?

Романов покачал головой.

– Не помню.

– В руке. А знаешь почему? Потому что ремень, за который можно было бы повесить сумку на плечо, был порван! Теперь ты понял?

Романов опустил голову. Чем больше он слушал Малявина и чем больше пытался убедить себя в том, что ничего страшного не произошло, что просто одна симпатичная женщина решила взять за основу своего рассказа трудовые будни российской преступности, тем больше у него возникало впечатление надвигающейся беды. Так, как это с ним уже однажды случилось в декабре 1979 года, в новогоднюю ночь, когда на город обрушились сорокаградусные морозы. Выйдя после полуночи из дома, он с изумлением, а потом и со страхом увидел, что город совершенно пуст, а уличные фонари горят вполнакала, освещая лишь малое пространство перед собой. Было нечто зловещее в том свете. Как будто на вымерший город издали надвигалась какая-то угроза и желтый свет горящих из последних сил фонарей казался последним предвестником ее. Он еще тогда подумал, что, если бы в ту минуту огни погасли, было бы не так жутко.

Вот и теперь, выслушивая доводы Малявина, Романов снова почувствовал приближение неминуемой беды.

А Малявин тем временем не переставал нахваливать рассказ.

– Вот только в одном братва расходится, – сказал он, – в личности Петренко. И многих это очень волнует.

– А то, что убийства произошли в марте, их не очень волнует? – спросил Романов.

– А почему их это, собственно, должно волновать? – пожал плечами Малявин. – Тут-то как раз всё понятно. Убили тогда, когда уже окончательно стало ясно, что Тяж жив, здоров и скоро выйдет на волю. И не просто выйдет, а с жаждой выяснить, каким образом к нему в карман попала анаша.

«Значит, то, что я написал об убийствах раньше, чем они произошли на самом деле, он выяснять пока не жаждет. Ну что ж… Спасибо и на этом», – подумал Романов и мысленно добавил, что уж кто-кто, а Малявин должен был знать о том, что один месяц – слишком маленький срок для того, чтобы убить трех свидетелей, написать об этом рассказ и успеть напечатать его в журнале.

– Послушай, Никита! Ты сказал, что с убийствами тебе как раз всё понятно. Значит, в рассказе есть что-то такое, что тебе понятно не совсем?

– Ну не то чтобы непонятно… – Недовольно морщась, Малявин заерзал на стуле. – Я ведь не бандит и всего, что у них там творится, знать, естественно, не могу. Поэтому вынужден многое допускать и еще больше принимать на веру… Братву, насколько я понял, очень интересует видеокассета. Причем интересует всех: и самсоновских, и белогорских. Эта кассета, как они считают, ключ ко всему.

Малявин поднял на Романова глаза. Спросил, надо ли объяснить, почему.

Романов кивнул: надо.

– Если окажется, – принялся объяснять Малявин, – что кассета на самом деле существует, а слухи о ее существовании ходили давно, и если окажется, что на этой кассете запечатлено ограбление самсоновского курьера Тяжем, то у Самсона будут все основания требовать его головы. И я не удивлюсь, если эксцесс с коробком анаши при этом сам собой рассосется. А вот если на пленке будет какая-нибудь туфта, то Тяж с полным правом может бить себя в грудь и возмущаться по поводу того, что его сначала несправедливо обвинили в ограблении самсоновского курьера, а потом подставили ни за что ни про что. Тогда, я думаю, уже Самсону несдобровать… Хотя, может, я ошибаюсь. Может, никто никому не будет ничего доказывать, а просто, не мудрствуя лукаво, братки по старинке возьмутся за стволы и, помолясь, пойдут войной друг на друга. Воспользуются, так сказать, добрым советом сына Матвеева: «Победит тот, кто начнет стрелять первым».

Романов хотел было возразить Малявину, сказать, что это никакой не совет, однако вовремя сообразил, что стоит только показать свою осведомленность в этом вопросе, как Малявин тотчас расколет его. А это, как он подозревал, было небезопасно.

Принесли пиво. Окончательно захмелев, Малявин принялся рассказывать о своих делах. Романов, как китайский болванчик, стараясь выказать максимальную заинтересованность, согласно кивал головой, а сам, время от времени поддакивая, думал о своем. О том, кому и почему надо было убивать танцовщиц с Головиным, откуда Полина Петренко знает детали ограбления самсоновского курьера, на чем основывается ее уверенность в причастности Самсона к аресту Тяжа, а главное, зачем ей всё это понадобилось.

Романов думал об этом весь вечер. И тогда, когда они с Малявиным в молчании допивали водку, и тогда, когда он, стараясь ехать как можно аккуратнее, отвозил его домой, и даже тогда, когда, возвращаясь в гараж, встретил на дороге того самого инспектора ГИБДД, который отказал ему в защите от Мусы. Кому? Почему? Откуда? Зачем? Каждый раз, отвечая на любой из этих вопросов, он вместе с предположительными ответами немедленно получал кучу других: кому? почему? откуда? зачем? – и от этого с каждой минутой чувствовал себя всё тупее и несчастнее.

При приближении «Нексии» Романова инспектор, до того мирно стоявший на обочине, внезапно сорвался с места. Раскручивая жезл над головой, он выскочил на край дороги и приказал остановиться. Не успел Романов испугаться, как темно-синие «Жигули», двигающиеся впереди него, показали правый поворот и, плавно повернув к тротуару, притормозили возле лейтенанта.

«Пронесло!» – провожая взглядом инспектора, облегченно выдохнул Романов.

Загнав машину в гараж, он вымыл лицо из бутылки с минеральной водой. Поблагодарил Всевышнего за то, что тот не отдал его во власть лейтенанта-инспектора, и дал себе слово никогда не пить за рулем.

* * *

Романов любил, сидя у окна, наблюдать за тем, как на город надвигаются вечерние сумерки, как в комнате, еще несколько минут назад по-дневному светлой, становится темнее, как очертания домашних предметов медленно выходят из своих границ и сливаются с окружающим фоном. А потом, предварительно зажмурившись, он любил резко открывать глаза и смотреть в окно, с удовольствием отмечая, что на улице кажется светлее, чем в комнате, что вечер только-только начинается, а значит, всё самое лучшее, что есть в жизни, еще впереди. Но больше всего он любил в тот момент, когда на дворе окончательно стемнеет, включить верхний свет и, выглянув на улицу, представить себе усталого, неприкаянного путника, одиноко бредущего в ночи. И тогда, как по мановению волшебной палочки, все неприятности прошедшего дня представлялись настолько пустыми, что ему делалось даже как-то неудобно перед этим неприкаянным путником за то, что он сидит дома, а тому еще предстоит идти в ночи.

Романов сидел на подоконнике, наблюдая за тем, как на город опускаются сумерки, и думал о Полине. В этих думах он спрашивал себя, кто он для нее. Случайный встречный? Очередной воздыхатель? Друг, помощник или орудие для достижения каких-то целей?

Он встал на ноги. Не торопясь прошелся по комнатам, остановился возле кресла и, тяжело кряхтя, сел.

«А каковы ее цели? Для чего надо тратить пятьсот долларов на писателя, публиковать в журнале рассказ, а после публикации прятаться?»

Он опустил ладони на подлокотники и тяжело вздохнул. Подумал над тем, что произошло с ним в прошедшие дни, и пришел к мысли, что, если он хочет что-то выяснить, ему прежде всего необходимо систематизировать известные факты и на их основании искать ответы на свои вопросы.

Романов поудобнее расположился в кресле. Закинул ногу на ногу и, словно ища подсказки, с надеждой посмотрел в потолок.

«Итак, Полина Петренко, молодая, красивая женщина, заказала мне рассказ, в котором главный герой, журналист Александр Матвеев, – и это, кстати, единственное имя, которое мне разрешили придумать самому, – стал свидетелем бандитских разборок. Сначала Тяж, по словам Головина, грабит курьера Самсона. Но поскольку доказать его вину Самсон не может, а наказать очень хочется, то Самсон сам ли, с помощью ли своих танцовщиц, пока не ясно, подкидывает коробок анаши Тяжу и вызывает милицию… А травкой его, между прочим, ссудил не кто иной, как шофер Тяжа Юрий Головин».

– Головин… – Романов поморщился. Почесал нос и принялся вспоминать, что было дальше:

«Тяж получает два года. Самсон боится, что тот, выйдя из тюрьмы, захочет узнать, какая сволочь его подставила, и убивает свидетелей. Потом вдова Головина, или кем она там ему приходится, передает Матвееву видеокассету, на которой…»

В этот момент зазвонил телефон. Романов быстро встал с кресла и взял трубку.

Звонила его бывшая жена. Сухо поздоровавшись, она напомнила о существовании сына и о том, что сын, как и все нормальные дети, отцы которых живы-здоровы, имеет право на еду, питье, одежду и отдых на море, который, по ее словам, стоит значительно дешевле, чем лекарства для детей, вовремя там не побывавших. Потом она плавно перешла на темы родительского долга и еще долго перечисляла список необходимых ребенку вещей.

Романов не верил собственным ушам. Обычно невнимательный к людям, он всегда по еле уловимым интонациям, по каким-то неопределенным жестам мог с точностью до ста рублей определить состояние кошелька своей жены. Однако даже тогда, когда он забывал о своих супружеских обязанностях кассира, она никогда не унижалась до просьбы, а только в редких разговорах с ним плотно сжимала губы и старалась раньше времени лечь спать.

И вот впервые на его памяти она просила деньги.

«Видимо, ее новый тоже прогорел», – без тени злорадства подумал Романов. Дал жене выговориться, а под конец разговора пообещал выполнить все ее требования.

«А как? – спросил себя, вернувшись в кресло. – Как я их выполню?»

Еще год назад на подобный вопрос менее удачливых товарищей Романов отвечал, что существуют сотни способов заработать деньги. Отвечал искренне, потому что действительно полагал: бедность – от лени, богатство – от труда. И надо же такому случиться, что именно тогда, когда ему самому понадобились средства к существованию, уверенность в том, что это на самом деле так, куда-то пропала.

«А тут еще этот джип», – с раздражением подумал Романов. Тяжело вздохнул и принялся размышлять дальше.

«Итак, позвонила подруга Головина Ирина Каюмова и предложила Матвееву видеокассету, на которой был снят эпизод ограбления Тяжем самсоновского кассира. И мне, кстати, Каюмова тоже позвонила и тоже предложила…»

Снова зазвонил телефон. Романов нехотя встал и взял трубку.

– Здравствуй, Василий, – как будто из глухого колодца донесся еле слышный мужской голос. – Это с тобой Муса говорит. Помнишь такого?

Первым желанием Романова было бросить трубку на рычаг и больше никогда не подходить к телефону.

– Разве вас забудешь, – выдавил он из себя.

– Что ты говоришь? Не слышу!

– Я говорю, помню!

– Это хорошо, – удовлетворенно прохрипел Муса. – Как твое здоровье? Не болеешь?

– Спасибо, нет.

– Ну и хорошо.

В разговоре возникла небольшая пауза. Романов молчал, ожидая, что скажет Муса, а сам Муса, казалось, о чем-то напряженно размышлял.

– Ты не болей, – внезапно произнес он. – Знаешь, лекарства сейчас дорогие, в больницах очереди. Умрешь, кто сына женить будет?

– Откуда вы знаете про моего сына? – забеспокоился Романов.

– Ну, – засмеялся Муса, – я о своих должниках всё знаю. И всё помню. Я, например, знаю, что ты не из тех, кто из-за тридцати тысяч долларов даст перерезать себе глотку, и помню, что до расчета осталось два дня… Алло, Василий, ты слышишь меня?

– Слышу.

Муса закашлял в трубку.

– Ну и хорошо, что слышишь, хорошо… А то я подумал, может, заболел человек, помощь нужна. Дай, думаю, позвоню, напомню о себе.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо, что не забываешь! – как показалось Романову, ехидно произнес Муса. Еще раз прокашлялся и, не попрощавшись, прервал связь.

Романов несколько секунд подержал в руках пикающую трубку, затем со злостью швырнул ее себе под ноги.

– Мразь! – выругался он сквозь зубы.

Какое-то время, еле сдерживая гнев, он сидел на диване, а потом, пытаясь успокоиться, сделал два глубоких вдоха.

«Так, на чем я остановился? – Романов усилием воли попытался сосредоточиться на мыслях о рассказе. – На том, что Каюмова – подруга этого придурка Головина – предложила Матвееву кассету, на которой…»

Романов сорвался с кресла и заметался по комнате.

– Ну какая же все-таки, скажите, мразь, а! Сыном угрожать! Всё, говорит, знаю и за тридцать тысяч глотку перережу! Я сам тебе перережу, сволочь!

Романов вбежал в ванную. Подставил голову под струю холодной воды и принялся изрыгать из себя страшные проклятья в адрес Мусы. Затем, быстро причесавшись, вернулся в кресло.

«Все, хватит ныть! – приказал себе. – Надо что-то предпринимать. Раз проблема просто так не решается, значит, самое время браться за ее решение самому. – Забарабанив пальцами по подлокотнику, Романов с надеждой посмотрел в потолок. – Так, что я могу сделать?» – подумал он и вслух сам себе ответил:

– Я многое чего могу, если захочу! Могу, например, заявить в милицию.

Романов задумался над этой мыслью. Однако, вспомнив совет Малявина и эпизод с инспектором ГИБДД, с сомнением покачал головой.

– А могу и не заявить… Могу найти деньги, – произнес он и тут же про себя добавил: «А могу и не найти».

– Могу убить Мусу…

«А могу лишиться сына».

Романов содрогнулся от этой мысли. Отгоняя ее от себя, тряхнул головой и, согнувшись в кресле, принялся размышлять дальше.

«Лучше было бы, конечно, никого не убивать, а найти деньги… Хотя замочить эту мразь тоже было бы неплохо. Но главное сейчас, как правильно заметил Малявин, уладить конфликт. А значит, надо искать тридцать тысяч… Надо что-то продавать».

Романов разогнулся. Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Итак, что у нас есть в загашнике, – подумал он, мысленно представляя себе вещи, о которых пойдет речь. – Далеко не новая машина „Дэу Нексия“, стоимостью тысячи в полторы-две, гараж, примерно по такой же цене, четырехкомнатная квартира, которую я ни при каких обстоятельствах продавать не стану, и… и… и, пожалуй что, всё».

Романов открыл глаза и пристальным взглядом обвел комнату.

«Негусто, – оценил свою обстановку. – Мебель, телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр…»

– Стоп! – скомандовал себе.

Переведя взгляд назад, на видеомагнитофон, он ахнул.

– Вот где я возьму тридцать тысяч!

Не отрывая взгляда от заинтересовавшего его предмета, он медленно встал. Прошел к журнальному столику, схватил телефонный справочник и принялся лихорадочно листать.

– Кашфуллин, Кашфуллина, – нетерпеливо шептал он, водя пальцем по списку абонентов, – Кащеев, снова Кащеев… ага, вот, нашел… Каюмова И.А.

Романов бросился к телефону.

«Говорят, всем нужна кассета Головина. Вот ее я и продам. Лишь бы только Каюмова не обманула! Лишь бы не подвела!»

Каюмова не подвела. Едва зашла речь о кассете, как она тотчас с готовностью согласилась отдать ее по первому требованию.

Глянув на часы, Романов потребовал отдать кассету завтра.

– Хорошо, – ответила Каюмова. – Жду вас завтра в полдень.

Она сообщила ему свой адрес. Коротко попрощалась и повесила трубку.

Романов облегченно выдохнул. Задумчиво насвистывая веселую песенку про грустного козленочка, он не спеша прошелся по комнате, потом еще раз мельком глянул на часы, зевнул и решил идти спать.

Войдя в темную спальню, он по привычке зажмурил глаза. Включил свет и, быстро посмотрев в окно, представил себе двух одиноких неприкаянных путников, бредущих в глухой ночи. Путники в его воображении, спотыкаясь, тащились из последних сил по бездорожью и с завистью смотрели на освещенный яркими огнями дом, в котором жил Романов. Потом они горько заплакали. Закрыв головы ладонями, путники не по-русски жаловались на судьбу, а когда, выплакавшись, опустили руки, Романов узнал в них Мусу со своим младшим товарищем.

Романов удовлетворенно хмыкнул. Сладко потянулся и с довольным видом принялся разбирать постель.

1 мая

Ирина Каюмова оказалась невысокой худенькой женщиной лет тридцати. Любезно пригласив Романова войти в дом, она, после длительных уговоров, заставила его в честь праздника выпить рюмку коньяка. Усадила за стол и, налив чашку чая, принялась вспоминать о Юре Головине. О том, каким он был замечательным человеком: добрым, заботливым, работящим, какие он ей делал подарки и какие мог бы сделать еще, если б не погиб. Иногда, для того чтобы выразить свои чувства, ей не хватало слов, и тогда, жалобно улыбаясь, она из-под век виновато смотрела на Романова, как бы предлагая всё остальное домыслить самому.

– Ведь вы меня понимаете? – спрашивала она его после каждого незаконченного предложения.

– Понимаю, – отвечал Романов и после каждого ответа опускал глаза.

Слушая Ирину, Романов долгое время не мог понять, кого ему напоминает нарисованный ею портрет кроткого, безответного человека, каким, по ее мнению, являлся судимый за хулиганство Головин. Напрягая память, он перебрал в памяти всех, кто хоть немного подходил под эту категорию людей, пока, наконец, не сообразил, что, рисуя, со слов Каюмовой, в своем воображении образ Головина, он незаметно для себя самого создал портрет гоголевского Акакия Акакиевича Башмачкина.

Представив себе вечного титулярного советника в роли водителя и одновременно охранника криминального авторитета, Романов чуть не прыснул со смеху. Еле сдержавшись, опустил голову, а затем, нарочито нахмурив брови, спросил: знает ли она, чем занимался Юрий.