Ментовские будни. Без вести пропавший

— Но это же несправедливо, — вырвалось у молодого.

— А кто тебе сказал, что должно быть справедливо? — Воронцов выпустил дым. — Я тебе ещё в первый год говорил, помнишь? Справедливость и закон — это две разные вещи. Иногда они совпадают. Чаще — нет. Соколов гада сделал — Катю в могилу свёл. По справедливости, его самого судить надо было. Но по закону — он чист, доказательств нет, дело закрыто. А Артём за сестру вступился — по-человечески его понять можно, любой брат бы озверел. Но по закону он — покушавшийся на убийство. Вот тебе вся наша работа в одном деле, юрист. Распутали, докопались до правды — а правда такая, что хоть волком вой.

Он завёл машину, но не тронулся — сидел, думал.

— Слушай меня, Игорь. Теперь самое сложное начинается. До этого мы факты собирали. А теперь нам с этими фактами что-то делать надо. И вот тут начинается настоящая грязь. Потому что папа-Мерзляков — он не дурак. Он понимает: если дело раскрутить, его сын сядет. Больной сын, единственный теперь, после смерти Кати, ребёнок. И папа этого не допустит. Он будет драться. Деньгами, связями, угрозами. Всем, что у него есть. А есть у него много.

— Что будем делать?

— Пока — собирать. Тихо. — Воронцов был жёстким. — Никаких рапортов наверх, никаких докладов начальству. Мы с тобой пока единственные, кто знает всю картину. И это наш единственный козырь. Знание. Как только мы его выложим — нас тут же попытаются либо купить, либо сломать. Так что сидим тихо, до собираем доказательную базу. Мне нужно: всё по смерти Кати, материал проверки, показания подруги — но уже официально, под протокол. Мне нужна связь Артёма с этой ночью — пусть Доктор, если припрёт, подтвердит. Мне нужен Бекоев, который заказчика назовёт. По кусочку, Игорь. По кирпичику.

— А с Соколовым что? Он же в реанимации. Если очнётся и заговорит…

— Если Соколов очнётся, он нам ничего не скажет, — Воронцов покачал головой. — Ему-то это зачем? Признать, что его за убийство девочки резали? Нет. Он будет молчать или врать — мол, напали неизвестные, ограбить хотели. Ему правда невыгодна. Так что от Соколова толку не жди. Он, если выживет, ещё и потерпевшим прикинется, защиты от государства потребует. — Воронцов усмехнулся. — Знаешь, что самое поганое? Что мне их обоих не жалко по отдельности, а вместе — жалко всех. И мёртвую Катю, которую этот гад в могилу свёл. И больного Артёма, который сам себя в петлю загоняет местью. И даже папу-Мерзлякова, который сначала дочь не уберёг, а теперь сына потеряет — так или иначе.

Он наконец тронулся с места, медленно поехал сквозь дождь.

— Игорь, и вот ещё что. Самое важное. Теперь, когда мы знаем мотив, мы понимаем, с чем имеем дело. Это не бандитская разборка, не межэтнический конфликт, не борьба за землю. Это семейная трагедия. Отец, дочь, сын. Любовь, наркотики, смерть, месть. И когда такое дело попадает в руки — тут, Игорь, голову терять нельзя. Тут на эмоциях нельзя. Потому что и посадить мстителя за убитую сестру — паскудно. И отпустить человека, который пошёл резать другого, — нельзя, иначе какая мы тогда полиция. Тут надо думать. Крепко думать.

— А вы уже придумали? — осторожно спросил Григорьев.

— Нет ещё, — честно ответил Воронцов. — Но придумаю. У меня, Игорёк, восемнадцать лет за плечами таких вот неразрешимых ситуаций. И я тебе так скажу: чистого, красивого решения тут не будет. Будет компромисс. Грязноватый, кривой, но такой, чтоб совесть хоть как-то унять. Чтоб и закон формально соблюсти, и людей зря не растоптать. Где-то посередине. Я это умею. Не горжусь, но умею.

Он помолчал, потом добавил тише:

— А пока — копаем. И ждём. Потому что я тебе вот что скажу: папа-Мерзляков уже знает, что мы рядом. Чует. Такие люди всё чуют. И скоро он сам к нам выйдет. Не сегодня-завтра. Придёт договариваться. С деньгами или с угрозами — но придёт. И вот тогда, Игорь, и начнётся самое интересное. Тогда мы и узнаем, чего стоим — ты, я и вся наша работа.

Он бросил окурок в приоткрытое окно, под дождь.

— А Катю жалко. Девчонку эту. Двадцать два года. Связалась не с тем человеком — и вся жизнь под откос. И ведь таких, Игорь, тысячи. Только за большинство из них никто мстить не идёт. Лежат себе тихо в земле, и дела на них закрыты «за отсутствием». А этой повезло — был брат, который любил. Хотя… — Воронцов помолчал, — какое тут везенье. Один в могиле, второй — на ладан дышит и в тюрьму смотрит. Хорошенькое везенье. Чужая кровь, Игорь. Сколько же её в этом деле. И вся — родная кому-то.

Машина свернула на проспект, вливаясь в поток мокрых огней. Воронцов вёл молча, и Григорьев на том конце провода тоже молчал — оба переваривали то, что теперь знали. Дело, начавшееся как банальная поножовщина у ночного клуба, обернулось историей о загубленной любви, о мести и о той страшной несправедливости, когда виноватый становится потерпевшим, а отомстивший за кровь — преступником.

— Завтра в отдел к девяти, — сказал наконец Воронцов. — Будем думать, как с этим жить дальше. И, Игорь… молодец. Хорошо копаешь. Из тебя выйдет толк. Если не сломаешься о такие вот дела.

— А вы не сломались, — тихо ответил Григорьев.

— Я? — Воронцов невесело хмыкнул. — Я, Игорёк, давно сломался. Просто привык так жить. Это разные вещи. Спокойной ночи.

Он отключился и поехал домой — туда, где его ждала пустая квартира, недопитая бутылка и долгая бессонная ночь наедине с чужой кровью, ставшей теперь и его болью тоже. Где-то в дорогом особняке умирал от горя и страха отец, потерявший дочь и теряющий сына. Где-то в реанимации цеплялся за жизнь человек, которого по-хорошему стоило бы судить. А где-то лежал в чужой кровати больной мститель, чьё сердце держалось на ниточке, — и эта ниточка вот-вот должна была затянуться в петлю.

«Истинный пострадавший, — думал Воронцов, паркуясь у дома. — А кто тут истинный-то? Катя в могиле? Артём с дыркой и больным сердцем? Папа, у которого вся семья под откос? Все пострадавшие. Все до одного. Кроме разве что Соколова. Этот — единственный виноватый. И единственный, кого закон будет защищать. Вот такая, брат, арифметика».

Он поднялся к себе, налил водки и сел у окна. Завтра предстояло решать, что делать с правдой, которая никому не нужна и всем опасна. А пока он просто сидел и смотрел на дождь, думая о девочке по имени Катя, которую никогда не видел живой и за которую теперь почему-то болело и его сердце.

ГЛАВА 8. ЗАКАЗ ИЛИ СЛУЧАЙНОСТЬ

Утром в отделе пахло, как всегда, — прелым линолеумом, вчерашним кофе и сыростью, которую нагоняли мокрые куртки сотрудников. Воронцов пришёл к девяти, как и договаривались, но Григорьев уже сидел за столом — свежий, выбритый, с разложенными папками. Молодой времени даром не терял.

— Не спал, что ли? — буркнул Воронцов, вешая куртку на спинку стула.

— Поспал часа три, — отозвался Григорьев. — Не до сна было, Александр Сергеевич. Я тут всю ночь материал по делу раскладывал. И знаете что? Мне теперь всё это покоя не даёт. Версия драки — она ведь окончательно рассыпалась.

— Садись, рассказывай, — Воронцов налил себе из общего чайника бурой жижи, которую тут называли чаем, и устроился напротив. — Что у тебя рассыпалось.

Григорьев развернул к нему лист бумаги — аккуратную схему, расчерченную от руки, со стрелками, именами и временными метками. Юрист до мозга костей, любил всё разложить по полочкам.

— Смотрите. С самого начала мы рассматривали это как поножовщину. Драку. Двое сцепились, оба порезались. Так? Но если разобрать по деталям — никакая это не драка. Это спланированная операция. От и до. И я вам по пунктам докажу.

— Доказывай, — Воронцов отхлебнул, поморщился. — Люблю, когда по пунктам.

— Пункт первый. Место. — Григорьев ткнул ручкой в схему. — Проулок за «Палладиумом». Глухой, тёмный, без камер, между клубом и трансформаторной будкой. Случайные драки случаются, где угодно — в зале, у барной стойки, на парковке, где люди столкнулись и завелись. А тут — конкретное место, специально выбранное. Без свидетелей, без записи. Кто-то знал, что именно там нет камер. Кто-то это место разведал заранее.

— Согласен. Дальше.

— Пункт второй. Время. Без четверти четыре утра. Клуб уже почти пустой, шумная компания — те кавказцы из зала — давно уехали. Самое глухое время. Драки спьяну случаются в разгар веселья, в полночь, в час, когда народу полно и страсти кипят. А не под утро, когда все разошлись. Это время тоже выбрано. Чтоб никто не помешал.

— Логично. Третий.

— Пункт третий — и тут уже совсем не похоже на случайность. — Григорьев перевернул лист. — Охранник, Руслан. Его подкупили заранее, часа в три. Подошёл человек Бекоева, дал денег, сказал — не суйся, что бы ни услышал. То есть к четырём утра площадка была уже зачищена. Свидетеля на входе нейтрализовали загодя. Так не делают перед случайной дракой, Александр Сергеевич. Так делают перед спланированной акцией. Кто-то всё рассчитал по часам.

— По часам, — кивнул Воронцов. — Дальше давай.

— Пункт четвёртый. Группа обеспечения. — Григорьев загнул палец. — Бригада Бекоева. Трое на чёрном джипе. Они не дрались, не лезли в проулок. Они стояли в оцеплении. Охраняли встречу снаружи и держали наготове машину для эвакуации. Это не приятели, которые случайно оказались рядом и потом помогли раненому. Это группа поддержки, заранее расставленная по местам. С чёткими задачами: подкупить охрану, проследить периметр, вывезти своего. Как на военной операции.

— Тебя в армии этому учили, лейтенант? — усмехнулся Воронцов.

— В том числе, — серьёзно ответил Григорьев. — Я когда служил, насмотрелся, как операции планируются. И вот это — оно один в один. Распределение ролей, тайминг, пути отхода. Пункт пятый. Оружие. Помните, Лидия Петровна говорила — два разных ножа. У Соколова стилет, тонкий. У Артёма — что-то широкое, рубленое. Оба пришли вооружёнными. Каждый со своим. Это не «схватили что под руку попалось в пылу ссоры». Это два человека, которые шли на встречу, заранее зная, что она может закончиться кровью. И готовились к ней.

Он откинулся на спинку стула.

— И последнее, шестое. Документы Соколова. Их сняли. Паспорт, права, телефон — всё забрали, а деньги оставили. Зачем? Чтоб затруднить опознание. Чтоб мы как можно дольше не знали, кто потерпевший. Это работа уже после нападения — кто-то из бекоевских прошёлся по карманам лежащего Соколова и вычистил всё, что могло вывести на его связи. На связь с бригадой, с Мерзляковыми. Случайные драчуны так не поступают. Они убегают. А тут — методичная зачистка следов.

Воронцов слушал внимательно, кивая. Молодой разложил всё правильно, по-юридически чётко.

— Молодец, Игорь. Шесть пунктов, и каждый бьёт в одну точку. Это не драка. Это была спланированная встреча с заранее известной целью. По сути — покушение на убийство, обставленное так, чтоб выглядеть как поножовщина.

— Вот именно! — Григорьев подался вперёд. — И это в корне меняет квалификацию, Александр Сергеевич. Если бы это была драка — там аффект, превышение пределов самообороны, обоюдная вина, статьи помягче. А если это спланированное нападение — это покушение на убийство, статья сто пятая через тридцатую. Группой лиц по предварительному сговору. Организованной группой. Потому что тут и Артём-исполнитель, и Мерзляков-организатор, и Бекоев со своими — пособники. Целая структура. От восьми лет до пожизненного.

Воронцов поставил кружку, закурил, несмотря на то что в кабинете и так было накурено.

— Вот тут, Игорёк, и начинается самое поганое. Юридически ты прав на все сто. Это покушение, организованная группа, тяжелейшая статья. По букве закона — Артёму светит лет десять, а то и больше. Папе-Мерзлякову как организатору — столько же. Бекоеву и его людям — за пособничество. Доктору, который зашивал, — укрывательство. Целую гирлянду можно навесить.

— Так в чём проблема? — не понял Григорьев. — Мы же доказываем спланированное нападение. Сажаем всех.

— Проблема, Игорь, в том, что ты рассуждаешь как юрист. Как тебя в МГУ учили. По закону. — Воронцов выпустил дым. — А я тебе как опер с восемнадцатилетним стажем скажу. Закон — это одно. А жизнь — другое. Давай посмотрим, кого ты собрался сажать на десятку. Артёма. Больного мальчика с сердцем на ниточке. Который пошёл мстить за родную сестру, убитую этим самым Соколовым. Да он до приговора может не дожить — сердце встанет в СИЗО. А если доживёт — сядет за то, что отомстил убийце сестры. Который, заметь, сам гуляет на свободе, потому что его вину доказать не смогли.

— Но закон…

— Закон, закон, — Воронцов поморщился. — Я тебе про другое. Вот смотри. Спланированное нападение — это плохо, да. Это страшнее, чем драка. Это с холодной головой, по плану, группой. Но! Кого этим планом убить хотели? Соколова. Человека, который девочку наркотиками в гроб загнал и вышел сухим. По справедливости — кто тут жертва, а кто палач?

Григорьев молчал, хмурясь. Воронцов продолжил, расхаживая по кабинету:

— Вот в чём дьявольщина этого дела, Игорь. Чем чище мы доказываем, что это был заказ, а не случайность, — тем хуже Артёму. Тем тяжелее статья. Понимаешь? Если бы это была драка, спонтанная, по горячке — мы могли бы вытянуть на самооборону, на аффект, на смягчающие. Дали бы условно или пару лет. А раз это спланированная акция — всё, никаких смягчающих. Организованная группа, предумышленное. Полный срок. И получается, чем лучше мы работаем, чем честнее раскрываем, — тем страшнее ломаем жизнь мальчишке, который и так одной ногой в могиле.

— И что теперь? — тихо спросил Григорьев. — Не доказывать? Закрыть глаза на то, что это был заказ?

Воронцов остановился, посмотрел на напарника тяжело.

— Я этого не сказал. Я никогда не говорю «закрыть глаза». Я говорю — думать. — Он сел обратно. — Смотри. У нас есть два слоя правды. Первый, юридический: спланированное покушение, организованная группа, всем по полной. Второй, человеческий: больной брат отомстил за убитую сестру, а организовал всё убитый горем отец. И эти два слоя противоречат друг другу. По закону надо одно, по совести — другое. И моя работа, Игорь, — найти, как их свести. Чтоб и закон не растоптать в грязь, и людей зря не угробить.

— Как же их свести?

— А вот тут и начинается искусство, друг мой. — Воронцов невесело усмехнулся. — Понимаешь, дело можно повернуть по-разному. Можно копать вглубь — доказать сговор, организацию, расписать всё по ролям, и тогда это монстр, организованная группа. А можно… можно остановиться на определённом уровне. Зафиксировать факт нападения, факт ранения. Но не раскручивать сговор до конца. Не доказывать роль отца. Не цеплять Бекоева как организованную группу. Оставить это как… ну, скажем, конфликт двух лиц, переросший в поножовщину. Версию подровнять.

Григорьев нахмурился.

— Но это же подлог. Мы знаем правду, а напишем по-другому.

— Не подлог, — Воронцов поднял палец. — Подлог — это когда ты факты подделываешь. А я говорю про другое. Про то, какие факты доказывать, а какие — оставить недоказанными. Это, Игорь, тонкая грань. И ты пока её не чувствуешь, потому что молодой и чистый. А я её всю жизнь нащупываю. Вот смотри: Соколов нам правду не скажет — ему невыгодно. Доктор про крышу молчит и будет молчать. Бекоев торгуется. Охранник напуган. То есть прямых доказательств сговора — кот наплакал. Всё косвенное. Бред Артёма про сестру — это не доказательство, в суд не подошьёшь. Слова докторовы — он от них откажется. Понимаешь? Дело само по себе хлипкое в части сговора. И его можно либо вытянуть в монстра, либо оставить как есть — поножовщина с неустановленными до конца обстоятельствами.

— То есть вы предлагаете…

— Я пока ничего не предлагаю, — отрезал Воронцов. — Я тебе показываю развилку. Перед нами две дороги, как я тебе и говорил. Раскрутить по полной — и сломать больного мальчишку, который мстил за сестру. Или притормозить — и тогда часть виноватых уйдёт, в том числе папа-организатор. Обе дороги поганые. Чистой нет. Я тебе сразу сказал — будет компромисс. Грязный, кривой. И мы к нему придём. Но сначала надо дождаться, пока папа сам сделает ход. А он сделает. Скоро.

Словно по заказу, на столе Воронцова зазвонил телефон. Внутренний, из приёмной начальника. Воронцов поднял трубку, послушал, и лицо его медленно расплылось в горькой усмешке.

— Понял. Иду. — Он положил трубку, посмотрел на Григорьева. — Ну, что я говорил, юрист? Лёгок на помине. Меня к начальству вызывают. Срочно. А у начальства, говорят, гость сидит. Солидный такой. На дорогой машине приехал. — Воронцов поднялся, одёрнул мятый пиджак. — Угадай с трёх раз, кто это.

— Мерзляков, — выдохнул Григорьев.

— Он самый. Папа пожаловал. — Воронцов затушил сигарету. — Вот и начинается, Игорь, самое интересное. То, ради чего, собственно, и стоит жить в этой профессии. Сейчас мне будут либо деньги предлагать, либо угрожать. А скорее — и то, и другое сразу. Тонко, культурно, по-депутатски. И от того, что я отвечу, зависит, чем всё кончится.

Он направился к двери, но обернулся.

— Ты вот что. Сиди тут и никуда не лезь. Что бы ни случилось. Это мой разговор, мой уровень. Тебе ещё рано в такие игры. И ещё — весь материал, что мы нарыли, копию сделай и припрячь. Не в отделе. Дома, у себя. Понял? На всякий случай. Если папа решит дело развалить или у нас забрать — чтоб у нас козырь в рукаве остался.

— Понял, Александр Сергеевич, — Григорьев уже сгребал бумаги. — А вы… вы там осторожнее.

— Я всегда осторожнее, — усмехнулся Воронцов. — Восемнадцать лет осторожничаю, оттого и живой ещё. Ну, пойду, послушаю, что мне предложат за жизнь и свободу больного мальчика. Любопытно даже, в какую сумму папа оценил совесть старого опера.

Он вышел в коридор и зашагал к кабинету начальства, на ходу прикидывая, как себя вести. Воронцов не первый раз шёл на такой разговор. За восемнадцать лет ему предлагали и деньги, и должности, и угрожали — всем, от тюрьмы до пули. И он давно выработал правило: на таких встречах нельзя ни сразу отказываться, ни сразу соглашаться. Надо слушать. Надо понять, чего человек хочет на самом деле и чего боится. Потому что страх — он сильнее жадности. А отец, теряющий последнего ребёнка, боится по-настоящему.

«Заказ или случайность, — думал Воронцов, поднимаясь по лестнице. — Юридически — заказ, тут двух мнений нет. Игорь всё разложил верно. А по жизни… по жизни это случайность. Случайность, что девочка влюбилась не в того. Случайность, что брат оказался с больным сердцем и горячей кровью. Случайность, что Соколов выжил, а не сдох в том проулке, — вот тогда бы и дела не было, списали бы на разборки. Сплошные случайности, из которых сложился заказ».

Он остановился перед дверью начальника, поправил воротник, сделал глубокий вдох. За этой дверью сидел человек, который сейчас будет покупать у него правду. И Воронцов ещё сам не знал, что ответит. Знал только одно: денег он не возьмёт. А вот насчёт правды — тут всё было куда сложнее. Потому что иногда, чтобы спасти живого, приходится приглушить правду о мёртвом. И с этим Воронцову предстояло как-то жить дальше.

Он толкнул дверь и вошёл.

ГЛАВА 9. ПАПА ВСЁ РЕШИТ

Кабинет начальника отдела, майора Петренко, Воронцов не любил. Не из-за Петренко — тот был человеком сносным, не злым, просто осторожным до трусости. Не любил из-за самого кабинета: новая мебель, жалюзи на окнах, кондиционер, вечно включённый даже в октябре. Кабинет человека, который давно перестал работать на улице и привык решать вопросы в тепле, не вставая со стула.

Мерзляков сидел у стола для совещаний — не напротив майора, как посетитель, а сбоку, как равный. Лет пятидесяти пяти, плотный, с гладко выбритым лицом и руками ухоженными, без мозолей. Дорогой костюм, тихий галстук, запонки. Ничего кричащего — всё говорило о деньгах без желания их демонстрировать. Воронцов таких людей знал: они не носят золотые цепи и не ездят на кричащих машинах. Они просто везде проходят без очереди.

Петренко при виде Воронцова привстал, что само по себе было необычно.

— Александр Сергеевич, вот, познакомься. Аркадий Львович Мерзляков. Депутат городского собрания, общественный деятель. — Майор говорил ровно, но Воронцов слышал в голосе напряжение. — Аркадий Львович хотел поговорить лично. По делу о поножовщине у «Палладиума».

Воронцов кивнул, придвинул стул и сел напротив гостя. Не спросил разрешения, не поздоровался церемонно — просто сел, как садятся на допросе.

— Слушаю.

Мерзляков смотрел на него спокойно. Не высокомерно, не враждебно. Изучающе. Так смотрит человек, который привык разбираться в людях и сейчас решает, с кем имеет дело.

— Александр Сергеевич, — начал он негромко. — Я приехал сюда сам. Без адвоката, без помощников. Это должно говорить вам о том, что я хочу честного разговора. Без формальностей.

— Честный разговор — это хорошо, — Воронцов достал пачку, покосился на майора. — Можно?

Петренко кивнул, хотя явно поморщился. Мерзляков не отреагировал. Воронцов закурил, откинулся на спинку.

— Говорите, Аркадий Львович. Я слушаю.

— Вы умный человек, — сказал Мерзляков. — Опытный. Вы уже, полагаю, знаете достаточно. Иначе бы меня сюда не вызвали. — Он сделал паузу. — Или вы сами пришли к тому, что я думаю, что вы знаете?

Воронцов выпустил дым.

— Пришёл. Ваш сын Артём. Поножовщина в проулке. Соколов в реанимации. Бекоев в обезьяннике. Всё это — одна история. И я её знаю.

Мерзляков не дрогнул. Только что-то чуть изменилось в глазах — не страх, нет. Скорее — усталость. Та же, что Воронцов видел у Доктора. Усталость человека, который нёс груз слишком долго.

— Значит, знаете. — Он помолчал. — Тогда вы, наверное, знаете и про Катю.

— Знаю, — коротко ответил Воронцов.

Мерзляков положил руки на стол, сцепил пальцы. Молчал несколько секунд.

— Она была… — он начал и остановился. Потом снова: — Катя была лучшим, что у меня было в жизни. Умнее Артёма, живее, светлее. Он это знал. Он её боготворил. Они были очень близки. — Голос у него не дрогнул, но говорил он медленно, осторожно, как ступают по льду. — Когда она появилась с этим Соколовым… я не сразу понял, что происходит. Думал — роман, пройдёт. Пока понял — было уже поздно. Она была подсажена. Полностью. Я пытался. Реабилитация, врачи, частные клиники за границей. Три раза. Она возвращалась — и снова к нему. Он её держал. Не чувствами — страхом и иглой.

Воронцов курил, не перебивая. Петренко сидел тихо, как будто его не было.

— А потом её не стало, — продолжал Мерзляков. — Официально — передозировка. Я знаю, что он это устроил. Знаю, но доказать не смог. Алиби. Всё чисто. Полиция закрыла дело. — В голосе впервые мелькнула горечь, острая, как порез. — Полиция закрыла дело про мою девочку. Несчастный случай. Двадцать два года, несчастный случай.

Он поднял глаза на Воронцова.

— Артём сказал мне, что хочет сделать это сам. Я пытался его отговорить. Несколько месяцев. Говорил — нельзя, ты больной, ты себя убьёшь, у тебя сердце. Он не слушал. Он говорил, что Катя не может остаться без ответа. Что это его долг. — Мерзляков медленно провёл ладонью по лицу. — В какой-то момент я понял, что не могу его остановить. И решил хотя бы сделать так, чтобы он не погиб. Обеспечить его. Прикрыть. Вывезти, если что-то пойдёт не так.

— Но пошло не так, — сказал Воронцов.

— Пошло не так, — кивнул Мерзляков. — Соколов был опытнее. Артём ранен. Жив — и на том спасибо. Сердце держится. Пока.

Воронцов затушил сигарету о край пепельницы, которую нашёл на подоконнике. Посмотрел на Мерзлякова в упор.

— Аркадий Львович, вы сказали — хотите честного разговора. Я вас услышал. Теперь мой черёд говорить честно. Вы понимаете, что я должен делать? По закону? Ваш сын — подозреваемый в покушении на убийство. Организованная группа, предварительный сговор. Вы — организатор. Бекоев — пособник. Это очень серьёзные статьи.

— Понимаю, — ровно ответил Мерзляков.

— И вы пришли сюда не для того, чтобы сдаться. Значит — договариваться. — Воронцов наклонил голову. — Так о чём именно?

Мерзляков не отвёл взгляда.

— Я не пришёл покупать вас, Александр Сергеевич. Я видел вашу карьеру — восемнадцать лет, ни одного взыскания за коррупцию, несколько дел, которые вы раскрыли вопреки желанию начальства. Покупать вас бессмысленно. Вы не продаётесь — это не оскорбление, это уважение. — Он помолчал. — Я пришёл объяснить. И попросить.

— Объясняйте.

— Соколов жив. Он в реанимации, но выживет — врачи сказали. Если он захочет — он подаст заявление, и тогда у вас будет потерпевший. Но Соколов не подаст заявление. Потому что он знает, за что его резали. И он знает, что, если всё выйдет наружу — что он сделал с Катей, как он её держал, как она умерла, — он окажется в куда худшем положении, чем потерпевший. У него могут появиться свои проблемы. Серьёзные проблемы. — В голосе Мерзлякова не было угрозы — только констатация. — Соколов будет молчать. Это я вам обещаю.