Ментовские будни. Без вести пропавший

— Значит, потерпевшего нет. — Воронцов внимательно смотрел на него.

— Без потерпевшего дело разваливается само по себе, — кивнул Мерзляков. — Бекоев не заговорит — ему тоже невыгодно. Доктор промолчит. Охранник — вы сами понимаете. У вас есть косвенные. Бред мальчика в горячке, кровь на асфальте, записи камер. Это не дело, Александр Сергеевич. Это версия. Хорошая версия, умная — я понимаю, что вы хорошо поработали. Но до суда не дотянет.

Воронцов молчал. Мерзляков продолжил.

— Я прошу вот что. Не я прошу — я отец, который потерял дочь и не хочет потерять сына. Прошу дать этому делу умереть тихо. Соколов выживет и останется при своём. Артём получит урок — страшный, тяжёлый, но живой урок. И я его не отпущу больше на подобные авантюры. Это я вам обещаю лично. — Он чуть подался вперёд. — А вы можете закрыть дело по «нападению неустановленных лиц». Соколов без документов, свидетелей нет, потерпевший сам молчит. Это законно. Это не подлог. Просто дело без доказательной базы.

Петренко кашлянул, давая понять, что он тут тоже есть. Воронцов на него не посмотрел. Смотрел на Мерзлякова.

— И что я с этого имею?

— Ничего, — спокойно ответил Мерзляков. — Я же сказал — покупать вас не пришёл. Вы ничего не имеете. Кроме того, что мальчик с больным сердцем не сядет в тюрьму за то, что мстил убийце своей сестры. И что убийца этой сестры не выйдет из больницы потерпевшим с цветами и компенсацией.

Долгая пауза. За окном шёл дождь, и капли стучали по жалюзи ровно, как метроном.

— Значит, — медленно проговорил Воронцов, — вы пришли не с деньгами. Вы пришли с аргументами.

— Именно. И с правдой. Которую вы и сами знаете.

Воронцов встал, прошёлся к окну. Постоял, глядя сквозь жалюзи на серую улицу. Потом повернулся.

— Аркадий Львович, я вам скажу кое-что. Не для протокола и не для майора. По-человечески. — Он посмотрел Мерзлякову прямо в глаза. — Вашу дочь мне жалко. По-настоящему. Это была настоящая жертва, и виновный в её смерти гуляет на свободе. Ваш сын — дурак, но понятный дурак, и я его понимаю. Любой понял бы. Это всё — правда.

Он помолчал.

— И вот ещё правда. То, что вы сейчас сделали, придя сюда, — это был поступок умного человека. Вы не стали давить через прокуратуру, не стали звонить куда надо, не сунули конверт майору, хотя могли всё это. Вы пришли и поговорили, как человек с человеком. Я это ценю. По-настоящему.

Мерзляков молча ждал.

— Но, — Воронцов поднял палец, — я вам не скажу сейчас ни «да», ни «нет». Я не принимаю такие решения за пятнадцать минут. Это дело — моё. Я его вёл с первой ночи. И я сам решу, что с ним делать. Не вы, не майор, не ваши адвокаты. Я.

— Я это понимаю, — кивнул Мерзляков.

— Отлично. — Воронцов подошёл к столу, опёрся на него руками, навис над депутатом. — Тогда слушайте условие. Моё. Одно, и оно не обсуждается. Соколов. Он выживет, вы говорите. Хорошо. Он помолчит про то, что с ним случилось, — я это допускаю. Но я хочу, чтобы по смерти вашей дочери проверка была возобновлена. Не формальная, а настоящая. Я хочу, чтобы материалы легли на стол следователю, который занимался тем делом. Соколов виновен в гибели Кати — я в это верю. Может, доказать не получится, может, он снова выйдет сухим. Но попытка должна быть. За это, — Воронцов выпрямился, — я буду думать над вашей просьбой. Не обещаю ничего. Но буду думать.