Ментовские будни. Без вести пропавший

«Один из ста, — думал он, выруливая на мокрую дорогу. — Редкая кровь. Ну что ж, господин хороший. Будем тебя искать по капле».

ГЛАВА 3. ОХРАННИК МОЛЧИТ

Воронцов не поехал к коновалам сразу. Он вообще редко делал то, что планировал вслух, — привычка, выработанная годами. Если хочешь, чтобы человек расслабился, скажи ему, что едешь в одну сторону, а сам поверни в другую. И потому, отъехав от лаборатории пару кварталов, он развернул свою дребезжащую машину обратно — к «Палладиуму».

Был уже полдень, клуб днём выглядел жалко и буднично, как актриса без грима. Облезлая вывеска, потёртый вход, переполненные урны. Ночная мишура исчезла, остался серый бетон и лужи. Воронцов припарковался напротив и закурил, наблюдая за служебным входом с торца здания.

Расчёт оправдался через двадцать минут. Из боковой двери вышел тот самый Руслан — без формы, в спортивной куртке, ссутулившийся, с сигаретой в зубах. Сменился, видать. Огляделся по сторонам нервно, как человек, который ждёт неприятностей, и быстрым шагом двинулся в сторону остановки.

Воронцов выждал, пока охранник отойдёт от клуба метров на двести — подальше от глаз администрации и камер, — и только тогда тронулся следом. Поравнялся, опустил стекло.

— Руслан! Какая встреча. Садись, подвезу.

Охранник вздрогнул, обернулся. Лицо его при виде Воронцова сделалось серым.

— Я… мне тут недалеко.

— Садись, садись, — Воронцов улыбнулся почти ласково, но в голосе лязгнул металл. — Поговорим по-человечески. Без администратора, без камер, без начальства. Просто два мужика в машине. Или хочешь, чтобы я тебя в отдел повесткой потащил, при всех? Тебе ж потом на работе вопросы задавать будут.

Руслан помялся, но открыл дверь и тяжело опустился на пассажирское сиденье. Машина просела под его весом. От него пахло табаком и потом — нервным, кислым потом испуганного человека.

Воронцов не торопился. Проехал немного, свернул во двор, заглушил мотор. Достал пачку, протянул охраннику.

— Кури, чего там. Свою экономь.

Руслан взял сигарету. Пальцы у него по-прежнему дрожали, и прикурить с первого раза он не смог. Воронцов щёлкнул зажигалкой, дал огонька. Эта маленькая услуга — почти отеческая — будто на секунду сбила с парня настороженность.

— Вот что, Руслан, — спокойно начал Воронцов, глядя не на охранника, а в лобовое стекло, на серый двор. — Я тебе сейчас расскажу, как я вижу эту ночь. А ты слушай и поправляй, если совру. Лады?

Охранник молчал, затягиваясь.

— Стоял ты на входе. Часа в четыре утра, может, чуть раньше, к клубу подошёл человек. Не из посетителей — этого ты раньше видел. Свернул в проулок, за угол. А следом — второй. В светлой куртке, капюшон надвинут. И вот тут начинается самое интересное. — Воронцов повернул голову, посмотрел охраннику прямо в глаза. — Потому что ты, дорогой, не мог их не заметить. Проулок — в трёх метрах от твоего поста. Двое мужиков ночью лезут в тёмную дыру за контейнеры. Любой нормальный охранник насторожится. А ты — нет. Ты сделал вид, что не видишь. Почему?

— Я не видел, — глухо повторил Руслан заученную фразу.

— Видел, — мягко возразил Воронцов. — И не просто видел. Тебе сказали не вмешиваться. Кто-то подошёл к тебе заранее и сказал: что бы тут ни происходило — стой и смотри в другую сторону. Может, денег сунул. А может, припугнул. Вот ты теперь и трясёшься. Не от усталости. От страха. Я этот страх, Руслан, за восемнадцать лет научился по запаху различать.

Охранник сжал сигарету так, что она хрустнула. Молчал.

— Понимаешь, в чём твоя беда? — Воронцов вздохнул, будто и впрямь сочувствуя. — Там, в проулке, один человек чуть не помер. В реанимации лежит, врачи бьются. Второй сбежал раненый. А ты стоял рядом и смотрел. По закону это знаешь, как называется? Это, дорогой мой, попахивает соучастием. Недонесение — это в лучшем случае. А если тот, в реанимации, помрёт — а он может помереть, — то ты у нас пойдёшь как пособник. Потому что мог предотвратить и не предотвратил. Сознательно.

— Я ничего не делал! — вырвалось у Руслана, и голос его сорвался.

— Вот! — Воронцов поднял палец. — «Ничего не делал». То есть видел, но не делал. Уже теплее. — Он смягчил тон. — Слушай, Руслан. Я ж не дурак и ты не дурак. Ты — мелкая сошка. Ты никого не резал, ты деньги получил за то, чтоб отвернуться. Так? Я по тебе вижу — ты бы и сам рад был не лезть в это всё. Влип по глупости, за пару тысяч. А расхлёбывать теперь — тебе. Один. Потому что те, кто это устроил, тебя и не вспомнят. Они о тебя ноги вытрут, если ты им станешь опасен. Понимаешь?

Охранник молчал, но Воронцов видел — слова бьют в цель. Парень был не злодей. Он был испуган, и страх его раздваивался: боялся тех, кто заплатил, и боялся теперь вот этого помятого опера, который говорил так буднично и так страшно.

— Давай так, — Воронцов закурил сам. — Я тебе не враг. Мне ты не нужен. Мне нужен тот, кто это всё затеял. Ты мне — пару слов, я тебя — забываю. Тебя в деле нет, ты свидетель, который «ничего толком не разглядел в темноте». Договорились? А упрёшься — пойдёшь паровозом. Выбирай.

Долгая пауза. Дождь барабанил по крыше. Наконец Руслан выдавил, не глядя на Воронцова:

— Подошёл ко мне один. Часа в три. Сунул денег. Сказал — будет встреча, не моё дело, стой на входе и не суйся за угол, что бы ни услышал. Я думал… думал, разборки какие-то деловые. Поговорят и разойдутся. Откуда я знал, что резать будут.

— Кто подошёл? Опиши.

— Не местный по виду. Лет тридцать, крепкий. С акцентом говорил. — Руслан замялся. — Кавказец вроде. Бородка такая, аккуратная. И ещё двое с ним маячили, у машины ждали. Чёрная машина, большая.

Воронцов внутренне насторожился, но виду не подал. Слишком уж гладко. Кавказец с бородкой — ровно то, про что заливал администратор. То ли и впрямь след, то ли кто-то очень старается, чтобы все смотрели именно в эту сторону.

— А тот, кого порезали, и тот, в светлой куртке, — они с этими кавказцами как-то были связаны? Кто из них с ними приехал?

— Не знаю, — Руслан мотнул головой. — Кавказцы эти ещё с вечера тёрлись, я их в зале видел. А эти двое — порезанный и тот, в куртке, — они отдельно пришли, позже. Я их с кавказцами вместе не видел.

— То есть, — медленно проговорил Воронцов, — кавказец заплатил тебе, чтоб ты отвернулся. А резались потом совсем другие двое. Интересно. Значит, кавказцы знали, что встреча будет, и хотели, чтоб ей никто не помешал. Они её, получается, обеспечивали. Охраняли. Но сами в проулок не лезли.

Руслан пожал плечами — мол, я сказал, что знаю.

— А когда всё кончилось? Что ты видел?

— Я слышал возню, — тихо сказал охранник. — Короткую. Вскрик. Потом из проулка вышел тот, в светлой куртке. Шатался. За бок держался, рукав в крови. Кавказцы его подхватили под руки, в машину запихнули и увезли. Быстро. А порезанный там остался лежать, за контейнерами. Они его не тронули. Бросили.

Вот это была уже золотая жила. Воронцов едва сдержался, чтобы не выдать интереса.

— Машина какая? Номер?

— Чёрный джип. Дорогой. Номер не разглядел, темно было, да я и не смотрел, мне же сказали — не смотреть. — Руслан поднял на опера затравленный взгляд. — Всё, начальник. Больше ничего не знаю. Богом клянусь. Я и так… если узнают, что я тебе настучал…

— Не узнают, — твёрдо сказал Воронцов. — От меня — не узнают. Но и ты язык за зубами держи. Никому. Понял? Ни администратору, ни дружкам, никому. Для всех ты «ничего не видел». Это и в твоих интересах, и в моих.

Он завёл машину.

— Куда тебя? На остановку?

— Ага.

Доехали молча. Уже выходя, Руслан замешкался, держась за дверцу.

— Начальник… а тот, в куртке. Он молодой совсем. Лицо я на секунду видел, когда капюшон сполз. Бледный, испуганный. Не похож он на бандита. Скорее… ну, мажор. Из тех, у кого папа всё купил.

Воронцов кивнул. Эта деталь идеально ложилась на то, что дала лаборатория. Молодой, богатый, бледный — сердечник с редкой кровью.

— Спасибо, Руслан. Иди.

Охранник захлопнул дверь и поспешил прочь, ссутулившись под дождём. Воронцов проводил его взглядом и закурил ещё одну.

Картина начинала проясняться, и проясняться нехорошо. Кавказцы — это не убийцы. Это охрана, обеспечение. Кто-то нанял их, чтобы расчистить место для встречи: подкупить охранника, проследить, чтоб не помешали, а потом вывезти своего раненого. Своего. Значит, парень в светлой куртке был под их защитой. Его берегли. А вот Соколова, битого бандита, бросили подыхать за контейнерами, как отработанный материал.

Это меняло всё. Это была не драка двух равных. Это была встреча, на которой одна сторона пришла с прикрытием, с группой поддержки, с подкупленным охранником и машиной для отхода. А вторая — Соколов — пришёл один. Как наёмник. Как человек, которого послали сделать дело и которого не жалко.

Воронцов достал телефон, набрал Григорьева.

— Игорь, ты где?.. В архиве? Хорошо. Слушай сюда. Версия меняется. Наш мальчик в светлой куртке — не одиночка. Его прикрывала группа. Кавказцы, трое, на чёрном джипе. Они и охранника подкупили, чтоб не лез, и парня раненого вывезли. А Соколова бросили. Понимаешь, что это значит?.. Правильно. Соколов был исполнителем. Его наняли на эту встречу. А мальчик пришёл со своими людьми, готовый к тому, что Соколов может оказаться опасен. Только что-то у них пошло не так — оба схлопотали ножи.

Он послушал, что говорит напарник.

— Да, да. Вот именно. Так что ты в архиве копай не только, на кого Соколов работал. Копай, с кем он в последнее время конфликтовал. Кому мог перейти дорогу так, что его решили либо убрать, либо использовать втёмную. И ещё — пробей по сводкам чёрные джипы, угоны, ДТП за эту ночь, может, где засветились. А я… — Воронцов посмотрел на серое небо. — А я всё-таки поеду к коновалам. Потому что кавказцы своего раненого мальчика куда-то отвезли лечить. И вряд ли в больницу. Значит, к тому самому медику, который умеет с сердечниками. Найду медика — найду мальчика. А найду мальчика — найду и папу, который, чую, за всем этим и стоит.

Он убрал телефон, затушил сигарету.

Кавказский след, на который так старательно указывал администратор и который теперь подтвердил охранник, был настоящим. Но он вёл не туда, куда все думали. Не к убийцам-приезжим, а к организаторам, к тем, кто всё обставил. И самое поганое — Воронцов уже чуял, что за этими организаторами стоит кто-то с большими деньгами и большими связями. Кто-то, до кого добраться будет ох как непросто.

«Мажор, у которого папа всё купил, — вспомнил он слова охранника. — Ну-ну. Посмотрим, что твой папа купил на этот раз. И хватит ли у него денег, чтоб купить ещё и меня».

Машина закашляла, заворчала и тронулась с места под нескончаемым осенним дождём.

ГЛАВА 4. КАВКАЗСКИЙ СЛЕД

К вечеру дождь наконец выдохся, превратившись в мелкую водяную пыль, что висела в воздухе и оседала на лицо холодной испариной. Воронцов сидел в отделе, в своём прокуренном кабинете, и грел руки о кружку с остывшим чаем. Напротив, устроился Григорьев — свежий, как огурчик, разве что воротник рубашки чуть помялся. Молодость, чёрт бы её побрал. Восемнадцать часов на ногах, а ему хоть бы что.

— Ну, докладывай, юрист, — Воронцов отхлебнул из кружки и поморщился: чай был холодный и горький, как вся его жизнь. — Что в архивах накопал? И главное — как на тебя смотрели, когда ты Соколова поминал?

Игорь раскрыл блокнот.

— А смотрели интересно, Александр Сергеевич. Дело по тяжким, за которое Соколов условный получил, я поднял. Так вот, потерпевший там — некий предприниматель, мелкий, торговля стройматериалами. Соколов ему рёбра пересчитал три года назад. Долг выбивал. Но самое любопытное не это.

— А что?

— А то, что, когда я в картотеке Соколова пробивал по оперативным учётам, всплыло, что он последние два года плотно тёрся возле одной группы. Этнической. — Григорьев перевернул страницу. — Та самая компания, на которую администратор стрелки переводил. Кавказцы. Только не простые гуляки. Это, Александр Сергеевич, бригада. Занимаются всем понемногу: долги, охрана, рынки, недвижимость с нажимом. Старший у них — некий Тимур Асланович Бекоев. Личность известная в узких кругах. И Соколов на эту бригаду работал. Внештатно. Был у них на подхвате — как раз для грязной работы.

Воронцов медленно поставил кружку.

— Так-так. То есть Соколов — человек Бекоева. И в ночь убийства возле клуба тёрлась бригада Бекоева, которая подкупила охранника и вывезла раненого мальчика. — Он потёр виски. — Игорь, ты понимаешь, что это значит? Это значит, что Соколов и кавказцы — на одной стороне. Они свои. А я-то решил, что Соколов — наёмник, которого мальчик с папой против бригады выставили. А выходит, наоборот.

— Получается, бригада Бекоева обеспечивала встречу для своего же человека? — нахмурился Григорьев. — Зачем тогда они Соколова бросили подыхать за контейнерами?

— Вот именно — зачем? — Воронцов закурил, прищурился сквозь дым. — Если Соколов свой, человек бригады, то его бы вынесли первым. А они вынесли мальчика, а Соколова кинули. Своего кинули. — Он замолчал, прокручивая в голове. — Либо Соколов перестал быть своим. Либо… он на этой встрече и был мишенью. Понимаешь, Игорь? Может, бригада Соколова и заманила. Под видом обычной стрелки. А на деле — приговорили. Свои же.

Григорьев задумался.

— Но тогда кто такой мальчик в светлой куртке? Если кавказцы пришли валить Соколова — при чём тут богатый сердечник?

— А вот это, друг мой, и есть та самая загвоздка. — Воронцов встал, прошёлся по кабинету. — Давай не будем спешить. Кавказский след — он настоящий, тут не отвертишься. Бекоев, Соколов, бригада — это всё реально. Но меня смущает, как нам этот след подсовывают. Администратор — сразу: «кавказцы, кавказцы». Охранник — тоже: «подошёл кавказец, заплатил». Слишком в одну дуду. Будто кто-то очень хочет, чтобы мы взяли Бекоева за жабры и успокоились. Закрыли дело на удобной этнической бригаде.

— Думаете, подстава?

— Думаю, полуправда, — Воронцов остановился у окна. — Самая опасная штука на свете. Не ложь, а правда, повёрнутая нужным боком. Да, Бекоев замешан. Но он, чую, не главный. Он — инструмент. Как Соколов. Кто-то использовал бригаду втёмную или нанял её. А все улики аккуратно ведут к кавказцам — мол, разборки приезжих, дело житейское, спишем и забудем.

Он повернулся к напарнику.

— Вот тебе и проверка на вшивость, Игорь. Легко сейчас взять Бекоева, тряхнуть его, оформить «межэтнический конфликт со смертельным исходом» — и начальство по головке погладит, и галочка, и приезжих можно красиво в сводку вписать. Все довольны. Только это будет туфта. Потому что вопрос «кто такой мальчик в светлой куртке и почему его берегли» — повиснет в воздухе.

В дверь без стука заглянул дежурный.

— Воронцов, тебя к Бекоеву зовут. Его час назад патруль на чёрном джипе тормознул, по твоей же ориентировке. Сидит внизу, в обезьяннике. Адвоката требует.

Воронцов и Григорьев переглянулись.

— Лёгок на помине, — хмыкнул Воронцов. — Ну пойдём, глянем на главного подозреваемого, которого нам так старательно сватают.

Бекоев оказался не таким, каким Воронцов его представлял. Не громила, не уголовник со звериной мордой. Спокойный, лет сорока, в дорогом, но неброском пальто, с той самой аккуратной бородкой. Сидел ровно, держался уверенно, без суеты. Битый человек, понимающий, как устроена система.

— Тимур Асланович, — Воронцов сел напротив, не торопясь. — Не будем играть в «я не я и лошадь не моя». Ваш джип, ваши люди возле «Палладиума» этой ночью. Ваш человек Соколов в реанимации с двумя дырками. Рассказывайте.

Бекоев чуть улыбнулся, без всякого страха.

— Начальник, я буду говорить только при адвокате. Но одно скажу бесплатно, по-человечески. — Он наклонился чуть ближе. — Соколов мне никто. Был на подхвате, да. Но в ту ночь он на меня не работал. Меня попросили. Понимаешь? Попросили постоять, обеспечить, чтоб никто не помешал встрече. И вывезти одного человека, если что. Я согласился. За деньги. Кто попросил — при адвокате скажу, если будет нужно. Но это не мои разборки. Я тут — извозчик. Грязную работу на меня вешать не дам.

Воронцов внимательно смотрел на него. Бекоев не врал — по крайней мере, в главном. Слишком спокоен был для того, кто заказал поножовщину. Так держатся не заказчики, а исполнители второго плана, которым есть чем торговаться.

— А мальчик, которого вы вывезли? — спросил Воронцов. — В светлой куртке. Раненый. Куда дели?

Бекоев чуть прищурился, оценивая, что можно сказать без адвоката.

— Отвезли куда сказали. К доктору. Сдали с рук на руки. Дальше не моё дело.

— К какому доктору? Адрес.

— При адвокате, — Бекоев откинулся назад. — Всё при адвокате, начальник. Я не дурак. Но ты копай, копай. Только не там, где тебе хочется. Я не главный. Я маленький человек.

Воронцов вышел из обезьянника в коридор, Григорьев за ним.

— Ну что, Александр Сергеевич? — спросил молодой.

— А то, что я был прав, — Воронцов закурил прямо в коридоре, плюнув на таблички. — Бекоев — извозчик. Его наняли. И обеспечивать встречу, и вывозить мальчика. То есть кавказцы — не сторона конфликта. Они обслуга. Кто-то третий заплатил Бекоеву, чтоб тот организовал площадку, охрану и эвакуацию. И этот третий — он по другую сторону баррикад от Соколова.

— Значит, Соколов всё-таки был мишенью? — Григорьев записывал.

— Похоже на то. Смотри, как красиво. Соколова выманивают на встречу. Бекоева нанимают обеспечить. Мальчик в светлой куртке приходит — и в проулке что-то происходит. Соколова режут. Но и мальчик получает своё — видать, Соколов тоже не лыком шит, успел зацепить. И вот тут самое интересное: кого спасают? Мальчика. Кого бросают? Соколова. Значит, мальчик — фигура ценная. Ради него всё и затевалось. А Соколов — тот, кого надо было убрать.

Он выпустил дым в потолок.

— И знаешь, что меня грызёт? Зачем богатому, ценному мальчику с больным сердцем самому лезть в проулок резать Соколова? Для этого Бекоев со своими громилами рядом стоял. Дал бы команду — те бы Соколова в момент успокоили. А мальчик полез сам. Сам. И сам схлопотал. Это не похоже на холодную ликвидацию. Это похоже на… — Воронцов задумался, — на личное. На то, что у мальчика с Соколовым свои счёты. Такие, что он сам, своими руками захотел. Не доверил.

— Личная месть? — предположил Игорь.

— Может быть. А может, Соколов знал про мальчика что-то такое, что нельзя было доверять чужим рукам. — Воронцов затушил окурок о подошву. — В любом случае, теперь у нас две дороги. Первая — лёгкая и грязная: оформить Бекоева, написать про межэтнические разборки, закрыть дело. Начальство будет в восторге. Вторая — тяжёлая и правильная: найти мальчика, найти того, кто заплатил Бекоеву, и понять, за что резали Соколова. И вот эта вторая дорога, Игорь, ведёт куда-то очень высоко. Туда, где деньги и связи.

— Что выбираем? — спросил Григорьев, хотя по лицу было видно, что ответ он знает.

Воронцов усмехнулся.

— А ты как думаешь? Я восемнадцать лет неудобные дороги выбираю. Что мне теперь, на старости лет переучиваться? — Он хлопнул напарника по плечу. — Бекоева пока придержим. Пусть посидит, остынет, адвоката своего дождётся. Он нам ещё имя заказчика выдаст — не сейчас, так на торге. А мы с тобой займёмся мальчиком. У нас есть редкая кровь, дорогое сердечное лекарство и кавказцы, которые сдали раненого «доктору». Доктор — это наш подпольный хирург. Завтра с утра объезжаю частные клиники и знакомых коновалов. Кто-то этой ночью зашивал бледного богатого парня с дыркой в боку и проблемами с сердцем.

Он направился к выходу, на ходу натягивая мокрую куртку.

— А ты, Игорь, пробей мне всё по Бекоеву: с кем он в последний год дела вёл, на кого работал, кто его «попросить» мог. Ищи деньги. Большие деньги. Потому что мелочь Бекоева не наняла бы — он сам не из дешёвых. — Воронцов остановился в дверях. — И запомни, юрист: когда тебе слишком настойчиво суют один след — кавказцев, приезжих, удобных чужаков, — почти всегда настоящий зверь сидит совсем в другой норе. В чистенькой такой норе, с кондиционером и охраной. И вот к нему-то нам и предстоит докопаться.

Он вышел в сырую осеннюю ночь. Где-то в городе подпольный хирург считал ночную выручку. Где-то приходил в себя после операции бледный богатый мальчик с редкой кровью. А где-то в дорогом кабинете сидел человек, заплативший Бекоеву, и думал, что чужие приезжие руки надёжно укрыли его от правды.

«Кавказский след, — думал Воронцов, садясь в машину. — Хороший след. Только ведёт он не к тем, на кого все показывают. А к тому, кто на них показывать заставил».

ГЛАВА 5. СВОДКИ БОЛЬНИЦ

Утро выдалось такое же серое, как и всё последнее время. Воронцов проснулся в шесть, в своей пустой однокомнатной квартире, где из мебели остались только те предметы, что не забрала бывшая жена при разводе. Кровать, шкаф, стол, два стула да старый телевизор, который он почти не включал. Он выкурил первую сигарету натощак, сварил кофе в помятой турке, постоял у окна, глядя на мокрые крыши. И поехал работать.

План на день был простой, но муторный — объехать все частные клиники и медцентры города, какие он знал. А знал он немало. За восемнадцать лет в его записной книжке скопилось столько адресов и фамилий, что хватило бы на небольшой справочник. Воронцов не верил в чудеса и в озарения. Он верил в ноги. В то, что любое дело раскрывается не гениальной догадкой, а тупой, упрямой, методичной работой. Обойти, спросить, надавить, проверить. И снова обойти.

Первая клиника — «Медэкспресс» на окраине. Стеклянный фасад, евроремонт, ресепшн с улыбчивой девочкой. Воронцов показал удостоверение, и улыбка с девочки сползла, как краска под дождём.

— Главврача мне. И журнал поступлений за позавчерашнюю ночь.

Главврач, холёный мужчина в очках, разводил руками: ножевых не было, всё чисто, проверяйте. Воронцов проверил. Полистал журнал, поговорил с дежурной сменой, заглянул в процедурные. Пусто. Здесь работали честно — слишком на виду, слишком дорожили лицензией. Не та контора, где зашивают бандитов за наличку.

Вторая клиника. Третья. К полудню Воронцов объехал шесть. Везде одно и то же — чисто, гладко, никаких ножевых. Он и не ждал, что раненого приняли в нормальной клинике с документами. Но методика требовала исключить очевидное, прежде чем лезть в тёмные углы. Отсечь лишнее. Сузить круг.

В обед он заехал в забегаловку, взял пельменей и чая, позвонил Григорьеву.

— Игорь, как там Бекоев и его заказчик? Накопал чего?

— Кое-что есть, Александр Сергеевич, — голос напарника звучал бодро. — По Бекоеву пробил связи. Бригада в последний год плотно работала на одну строительную фирму. «СтройГарант». Выбивали участки, давили мелких конкурентов, отжимали землю. И знаете, кто владелец «СтройГаранта»?

— Удиви меня.

— Некий Аркадий Львович Мерзляков. Крупный застройщик. Депутат городского собрания, между прочим. Человек с деньгами, связями и репутацией. В газетах — благотворитель, меценат, всё как положено. А по факту — землю под собой гребёт всеми способами, и бригада Бекоева у него на подхвате для грязных дел.

Воронцов отложил вилку. Депутат, застройщик, благотворитель. Вот она, чистенькая нора с кондиционером.

— Хорошо, Игорь. Очень хорошо. А у этого Мерзлякова, часом, нет сынка? Молодого, болезненного, бледного?

— Вот тут пока глухо, — признался Григорьев. — Личную жизнь его копаю, но он её прячет. Семья непубличная. Жена есть, а про детей в открытых источниках — ничего. Но я нарою, дайте время.

— Рой, — кивнул Воронцов. — Только аккуратно. Мерзляков — фигура. Начнёшь топорно — он сразу почует, что мы возле него ходим. А нам пока рано светиться. Я тут по клиникам мотаюсь, скоро на коновалов перейду. Вечером сверимся.

Он доел пельмени, допил остывший чай и поехал дальше. Но теперь — не по официальным клиникам. Теперь начиналась настоящая работа. Воронцов направился по адресам, которых не было ни в каких справочниках. По тем местам, где лечат тех, кто не хочет лечиться легально.

Первый адрес — стоматология в подвале жилого дома. Вывеска приличная, а на деле прикрытие. Воронцов знал хозяина, некоего Гогу, который под видом зубов латал, и кое-что посерьёзнее. Гога при виде опера побледнел, замахал руками: что вы, что вы, я только зубы, никаких ножевых, клянусь мамой. Воронцов смотрел на него тяжело, молча, целую минуту. Гога потел. Но врал, похоже, не во всём — ножевого с больным сердцем у него точно не было. Кишка тонка такого взять, духу не хватит. Гога — мелочь.

Второй адрес — частный кабинет в спальном районе. Третий — какая-то контора при морге, где патологоанатом подрабатывал на живых. Воронцов обходил их одного за другим, выстраивая в голове карту городского подполья. Везде он задавал один и тот же вопрос: кто из коллег умеет работать с сердечниками? Кто настолько хорош, что возьмётся резать человека с больным сердцем и не уморит его?