Эфир

— Вы двое просто ненормальные, — сквозь смех бросает Кэмерон.

— Так будешь занимать столик? — Чуть успокоившись, спрашивает Чейз, прищурившись, — или всё-таки пришла из-за Ашера?

Я закатываю глаза с такой театральностью, что, кажется, едва не выворачиваю их наизнанку.

— Слишком много чести — бегать за ним, — лгу я с невозмутимым видом. — Вообще-то я собиралась посидеть здесь со своими эскизами.

— Отлично. Тогда выбери столик, пока сюда не набежали первокурсники.

Я медленно поворачиваюсь, делая вид, что изучаю переполненный зал кофейни. На самом деле я не собираюсь здесь оставаться, но почему-то продолжаю устраивать этот нелепый спектакль. Господи, ну до чего же жалко я выгляжу. Я ведь могла просто признаться — хотя бы самой себе, — что шла сюда именно ради Кингсли. Плевать, что я поклялась вычеркнуть его из головы после всего. Но вот я здесь, и вдобавок ко всему теперь еще переживаю из-за его проклятой простуды. Моё глупое сердце уже ликует, убеждая меня, что вчера он не поинтересовался моим самочувствием вовсе не потому, что я ему безразлична. Просто этот идиот наверняка понятия не имел, что я едва не умерла в проклятом крыле радиостанции.

Ну конечно. Зачем мне использовать собственный рот для нормального разговора? Гораздо проще нафантазировать катастрофу, надуться, устроить истерику и смертельно обидеться на человека, который даже не подозревает, что мы поругались.

Я резко разворачиваюсь обратно к стойке, кидаю деньги за недопитый раф и вскакиваю с барного стула.

— Пожалуй, поработаю дома, — бросаю я.

Кэм и Чейз обмениваются каким-то странным взглядом, от которого у меня внутри всё сжимается. Выражения их лиц кричат о том, что они только что прочитали все мои мысли от и до, но предпочитают молчать. Вместо слов Кэмерон тут же переключается на парня, возникшего за моим плечом, а Чейз исчезает за дверями кухни.

Я машу им на прощание и уже почти добираюсь до выхода, когда Кэм окликает меня через всё помещение. Я оборачиваюсь и натыкаюсь на его сияющую ухмылку.

— Эй, Мэдс! — он кивает на мои абсолютно пустые руки. — В следующий раз, когда соберешься поработать над эскизами, не забудь прихватить хотя бы свой планшет для рисования.

Черт.

Не удостоив его ни единым словом, я резко разворачиваюсь и вылетаю на прохладный вечерний воздух. Легкий ветерок мгновенно остужает мои пылающие, горящие стыдом щеки. Я быстрым шагом иду к своей «ауди», с облегчением выдыхая, когда двигатель оживает с первого раза — салон еще не успел остыть. Выруливаю на дорогу, бросаю взгляд на навигатор... и вместо того, чтобы повернуть в сторону дома, выкручиваю руль в сторону университетской аллеи общежитий.

Да уж. Прекрасно видно, как сильно мне плевать на эту самовлюбленную задницу Ашера Кингсли.

Глава 17

Ашер

Знаете, болеть по версии всеми любимых фильмов — это когда герой лежит бледный, но невероятно сексуальный, с аккуратной капелькой пота на лбу, а героиня нежно вытирает ему лоб прохладным полотенцем.

Моя версия болезни выглядит иначе.

Температура шпарит под тридцать девять, по венам будто пустили жидкий азот, в желудке урчит от адской смеси безрецептурных таблеток из Walgreens, которые я закинул в себя этим утром, даже не удосужившись прочесть инструкцию. Судя по всему, парацетамол с термоядерным сиропом от неизвестно чего не особо дружат, поэтому теперь мой организм решил, что диарея выведет из меня все токсины и яды. Добавьте к этому привкус во рту, будто я лизнул асфальт возле закусочной в самой отвратительной части Бруклина, там, где традиционно обитают бродячие животные и поймете, насколько это не сексуально.

Что еще? Я лежу на продавленном диване в общей гостиной без простыни — слава богу, у моих соседей по блоку есть девушки, так что они чаще всего тусуются у них и никто меня тут не достает.

Я чихаю в плед цвета детской неожиданности, в который сейчас завернут, и мечтаю только об одном: чтобы этот гребаный мир перестал вращаться. Не припомню, когда в последний раз я так расклеивался. Но знаете что еще абсурднее? Что девчонка, которая по всем законам физики и здравого смысла должна была валяться вместо меня с двусторонним воспалением легких — после того как я отправил ее в фонтан, а затем она просидела на промозглом ветру бог знает сколько времени, — даже не чихнула. А вот мне стоило поиграть в гребаного героя и отдать ей свой бомбер, как простуда тут же прописалась в моих венах.

Когда мои веки начинают слипаться, в дверь неожиданно громко постучали.

Звук ударил по мозгам словно молотком. Я даже не шевельнулся, плотнее зажмуриваясь и натягивая колючий плед выше ушей — в надежде, что незваный гость решит, будто я умер от спонтанной чумы, и отвалит. Пусть долбится кто угодно: сосед по блоку, вспомнивший, что когда-то здесь жил, курьер из пиццерии или дежурный по этажу со своей неизменной папкой штрафов. Мне глубоко и перманентно плевать. Дверь заперта на замок, а сил подняться нет даже ради спасения собственной шкуры.

Я зарываюсь носом в подушку, но это не помогает. Адский жар внутри чередуется с диким ознобом: кожу покалывает тысячей невидимых иголок, а зубы выбивают чечетку, которой позавидовал бы любой профессиональный танцор.

Плевать.

Пусть весь гребаный мир катится к чертям. Сегодня я заслужил этот день тишины и тотального игнорирования всех вокруг. Я ведь даже Кэма с его навязчивой опекой послал куда подальше. Он пытался что-то рассказать мне про Мэдисон, но я оборвал его на полуслове, едва услышав ее имя.

Черт, я ведь до сих пор не могу выбросить из головы этот тупой бред родителей про то, что мы с ней созданы друг для друга. Самое смешное: когда они подумали, будто ее плохое самочувствие связано с беременностью от меня, я поймал себя на том, что ни капли не испугался. Ни единой секунды паники. Наоборот, внутри хлынуло странное тепло, от которого сейчас становилось еще тошнотворнее. Разве я не должен был думать, что если бы это было на самом деле, то я впаду в ступор и сбегу в другую страну? Но... если бы это оказалось правдой, если бы она действительно носила моего ребенка, то, возможно, всё вокруг не казалось бы таким пресным и бессмысленным. Мы бы справились. Я бы завязал со своими вечными глупостями и признался ей во всех своих чувствах, наплевать на то, что, скорее всего, для нее я значу гораздо меньше...

Стоп. Какого черта я несу?

Стуки ненадолго затихли, давая мне призрачную надежду на то, что справедливость в этом мире всё-таки существует, а карма наконец-то перестала поджаривать мою задницу как поросенка на вертеле. Но прошло всего секунд десять, и в дверь начали барабанить снова — на этот раз злее и с явным намерением выбить ее к чертовой матери.

— Кингсли, открывай, мать твою! Я знаю, что ты там, не прикидывайся мертвым, ты слишком громко стонешь! — разнесся сквозь гул в голове приглушенный, но до боли знакомый, звенящий от злости голос.

Мэдисон?

После серии особенно агрессивных ударов ботинком вновь раздался ее голос, обещающий мне скорую, мучительную и желательно публичную смерть. Я мысленно хмыкаю. Мозг, сваренный вкрутую сорокоградусной температурой, уже услужливо рисует мне яркие галлюцинации. Конечно же, Мэдс примчалась сюда после моих сброшенных звонков и после того, как я бросил ее одну разгребать наше «наказание». Как же. Скорее эта гордая девчонка подожгла бы это общежитие вместе со мной внутри, чем сама притащилась к моему порогу. И ко всему прочему, я слышал, как этим утром она флиртовала по радио с каким-то придурком, а в чате написали, что Мэдисон согласилась пойти с ним на свидание. У меня, черт возьми, никогда не было шансов получить эту девчонку.

Значит, галлюцинации вышли на новый уровень. Просто великолепно. Продолжу быть придурком, хотя бы для того, чтобы сохранить свой разум.

Я бормочу что-то невнятное в подушку в стиле «проваливай к чертям», и за дверью действительно наступает тишина. Спустя пару минут удары затихают. Я облегченно выдыхаю, уверенный, что одержал победу над собственным бредом. Галлюцинация рассосалась, мир спасен, можно спокойно умирать дальше… но тут раздался подозрительный, абсолютно реальный шорох в моей замочной скважине.

Я замираю, уставившись в деревянную дверь горящими от температуры глазами. Мне кажется, что это уже финальная стадия лихорадки — слуховые галлюцинации с эффектом присутствия. Мой старый замок заедает даже тогда, когда я открываю его фирменным ключом под идеальным, выверенным годами углом. Его физически невозможно открыть просто так, но тут слышится отчетливый металлический щелчок.

— Есть! — раздается за дверью победный крик, полный такого триумфального энтузиазма, будто она только что взломала Пентагон.

Дверь распахивается, и в пороге вырастает настоящая, невероятно красивая и такая, черт возьми, несносная Мэдисон Миллер собственной персоной. В одной руке она сжимает планшет для рисования, на локте висит та самая объемная дорожная сумка, с которой она обычно ездит к родителям или ходит на ночевки, а в другой... обыкновенная металлическая невидимка, которую она только что мастерски извлекла из замочной скважины.

Невероятно. Эта дьяволица действительно только что вскрыла замок моей двери с помощью заколки?

Мэдисон победоносно уперла свободную руку в бок, окинула мое жилище скептическим взглядом, а затем перевела его на меня — потного, растрепанного, закутанного в плед наподобие гигантского неудачного буррито.

— Кингсли, — ядовито протянула она, уверенно переступая порог и захлопывая за собой дверь. — Выглядишь просто отвратительно.

Я закатил глаза, чувствуя, как внутри закипает смесь из раздражения и странного, неуместного облегчения. Она буквально явилась из моих фантазий — в своей короткой юбке и сапогах-ботфортах.

— Ты мастер комплиментов, конфетка, — выдавливаю я, но тут же срываюсь на надрывный, удушающий кашель.

Мэдисон тут же меняется в лице. Весь ее сарказм испаряется, и красивые голубые глаза широко распахиваются, будто она действительно за меня переживает. Она решительно шагает в сторону моей спальни, слышится какая-то возня, будто она шарится в моем шкафу.

— Поднимайся с этого недоразумения, — появляется она снова. В руках у Мэдисон толстовка с логотипом моей кофейни и серые спортивные штаны. В силу своего упрямства она просто швыряет одежду мне на лицо, даже не собираясь помогать. — Твоя мать ни за что меня не простит, если я не позабочусь о тебе.

Я шмыгаю носом, убирая рукав толстовки с глаз и следя за каждым ее шагом.

— Только поэтому ты здесь? — хрипло спрашиваю я.

Она смотрит на меня. Я ловлю ее взгляд и отчетливо вижу: нет, дело даже не в ее матери. Дело в ней самой. Верно? Какая бы она ни была гордая, она никогда не могла противостоять мне по-настоящему. Но вслух она выдает привычную колкость:

— Да, Кингсли, только из-за этого я вожусь с твоей болеющей задницей.

Она решительно стаскивает с меня плед.

— Как и ты возился со мной, потому что хотел быть хорошим мальчиком перед нашими родителями, разве не так?

Я смотрю на нее несколько долгих минут, медленно садясь и свешивая ноги на прохладный пол. Черт, как же кружится голова. Я стараюсь смотреть ей в лицо, а не на губы и тонкую шею, от вида которых внутри вспыхивает огонь, не имеющий ничего общего с температурой. Я хочу прикоснуться к той точке, где сейчас бьется ее пульс, заправить единственную темную прядь волос за ухо и укусить.

Укусить? Какого хрена? Что за чертовы мысли лезут в мой мозг?

— Ага, именно поэтому, — ворчу я в ответ, с трудом сдерживая улыбку.

— Иди в спальню, — командует она.

Я пытаюсь выдать что-то язвительное, но меня снова скручивает кашель. Не дожидаясь ответа, она кидает свою сумку на кухонный стол, презрительно перешагивает через мои брошенные кроссовки и исчезает на моей крошечной кухне. Я встаю на нетвердые ноги и плетусь в комнату, на секунду замирая, когда вижу, что подушки разложены так, как я люблю, а теплое одеяло откинуто. Я определенно где-то в стране грез с какой-то другой версией Мэдисон Миллер.

Переодеваюсь в чистую одежду и ложусь на кровать. Укутываясь в одеяло, я через открытую дверь наблюдаю, как Сатана вальсирует по кухне. Звякают ложки, шуршат пластиковые упаковки, открывается дверца шкафчика. Из ее дорожной сумки извлекается целая куча разных баночек и пачек с порошками. Я вижу, как она достает упаковки с Advil и Tylenol, гремит бутылочкой с сиропом от кашля и замыкает это баночкой домашнего Campbell’s, который она, судя по всему, приволокла с собой.

Через пару минут она возвращается в спальню.

Я опираюсь локтем о подушку и чувствую, как непристойные мысли напрочь вытесняют остатки жара. Взгляд падает на ее татуировку, и я замечаю какой-то новый, незамысловатый вензель; он кажется смутно знакомым, отчего у меня моментально пересыхает в горле. Эта каракуля похожа на наушники. Значит ли это, что она набила на коже что-то, что похоже на наши эфиры? Угол обзора чуть меняется, и теперь мне кажется, что это что-то другое.

Конечно, зачем ей бить татуировку наушников, придурок?! Это для нее ничего не значит!

Пока Мэдисон склоняется над тумбочкой, расставляя стаканы и баночки, я с вожделением пялюсь на то, как ритмично и чертовски соблазнительно покачивается ее задница при каждом движении. Организм, несмотря на температуру и дохлое состояние, неожиданно выдает бурную реакцию. Чертов стояк в такой момент — это абсолютное предательство моего тела. Когда она резко разворачивается ко мне лицом, я едва заметным движением дергаю спортивные штаны набок, пытаясь загнать эту катастрофу в приличные рамки, пока она не заметила мое триумфальное возвращение к жизни.

— Ты на меня так смотришь, Кингсли, будто я тебе не лекарства принесла, а себя на блюдечке, — прищуривается она, протягивая мне стакан воды и белую капсулу.

Я бы не отказался полакомиться ею. Но, конечно же, я этого не говорю вслух.

— Смотрю на тебя и думаю, что ты мастерски владеешь не только отмычками, — хриплю я, нагло ухмыляясь и специально задерживая пальцы на ее запястье, когда забираю таблетки. — Если бы знал, что взлом замков входит в твой арсенал соблазнения, заболел бы на пару недель раньше. Специально для тебя.

Мэдисон закатывает глаза, но в уголках ее губ на секунду мелькает предательская улыбка.

— Умник, — ворчит она мне в ответ.

Она заставляет меня выпить жаропонижающее, всучивает в руки кружку с горячим, вкусно пахнущим куриным бульоном, а сама усаживается в кресло у кровати с планшетом и принимается в нем копаться.

— Ты собираешься сидеть здесь? — я приподнимаю бровь, отправляя в рот ложку супа. Черт, я голоден.

Мэдисон бросает на меня взгляд сквозь ресницы.

— Ты не бросил меня, когда я напилась. Я хочу вернуть должок.

— Ты мне ничего не должна, Мэдисон.

— Ну, ты тоже не обязан был забирать меня из бара.

Я вспоминаю о том, что подслушал — что-то о проваленной стажировке. Я знаю, что она напилась из-за этого, но ума не приложу, как она могла запороть такое дело или как ее могли туда не взять. Как бы я ни хотел этого признавать, Мэдисон чертовски талантлива, и будь у нас настоящие человеческие дружеские отношения, я бы даже попросил разработать для меня презентацию.

Мне скоро выступать перед несколькими спонсорами, которых нашел отец. Да и вообще, как бы я ни возражал против помощи родителей, чтобы открыть что-то свое в двадцать один год, мне понадобятся влиятельные люди. С их стороны я принял только возможность представить свой концепт: пусть решают, стою ли я того, чтобы в мой небольшой бизнес вкладывались. Правда, те люди готовы меня выслушать, только если я никуда не собираюсь переезжать. Они поддерживают малый бизнес, но исключительно на территории Нью-Йорка, ну а я никуда и не собираюсь. Вся моя жизнь здесь. И возвращаясь к Мэдисон — я все еще удивлен, что ее до сих пор не прибрали к рукам.

— Ты пялишься, — не поднимая глаз, говорит она.

— Почему ты провалила стажировку? — в лоб спрашиваю я.

Стилус между ее пальцами на секунду замирает, но она упрямо игнорирует мой вопрос. Я продолжаю:

— Мэдс, я даже не буду скрывать, что подслушал, как ты рассказывала об этом Стелле и Элли, так что ты… ты можешь рассказать мне.

Она невесело усмехается.

— Рассказать тебе, что облажалась?

— Уверен, что это не так. Что произошло?

— Ровно то, что ты и услышал: меня кинули, а компания, куда я подавалась, неприкосновенна. И прежде чем ты начнешь злорадствовать, пожалуйста, не смей рассказывать об этом моим родителям, — она наконец-то поднимает на меня глаза. — Один модный дом выслал мне запрос, и мне нужно доработать несколько эскизов, чтобы я могла отправить им свою кандидатуру. Именно поэтому я тебя прошу перестать меня отвлекать и поспать молча. Я бы могла уехать прямо сейчас, но у тебя тут вайфай работает лучше, чем у меня, а мне чертовски нужен интернет. Если я все еще хочу остаться в университете, то мне нужно перестать работать ночью, так как остальное свободное время занимает наш хренов эфир, который я не могу пропустить, не разозлив Харриса.

Сколько я ее знаю, Мэдисон всегда работала не покладая рук. Да, я мог язвить, не хотел, чтобы мы составляли сетку эфиров, выводил ее из себя, но трудолюбия у нее было не отнять. И этим она меня ужасно раздражала. Я сколько угодно мог говорить, что удача сама идет к ней в руки, а мне всегда приходится просить помощи со стороны, но это было неправдой. Поэтому, даже не успев подумать, я говорю:

— Я могу прикрыть тебя перед Харрисом, а ты доработаешь эскизы.

— Э-э-э, нет.

— Мэдисон…

— Ашер, мы не друзья, ты не должен меня прикрывать и не обязан это делать, — со вздохом говорит Мэдди. — Я разберусь сама.

— Мы и не смогли бы быть друзьями, — произношу я.

Наши глаза на несколько мгновений встречаются, и я жду, как она прокомментирует эту фразу. Скажет, что могли бы ими стать? Смог бы я принять ее как друга? То, что я к ней чувствую… легче ее ненавидеть, чем дружить.

— Мэдисон? — не унимаюсь я.

— Боже, Ашер, что опять? Мы не друзья и никогда ими не будем. Все? Ты доволен? А теперь заткнись и поспи, у тебя отвратительный вид и все еще сохраняется жар.

Я улыбаюсь, наслаждаясь ее реакцией.

— Почему от тебя несет дымом?

Но Мэдди просто неопределенно качает головой, не давая мне ни единого ответа, и вновь возвращает внимание к планшету. Что ж, ладно. Наверняка ничего серьезного.

Усталость и лекарства делают свое дело быстрее, чем я успеваю придумать еще какие-нибудь слова, чтобы вывести Мэдисон на разговор. Веки наливаются свинцом, мир начинает медленно плавиться и отступать. Последнее, что я отчетливо фиксирую сквозь пелену засыпания, как прохладные пальцы Мэдисон на секунду касаются моего горячего лба, убирая влажную от жара прядь волос.

А затем я чувствую невесомое, мягкое движение. Ее губы едва касаются моей кожи у самого виска.

В полубреду, цепляясь за остатки сознания, я слабо тяну уголки губ вверх и хрипло шепчу в темноту:

— Это... должно было коснуться моих губ, конфетка...

И проваливаюсь в глубокий, мертвецкий сон.

Просыпаюсь я уже ближе к полудню следующего дня.

В комнате тихо и подозрительно пусто. Головная боль отступила, оставив лишь легкую вялость в теле, а температура явно упала. Я сажусь на кровати, оглядываясь. Мэдисон и след простыл — ее сумка, планшет и пальто исчезли.

На прикроватной тумбочке, прямо поверх пустой кружки из-под супа, лежит аккуратно сложенный листок бумаги. Я разворачиваю его и сразу узнаю ее безупречный, чуть угловатый почерк.

«Кингсли, надеюсь, эта доза тайленола и суп поставили тебя на ноги, потому что больше я на няньку не подписываюсь. Выздоравливай быстрее. Но чтобы ты не слишком раскатывал губу: как только мы доведем до конца этот гребаный эфир, я официально заявляю — иметь с тобой дел больше не хочу. Обходной путь знаешь. М.»

Я хмыкаю, чувствуя, как на губах расползается самодовольная улыбка. Но взгляд цепляется за уголок бумаги, торчащий снизу.

Я приподнимаю записку Мэдисон и обнаруживаю под ней оторванный клочок бумаги. Тот самый потрепанный бумажный список моих идиотских целей, которые я когда-то писал.

Самая первая строчка в нем:

«Переспать с Мэдисон Миллер».

И прямо напротив нее, идеальным, жирным почерком красной ручки красуется отчетливая галочка.

Блять.

Глава 18

Мэдисон

Мой взгляд снова и снова падает на парня, сидящего напротив.

Ашер выглядит так, будто только что воскрес из мёртвых — ну или совершил эпичный побег из лап мрачного жнеца. Всего сутки назад он валялся на своем продавленном диване с температурой и выглядел самым жалким созданием во всей Вселенной. Я же, переступив через собственную гордость, вломилась к нему, спасла от лихорадки, заставила выпить таблетки и накормила куриным супом. Это был мой капитуляционный белый флаг... ровно до того момента, пока я не нашла этот проклятый список.

Мне просто нужен был клочок бумаги, чтобы записать кое-какие расчеты, поэтому я решила не будить Ашера, а сама порыться в бардаке на его письменном столе. Его старый блокнот лежал на самом дне под стопкой лекций, и мое чертово любопытство меня сгубило. Я перелистала несколько страниц с рецептами кофе, пока потертый листок не выскользнул наружу.

И да, черт побери, я оставила эту дурацкую записку у него на виду. И даже жирную галочку поставила напротив его тупого пункта — чтобы он точно знал: я видела его идиотский «план завоевания». Это ведь было не единственным пунктом в списке: вторым номером шло «Переспать с Мэдисон Миллер снова и сказать...». Очевидно, после того как мы провели вместе ту ночь и я сбежала, его задетое эго потребовало мести.

Красный индикатор на эфирном пульте загорается. Я резко отключаюсь от внутреннего чата трансляции, нажимаю кнопку приема звонка и открываю рот, чтобы поприветствовать слушателя, но Ашер опережает меня, перехватив инициативу:

— Привет, Фостер, — его низкий, чуть хрипловатый после болезни голос мягко заполняет нашу временную студию, которую выделили после пожара. — Доброй ночи. Мы сегодня здесь, чтобы послушать твою историю и, возможно, дать пару дельных советов. Хотя бы попытаться.

В эфирном чате тут же начинают лететь сообщения со скоростью света:

«Э-э-э, это точно Ашер?»

«Ему подсыпали мощное успокоительное в кофе?»

«Мэдисон, признайся, что ты с ним сделала?!»

Я едва сдерживаю нервный смешок, бросая на него быстрый взгляд. Ашер перехватывает его, но в глазах — ни тени привычного сарказма. Он даже не пытается флиртовать, как делал это на протяжении долгого времени. Похоже, найдя этот список, я официально перестала быть для него интересной. И отчего-то внутри неприятно тянет. Почему я не чувствую облегчения? Он ведь просто использовал меня…

— Итак, давайте перейдем к первому звонку, — откашлявшись, произношу я, выводя линию на главный пульт. — У нас на связи кто-то под ником Фостер. Вы в эфире.

В наушниках раздается тихий, неуверенный голос парня:

— Эм... привет. Я бы хотел посоветоваться. Мы с девушкой встречаемся уже больше года, но последнее время я чувствую, что она отдаляется. Стоит ли мне первому порвать с ней, пока она не сделала это первой, или попытаться всё починить? Честно сказать, я не уверен, что хочу ее потерять, но и удержать уже не смогу, верно?

Я уже набираю в грудь воздух, чтобы выдать свою стандартную тираду о самоуважении, гордости и о том, что никому нельзя позволять вытирать о себя ноги, но Ашер снова перебивает меня.

— Знаешь, — пугающе серьезно начинает он, подавшись ближе к микрофону. Его карий взгляд прикован ко мне, но слова обращены к парню на линии. — Иногда мы отталкиваем людей просто потому, что панически боимся показать, насколько они нам важны. Мы надеваем толстую броню из равнодушия, чтобы нас не ранили первыми.

Я замираю, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он ведь говорит не о Фостере, черт побери. Он говорит о… нас?

— Если ты действительно любишь этого человека, — продолжает Ашер, в его глазах видна тоска, а в голосе такая искренность, что к горлу подступает комок. — Не бойся сделать шаг навстречу первым. Даже если придется нарушить собственные правила. Гордость — это классная штука, чтобы тешить свое эго, когда ты сидишь один в пустой комнате. Но когда рядом тот, кто тебе по-настоящему дорог... гордость — это просто самый глупый повод остаться в дураках.

— А если она всё равно меня пошлет и порвет со мной? — хрипло выдыхает Фостер.

Ашер едва заметно улыбается своей красивой улыбкой, не отрывая от меня глаз:

— Ну, по крайней мере, ты попытался до того, как всё вокруг превратилось в сплошной пожар, приятель.

Затем, отключив связь, он снимает наушники, собирает вещи и просто без лишних слов покидает студию.