Квартет Кандинской

Закрыв дверь, Авдеев не торопясь разулся, снял пальто, купленное много лет назад на Пятой авеню, зашел в ванную помыть руки, потом отыскал на полках гостиной семейный фотоальбом и улегся на диван его рассматривать.

Прирожденный вербовщик – каковым Авдеев и являлся – обязан уметь быть прирожденным источником. То есть – готовым к поражению. Такие принимают решения в доли секунды, если в решениях имеется смысл, и лежат на диване, когда решать нечего, – естественно, достигнув определенного возраста, в котором после ухода молодости остаются лишь талант, работа и опыт.

В молодости вербовщики учатся искусству дружбы, с опытом – искусству вражды. И Авдеев прекрасно знал: умелый враг одерживает победу в тот момент, когда перестает быть невидимым. Смешное заключается в том, что в тот же самый момент ты теряешь к нему всякий интерес. В настоящих играх, где партии не переигрываются, абсолютно неважно – кому ты проиграл.

Авдеев рассматривал снимки – детские, семейные, отпускные. В отличие от многих ему нравились фотоальбомы. Он еще думал сходить в душ, но было лень. Не прошло и часа, как в дверь начали стучать.

«Как будто звонок не работает», – усмехнулся Авдеев про себя.

* * *

В отличие от отца дядю ты любила нежнее и искреннее, просто потому, что сама была его любимицей.

Про удочерение Алисы ты узнала, пробив старшую сестру в конторе. А про вашу третью сестру, Валентину, ты ничего узнать не могла, поскольку не от кого было узнавать. Дядя в силу своей работы идеально умел не создавать искусственных проблем. Павел Иванович оставил на усмотрение брата, кому можно открыть правду о Валентине после его смерти. Вам с Алисой, с дядиной точки зрения, было знать не обязательно.

* * *

Змеи, таящиеся под сердцами измен, не любят солнца. Разноцветная блестящая чешуя их превращается в сгнившую листву, под которой шевелятся сталью синеватые мускулы. И там, в слепоте рептильных вмятин, рождаются безглазые ублюдки, вырывающиеся на свет божий с теми же розовыми воплями, что и любое дитя страстей человеческих.

* * *

Как-то раз, почти сразу после твоего рождения, Павел Иванович ночью ворвался к брату. Дроздов тщился сохранять похожесть на самого себя – рассудительно-бородатого, невозмутимого и «по делу». Обычно кризисы словно высасывали из невролога любые эмоции. Но тут брату пришлось отыскать половинку бутылки ямайского рома, прежде чем Павел Иванович смог отдышаться и заговорить.

Спустя час во второй бутылке тоже оставалось на донышке.

– Ты подумай только – насколько это на меня не похоже. И такой банальщиной отдает – хуже мог быть только курортный роман. Ты уверен, что она ничего мужу рассказывать не станет?

– Ну, военные обычно считать умеют. Если по срокам похоже – а вроде сходится, если она тебе не врет, – их к концу лета ждет радостное событие. Я попрошу взять на контроль все семейство. И не только по службе. Даже если мужу вздумается подать тест на отцовство, он получит правильный ответ. Вернее, ожидаемый.

Ваш дядя улыбнулся, а Павел Иванович зашарил пальцами в пустой пачке сигарет и, близоруко прищурясь, со слезами в глазах взглянул на брата.

– Как мне с этим жить? Одну удочерил, вторая от жены, а третья не пойми от кого.

– Не пойми от кого даже сирот не бывает. Третья от молодой и – теперь – подающей надежды лейтенанта Ивановой из тылового обеспечения тридцать восьмого танкового батальона ордена Красного Знамени гвардейской дивизии.

– Ты можешь хоть сейчас не шутить?

– Могу, – серьезно сказал брат. – Если ты готов выслушать мои умозаключения.

Павел Иванович, услыхав до боли знакомый тон, как-то сразу взял себя в руки.

– Смотри, – продолжил брат. – По сути, никакой третьей дочери у тебя нет. Как и у Алиски до тебя отца не было. И это останется так, если только ты не идиот – а ты не идиот. Можешь грызть себя поедом, сколько потребуется, но дочь родится у других людей. И тебе ли как врачу не знать – текущие уровни ложного отцовства впечатляют, но на общий ход мировых дел влияют ничтожно.

Брат на секунду задумался, сверяясь со своим ходом мыслей. Потом снова заговорил:

– В моей профессии люди с серым веществом хорошо знают – человек ценится не по поступкам, а по их последствиям. И мы часто совершаем поступки под влиянием момента, и дурные, и хорошие, но вот последствия мы обязаны в силу возможностей не пускать на самотек. Когда мучаешься угрызениями совести – особенно тогда, – возникает соблазн облегчить приступы за счет страданий других людей. Чаще – близких. Но ориентироваться следует только на последствия. Взвесить все риски. Учесть всю доступную информацию. Иначе вместо хорошего человека, совершившего один дурной поступок, мы получим глупого человека, совершившего два. Это ясно?

Мало что есть на свете убедительнее конторского здравомыслия. Павел Иванович кивнул. Брат поскреб ухо и закончил:

– Самая интересная штука в том, что у тебя дочек двое – было и есть. А вот сестер их – трое. Нет, конечно, две из них о третьей не в курсе и, возможно, никогда не будут. Однако на подсознательном уровне ее отсутствие станет ими ощущаться. Совет тут простой – наплюй. Это не твои, это их дела. Только психологи в такой мистике разбираются, а может – только делают вид.

Потом он разлил по рюмкам капли рома и улыбнулся:

– За трех сестер!

* * *

Зеленеющая медь наследственных рукомойников душ. Как будто в ряженке воздуха мелькают заткнутые крохотными пробками баночки с лекарствами и кремами – от любой хвори, включая роды и смерть. И с каждым годом лечебных снадобий больше – как с каждым годом морщины родства завоевывают лилипутские овражки для пожилой щетины.

* * *

Где-то около года назад мы с парнями, ветеранами моей группы, решили поохотиться. Кто-то был из «заядлых», кто-то нарисовался «за компанию», а я – я исключительно по долгу командира: отслеживать неформальные мероприятия вверенных мне бойцов. Ты увязалась за нами – хозяйничать в домике лесничего. Когда мы возвращались с трофеями, сразу заметили высокого пожилого мужчину, раздувавшего дощечкой горящие дрова в мангале. Я сразу узнал вашего с Алисой дядю, с которым находился и нахожусь до сих пор в дружеских – если с ним это в принципе возможно – отношениях.

Мы свалили добычу на влажный клеенчатый стол в еловых иголках, Худи молча приступил к разделыванию кабана двумя небольшими ножами, едва заметными в его мощных ручищах.

Козырь, Ермак, Узкий отправились за ящиками пива. А Хит отвел меня в сторону и нервно спросил:

– Это – он?

– Кто – он?

– Сам знаешь кто. Из Архива.

Я удивленно глянул на его хмурое лицо:

– Я-то знаю, конечно. Он дядя моей жены. А вот откуда ты его знаешь?

Хит, поколебавшись, буркнул:

– Кто ж полковника Онегина не знает.

– Те, кому не надо, – улыбнулся я в ответ. – Хит, мы не на задании, расслабься. Иди душ прими, пивка выпей. Он отличный мужик.

Видимо, мне не удалось развеять опасения своего лучшего стрелка. Прежде чем поплестись в хибару, он практически шепотом заявил себе под нос:

– Отличный, ага. Лучше на задании…

* * *

Требуха лет смеется над нами из глубины огромной миски, выкрашенной голубой небесной эмалью. Ты не подумай, не только над тобой и мной или еще кем-то в отдельности, – над всеми нами, грешными или греха избежавшими, – что, в принципе, одно и то же, если верить Августину. Бабочки надежд, капельки горя, пятна свар. «Ау! – кричим мы всегда. – Ау! Вокруг нас в конечном счете только лесной бурьян или корабельные сосны, а это значит – мы заблудились, рано или поздно, в том поколении или в следующем. Ау, ау, ау!»

* * *

Настоящим легендам положено расти как бы из ниоткуда, и легенда вашего дяди этому принципу соответствовала.

В любой организации имеются свои скелеты в шкафу, но в конторе скелетов хватило бы на еще одну контору. В обычных организациях скелеты прячут – в конторе их безнадежно пытаются не перепутать. Пресловутая болезненная страсть к засекречиванию всего и вся вызвана исключительно этим – когда сложно разобраться, что именно прятать, лучше прятать все.

А само Управление, которому поручили навести порядок с этим бардаком тайн, вываливающихся из каждой щели, засекретили настолько, что теперь уже никто толком не ведал, как появился Архив, у кого он в подчинении и чем он на самом деле занимается. Из сотрудников знали про страшного полковника Онегина (похоже, самолично выбравшего себе и звание, и фамилию) и еще нескольких его коллег, наводящих такой же ужас на конторских. Кстати, вас с Алисой никогда не удивлял тот факт, что фамилии у отца и у его брата разные. Такая, мол, у дяди служба. Хотя конкретно какая – понятия не имели. Ну и не только вы одни.

Известно, что в конторе не бывает бывших. Но пенсионеров навалом, а умерших – в разы больше. И не вырыли еще такую могилу, чтобы конторский мог унести туда все свои секреты. В связи с этим полковник любил повторять, что осиротевшие секреты опасней гранаты без чеки.

* * *

Самый громкий голос, который слышит человек, – это голос отсутствия: иногда родных мертвецов, иногда утраченных любимых, а иногда – неизвестно кого. В один из редких случаев, когда ты позвонила Алисе, ты спросила ее – нет ли у вас еще сестер, про которых вы с ней не в курсе. Та очень удивилась, сказала, что вряд ли, да и откуда? И попыталась уточнить – с чего такие вопросы странные, но ты быстро свернула разговор. Я был рядом, заволновался за тебя. Ты и от меня отмахнулась – мол, сон странный приснился. О чем сон-то? Ты взглянула на меня, как ты умеешь, словно насквозь, но в итоге ответила – тебе снилось, как незнакомая женщина орет от злости, запершись в спальне, а потом зажимает себе рот подушкой. И ты знала, знала наверняка, как знают только во снах, что женщина – твоя сестра.

Я еще пошутил – Оля, тебе бы добрых снов побольше. На что ты усмехнулась и ответила – может, наоборот, эта сестра из сна берет на себя все ужасы, чтобы нам с Алиской поменьше досталось.

* * *

Демоны случайностей не ходят влюбленными парами, держась за руки, не собираются в семейном кругу и не выясняют отношения с друзьями, поскольку друзей у них нет. Им нравится действовать в одиночку, они для этого и созданы. Конечно, они могут ненамеренно пересечься друг с другом – как в переполненном автобусе, например. Когда таким случайным образом встречаются двое демонов – это пустяки. А вот если пятеро – серьезной беды не избежать. Впрочем, Гладуэлл прекрасно об этом написал, уже давно.

Поэтому, когда полковник приехал ко мне рано утром и рассказал, что у него стали наблюдаться проблемы со сном, я знал, что речь идет не о бессоннице. И не потому, что у людей из Архива в принципе никаких бессонниц быть не может, – могут, как у любого смертного. Хоть и редко. Но есть тысяча способов восстановить режим сна. А вот решить проблему совпадений – способов куда меньше. И все они порой не работают.

* * *

В тот день в здании пресловутого Зала заканчивалось очередное совещание вершителей судеб по особо важным расследованиям. Последнее время в моду вошло идиотское слово «штаб» – хотя к штабной работе эти совещания имели самое отдаленное отношение.

Задача штаба – подчинить все воле одной стратегии. Задача сидящих в Зале сводилась к поиску приемлемого компромисса. Голосованиями там, конечно, не занимались, но в остальном это сильно напоминало самую что ни на есть демократию – прямо в сердце конторы. И процесс был вполне отлажен, и участники процесса – будь то штатские или в погонах – знали процесс до мелочей. И поэтому терпеть не могли отклонений.

Отклонения все же возникали в случае малопонятных и малоприятных дел, по которым исчерпывающий анализ и оценка требовались в течение суток. А самым неприятным в отклонениях являлось вмешательство Архива.

И вечером той среды ничто не предвещало отклонений. До тех пор пока в переговорную, не постучав, вошел Онегин.

* * *

– Ты завтракал? – строго спросил меня полковник, словно работал моим личным диетологом.

– Конечно! – соврал я.

Он кивнул, сделав вид, что верит. А ведь знал, точно знал, что я до полудня на кофе и сигаретах.

– Пойдем шары погоняем, – предложил он. И мы, ясное дело, отправились в мой подвал, переоборудованный под бильярдную. Типа я с утра еще изнемогал от желания кому-нибудь проиграть партеечку, а тут – такое везение!

Спустившись, сняли чехол с большого стола для русского бильярда, собрали шары в треугольник и, выбрав кии, молча согласились, что разбивать буду я – чтобы «уравнять шансы». Что я и сделал. Как умел. Хотя шансы абсолютно не поменялись.

Выбирая шар для удара, полковник сказал:

– О проблемах со сном позже расскажу. Важно, но не срочно.

Онегин обожал отвечать на вопросы, которые ему не успели задать. Он продолжил:

– Всякий раз, когда киногерой с умным видом изрекает – я не верю в случайные совпадения, – мы слышим одну из вершин идиотизма. Конечно, совпадения бывают исключительно случайные, иначе это просто еще одна причинно-следственная связь, хоть и замаскированная.

– И вам, ясное дело, раз плюнуть отличить одно от другого, – улыбнулся я.

– Вовсе нет. Помогают лишь две аксиомы – совпадения происходят и совпадения происходят редко. У тебя в юности бывало, что едешь в метро по своим делам и на станции или в вагоне встречаешь приятеля?

– У всех бывало.

– Московское метро ежедневно перевозит около восьми миллионов человек. Постоянно передвигающихся в толпе на станциях и пересадках. Теория вероятности, скажем так, не в пользу подобных совпадений.

– Это точно.

– А бывало, чтоб с двумя приятелями встретился? Каждый из которых по своим делам едет?

Я призадумался.

– Нет, вроде нет.

– То-то и оно.

К этому моменту я еще не сделал следующего удара, поскольку полковник загнал уже пять шаров. Теория вероятности смеялась надо мной. А опыт подсказывал, что партия закончится всухую.

– Так что, – шутливо поинтересовался я у Онегина, – на вас совпадения напали?

– Напали.

* * *

Валентине и в голову не могло прийти, до каких размеров с годами вырастает ненависть. Не всякая, наверное. Но в ее случае – тени от крыльев ненависти закрывали собой мир. Ненависть не нуждалась в подпитке, ненависть не нуждалась в напоминаниях. Ненависти ни к чему было устраивать слежку за своим объектом. И когда изрядно постаревший объект умер при не до конца выясненных обстоятельствах, ненависти было на это наплевать.

Валентина удивлялась на саму себя – а как же лед мести и мед в сердце? Ну хотя бы злорадство? И только на похоронах мужа, приглядевшись к своему нескладному сыну, ежеминутно трогающему узкий черный галстук и одергивающему коротенький шерстяной пиджак, она вдруг поняла, что не существует какой-то отдельной, машущей крыльями ненависти. Валентина поняла, что ее длинная жизнь сама превратилась в длинную ненависть. И даже сын теперь тоже был накрыт этой огромной, вырвавшейся на волю тенью.

* * *

У тебя, Олька, все сложилось иначе. Но я знал об этом «иначе» не более, чем аукающий в лесу.

Ты любила мужчину только один раз. По-настоящему, когда от реальности не остается ничего – ничего вообще, когда лелеемая или воображаемая взаимность – либо религия, либо факт.

Ты влюбилась в этого мужчину в том же году, когда твоя единокровная сестра Валентина вышла замуж. О которой ты тоже ничего не знала – как аукающий в лесу. И в той же самой Академии – курсом старше.

Ты верила, что такая любовь – навсегда, и от страха ее потерять тут же верила, что навсегда ее быть не может.

Ты помнила, как ревность сжигала тебя изнутри на дурацком летнем пикнике курса, когда они (как же ее звали? да и хер бы с ней) вернулись вдвоем к костру от реки, о чем-то весело болтая и держась за руки.

Ты чувствовала, как радость переполнила тебя, когда вы пересеклись в коридоре учебки, и он, внезапно обернувшись, впился своими темными глазами в твои глаза и не мог вымолвить ни слова.

И когда судьба забрала все это, чтобы утопить в прошлом, как больше века тому назад пыталась утопить Виктора Хрисанфовича Кандинского в драчливых черноморских волнах на Батумском рейде, ты выжила – как и он.

Потом были другие, потом появился я.

На свадьбе Онегин, скупой на отеческие советы – в отличие от покойного ныне Павла Ивановича, – только и проворчал – надеюсь, в этот раз нашла, что хотела.

Жаль, такое не тонет в прошлом – оно тонет в будущем.

А тогда, в Академии, ты от него залетела и открылась только одному человеку – Кандинской. Ты рассказала старшей сестре самое для тебя важное.

Но Алисе было скучно выслушивать девичьи излияния – она просто отвела тебя поставить «колпачок» в модную клинику по совету модной подруги и велела об этом не распространяться. Потом случились осложнения, повлекшие за собой невозможность иметь детей. И ты не «распространялась» – о беременности и аборте не знал, кроме Алисы, никто – даже он.

Больше ты ничем и никогда с Алисой не делилась – за исключением одного раза, в ужасно далеком от тех времен нынешнем феврале, когда ледяная водка сперва обжигала мне горло, а потом утешала изнутри – хотя, цитируя классиков, «какое тут, к чертям, утешение».

* * *

Войдя в переговорную Зала, Онегин не стал тратить время на театральные паузы, формальные приветствия и запоздалые извинения. Он сразу попросил старенького генерала Титова незамедлительно удалить всех участников, за исключением одного (вернее, одной). Генерал раздраженно поморщился, но обреченно кивнул, и люди двинулись на выход.

Остались сам Титов, Онегин и Валентина, которую совсем недавно продвинули вверх по карьерной лестнице и сделали постоянной сотрудницей Зала (это вроде кандидата с практически гарантированным правом голоса – ну, или мнения – в ближайшем будущем).

Дождавшись, пока все вышли и дверь в переговорку закрылась, Онегин сказал:

– Товарищ генерал, первым делом убедительно прошу вас прямо сейчас набрать дежурного зама в Бачурино и проинформировать, что у них есть время максимум до девяти вечера по Москве, чтобы вывезти или упрятать своих агентов в Шанхае.

Титов аж закашлялся от изумления, вытер салфеткой лоб и рявкнул:

– Полковник, может, вы потрудитесь объяснить, что происходит? Я даже не говорю о том, что указания подобного рода – прерогатива директора. Уж точно не Зала. И прежде любых указаний – передача разведданных.

Онегин был добродушен, но краток:

– Товарищ генерал, во-первых, даже я потеряю на Этажах пару часов, а время играет против нас. Во-вторых, данные не носят разведывательного характера, это мои умозаключения. В-третьих, после того как вы сделаете звонок, я сразу все объясню, и вы поймете, что Зал имеет к происходящему самое непосредственное отношение.

Конторское начальство трясло от «умозаключений» Архива. Да и в принципе, от самого слова. Титов от растерянности взглянул на Валентину, но та напоминала статую в Летнем саду.

– С чего вы взяли, что они меня не пошлют? С вашими умозаключениями?

– Вы один из замов директора, – улыбнулся Онегин, – им дороже выйдет.

Генерал смял в кулаке салфетку, вытащил из кармана пиджака телефон для спецсвязи и велел срочно соединить его с дежурным в Первом.

* * *

Они ее ласково называли – наша Валюшка-игрушка. Она была симпатичной первокурсницей из семьи кадровых военных и старалась не думать, почему эти два молодых орла, две восходящих звезды первого Управления, взяли ее в свою компанию. Авдеев и Золотарев были не разлей вода, золотая молодежь, дети начальников. Казалось, они никогда не спят – работа переходила в кутежи, кутежи – в работу. Валентина таскалась то за одним, то за другим, то за обоими, безнаказанно прогуливала занятия и восторгалась старшими товарищами – их интеллектом, их остроумием, элегантностью решений и самоуверенностью поступков. Да, и еще их распущенностью, веселой и не обидной.

Говорят, каждый помнит своего первого или свою первую. Валентина не помнила, поскольку оказалась в постели сразу с обоими после очередного кутежа. Ей больше нравился Авдеев. Но когда она забеременела, орлы просто подкинули монетку – чей ребенок и кому на Валюшке-игрушке жениться. Выпало Золотареву.

* * *

Змеи, таящиеся под сердцами измен, живут долго, но кусают редко.

«Если вынуждены обороняться или охотятся», – сказала бы учительница биологии – и ошиблась бы. Царство инстинктов велико, как человеческие леса, и «неисповедимы пути архаики», как остроумно выразилась Кандинская на одной из своих лекций.

Однако, если зуб уже в щиколотке, а яд уже в крови, – в случае с этими бестиями цвета гнилой листвы можно не торопиться – ни за чашкой крепкого кофе, ни за уколом антидота. И пустой тратой времени будет изгибаться и набрасываться на собственную ранку, словно пиявка, – дабы высосать отраву. От их укусов не умирают – просто не живут как прежде.

У солнца много поклонников, и ему незачем заглядывать в те места, где его не любят.

* * *

Вряд ли Онегин знал про фокус с монеткой, что называется, в моменте. Уверен, при таком раскладе карьера обоих героев-любовников оборвалась бы еще до Валиной свадьбы – и, конечно, ни с одним из них. Да, Архив не всеведущ. Но про отношения в семье Золотарева (вернее, для него – в семье Валентины) полковник со временем был в курсе. И про монетку тоже узнал – в итоге Авдеева конторские Этажи не дождались.

Ситуация немного тревожила Онегина – хотя ответственность за личное счастье третьей племянницы перед Павлом Ивановичем ему бы и в голову брать не пришло.

Валентина прожила в браке с Золотаревым двадцать с чем-то лет, вплоть до его смерти. Ненависть к супругу и к тому, кто не стал супругом, росла одновременно с ее сыном. Знал Золотарев об этом? Скорее всего – знал. Расстраивался, обижался, злился? Ходил на сторону?

Кто ж его знает. Полковник считал релевантным только один вопрос – насколько сильно Золотарев ее боялся?

* * *

Онегин выиграл партию – я ему для этого не потребовался – и хмуро глянул на меня:

– Не завтракал ты. Пойдем, я омлет сделаю.

На кухне он молчал, и я, против обыкновения, не справился с любопытством:

– Совпадение первое – это ваша бессонница, верно?

– Верно.

– А при чем тут она?

Полковник вздохнул:

– Видишь ли, когда у меня со сном тяжело, я стараюсь без необходимости из дома не выходить. И на похоронах Золотарева меня не было. А зря.

Я продолжил:

– Пока не понял, ну да ладно. Второе совпадение очевидно – не старый и здоровый мужик вдруг взял и умер на ровном месте. И с причинами смерти ясности нет.

Онегин буркнул, взбивая яйца:

– Есть. Они как раз в тот день в Зале получили второе заключение от медиков. Тромб оторвался. И никаких неясностей. Просто тромб. Трагическая случайность. Про третье совпадение тоже догадаешься?

– Думаю, да. Какой-то умник по кадрам продвинул Валентину в Зал. Сравнительно недавно. И Золотарев начал бояться всерьез – с этой позиции она могла его крепко подставить. Нешуточно. Когда момент подходящий наступит.

Онегин добавил молока в кастрюльку с яйцами, нарезал туда лука и вылил содержимое на раскаленную сковороду, политую оливковым маслом. Будущий завтрак приятно зашипел. Теперь он начал говорить медленнее – верный признак близящейся концовки. Он словно проверял ход своих рассуждений.