Квартет Кандинской

* * *

Павел Иванович лежит, и ему кажется, что из него выползают блестящие провода и ощупывают громоздкий аппарат с экранами и датчиками. Еще немного, и он станет частью машины. Странно, что ничего не болит. Он прислушивается к собственной дряхлости, как будто надеясь отыскать боль, как будто боясь ее проморгать.

Он спрашивает себя: ну что, финита ля комедия, приехал Дуров? Или айболиты ошиблись? Разобраться не могут и на всякий случай на тот свет отправляют. Ингушу этому больше тридцати лет не дашь, мальчишка с гонором. Может ошибиться? Может. Все ошибаются.

Еще буквально два дня назад смерть запамятовала о его существовании. А теперь она караулит за дверью, и у нее кончается терпение.

В глубине души он знает – ошибки нет, скоро все закончится. Дочки не успеют, и слава богу. Дадут помереть спокойно. Правильно, Пашут? Никого не осталось, кто звал его Пашутом. С легкой руки директора приклеилось, еще в институте.

Опять вернулось тревожное чувство, что времени кот наплакал и надо все успеть. Только вот успевать ему особо нечего. Дочки взрослые, денег с запасом, бумаги в порядке, у брата, прощание – пустая болтовня, собороваться вообще смешно. Он всегда предпочитал общаться напрямую с первыми лицами, так что и с Богом разберется сам, когда на прием попадет. Вроде полагается думать о чем-то важном в эти часы, то ли итоги подводить, то ли готовиться к неизбежному. Но и это не про него – он терпеть не может гонять мозги вхолостую. Итоги пусть другие подводят, если им нужно. Готовиться без толку, когда не знаешь к чему.

Который сейчас час? В реанимации окон нет, и как понять – уже ночь или еще только вечер? Внезапно он слышит свой голос, как бы со стороны. Он говорит Маше, своей покойной жене: скоро увидимся. Он впервые общается с ней с того самого дня, когда в последний раз видел живой, с ее непередаваемым выражением смешной серьезности на лице.

Маша, шепчет он. С дочками не так все вышло. Скоро мы увидимся, я все тебе расскажу, и ты меня за все простишь. А если нет – ну что ж, не привыкать.

* * *

Московский снег вылетает из темных небес косыми пунктирами, над крышами Хамовников ветер ломает эти идеальные линии, вышибает снежинки в углах и пересечениях сероватой кристаллической решетки. Потом, спускаясь вдоль коричневых и светло-желтых фасадов, снег превращается в сплошной бедлам – завихрения, метания из стороны в сторону, стук полыньи об заиндевевшие окна, горящие навязчивым утром в медвежьей тьме декабря. И наконец внизу сверкающие квадратные ножи звенящих лопат собирают его, как пыль уставших комет, и ссыпают в аккуратные могильные холмики у подъездных дорожек.

Маленькие дети не любят одеваться, даже девочки, даже твоя старшая сестра. Особенно зимой. Павлу Ивановичу нужно сначала закинуть Алису в ее спецшколу, потом тебя в обычную и успеть в НИИ неврологии на Волоколамке к началу рабочего дня. Но Алиса, хоть и маленькая, успела посмотреть на термометр – в столице при минус тридцати дети могут в школу не ходить – и доложилась родителям.

Мария Николаевна уверена, что показания пузатого термометра за окном не в вашу пользу. Но Павел Иванович, естественно, голосует за минус тридцать. И ты, довольная тем, что можно не одеваться, – поймав интонацию отца раньше, чем смысл его слов, и выражение лица матери раньше ее слов, – бегаешь по квартире и кричишь: ура, ура! Ты дергаешь старшую сестру за руку, чтобы она разделила с тобой морозное веселье школьной отмены, но она лишь морщит нос и гордо шагает к роялю.

* * *

Когда его зашел проведать тот самый ингуш, молодой врач решил, что старик спит и говорит во сне. Ну, или бредит. Он пытался уяснить слова пациента, но сперва у него ничего не выходило.

На самом деле Павел Иванович рассказывал вам (не успевшим приехать) историю, приключившуюся с его братом.

– От Читы километров… Конторские нагрянули… Давно, в застойные времена… Маленькая деревушка. В серьезном составе – пара майоров из Второго и группа из Реагирования. Давно, давно. Деревушка называлась… В серьезном составе, да. Среди болот, осенью вообще по земле никак. От Читы километров… В застойные времена еще…

Дроздов перевел дыхание, бросил пустой взгляд на врача, не замечая его, потом продолжил:

– Конторские нагрянули… Брат рассказывал. Давно еще… От Читы километров…

Павел Иванович умолк. Врач на автомате взял его запястье, засек по часам, чтобы пульс померить. Его в институте учили перепроверять приборы.

Потом врач мягко поинтересовался:

– А дальше? Зачем они туда приехали?

– Дальше… ну да, в таком серьезном составе… За вашим дядей.

– Чьим дядей? – удивился врач. Он же не знал, кому ваш отец все это рассказывает.

А Павел Иванович не понимал, что его дочерей в палате нет. И вспоминал, глядя сквозь врача:

– Да, за вашим дядей. В серьезном составе. Но не только за дядей, еще за его связной. Японочкой. Давно, давно… Говорил, красивая была. Второе от источника получило… В застойные времена. В серьезном составе нагрянули…

Врач-ингуш рассеянно улыбнулся, чтобы скрыть свой интерес. Он был в курсе, кто такой Дроздов Павел Иванович. И вот знаменитый невролог травит шпионские байки – любопытно. Плюс к этому, судя по деталям, – не фантазирует.

– Так что там со связной было?

– Красивая была. Дядя ваш с ней в этой деревушке встречался. Иногда они… В таких случаях японочка снимала комнату у местного столяра. Старый, из настоящих мастеров. И вот конторские заявляются… От Читы километров… Два майора из Второго… Брата моего нет, ушел. Никто не видел – когда, куда. А связная на месте, у столяра. Обед готовит. Брат от него потом и узнал, как дело было.

Павел Иванович почувствовал озноб, но озноб практически сразу прекратился. Врач ничего не заметил. И Дроздов продолжил:

– Ну, они заходят, культурно всё… Хотя в деревне уже разошлось – конторские, шпионов ищут. И они к ней с допросом. А она им в ответ – нашли его? Те отвечают – найдем. Главное – тебя, дорогуша, нашли. Да, серьезным составом… Из Второго двое… Давно.

Павел Иванович терял нить истории. Но врачу хотелось дослушать. И он громко спросил:

– И что конторские?

Ваш отец пришел в себя и даже немного оживился:

– Да, конторские нашли ее сразу. Дядя ваш ушел, а ее – нашли. И допрашивать собираются. Говорят – главное, тебя нашли. А его, мол, потом. Столяр тот сидит в углу скромненько, вроде как не его дела. Мастерит чего-то. И вдруг поворачивается к майорам и заявляет – ошибаетесь, товарищи. Те в ответ – у нас в организации, дедушка, не ошибаются. А столяр – ну, значит, вы первыми будете. Майоры хмурятся – вы, гражданин, идите прогуляйтесь лучше. Не мешайте работе следственных органов. Столяр встает и говорит – да за ради бога. Идет к двери, оборачивается – и спрашивает: знаете, как коромысло делают? Японочка улыбается втихомолку, а конторские уже на пределе. Какое, к чертям, коромысло? Обычное – говорит столяр. Русское, дужкой. Один из майоров – ну? Столяр объясняет – только-только весна начнется, когда еще снег не сошел, режут досочку березовую, распаривают хорошо, гнут, поверх жестянку гвоздиками, ну и крючки для ведер. И, посмотреть, вроде дело немудреное, а вроде как – и чудо чудесное. Правилу важному учит, если голова на плечах имеется. Тут один из майоров тоже встает и строго уже смотрит. Столяр извиняется – простите, если что не так, товарищ майор госбезопасности. Помочь вам думал. Майор – что за правило? Умное правило – говорит столяр. И простое. Такое вот правило – два ведра нести можно, а одно ведро – нельзя. И выходит за дверь. Давно, давно. В застойные времена. Деревня называлась…

Павел Иванович рассмеялся и тут же почувствовал, как во рту пересохло. Врач налил воды в стакан, попоил старика, расправил одеяло, бросил взгляд на приборы. И мягко спросил:

– Павел Иванович, а суть-то в чем?

Дроздов с закрытыми глазами еле слышно ответил:

– Во Втором дурней тогда не держали, не знаю, как сейчас. Толку им от связной без брата не было никакого. И наоборот – от брата без связной тоже. Поэтому она и не ушла вместе с ним.

Потом с трудом поднял голову, оглянулся и тронул врача за рукав:

– А куда дочки мои делись? – Только тогда заметил, что вас в палате не было.

Ингушу стало неловко:

– Павел Иванович, они еще не доехали. Алиса Павловна мне звонила, сказала, что уже недалеко.

И тогда ваш отец произнес последние слова в своей жизни:

– Первая дочь от меня отделаться хотела, вторая дочь мне первую не простила. Вот тебе и коромысло классическое.

Через два часа Павел Иванович Дроздов умер от инфаркта. Молодой врач все-таки ошибся, доверяя приборам, – с кем не бывает?

* * *

Кандинская сидит в своем высоком доме в Ильинском, за окном зимняя хмарь. У нее мало секретов, и она жалеет, что одним из них не стала делиться с отцом. Он всегда к ней с уважением относился, с ранних лет. Надо было ответить тем же, рассказать ему то, что не знает никто, кроме Четверых. Надо было ему рассказать, что она ждет свою болезнь, свой синдром Кандинского – Клерамбо, что синдром не за горами. Что она уже пару раз, мельком, видела тень желанного безумия. Что она готова принять вызов.

Да, имело смысл с ним поделиться. Он же все-таки был ей отцом. Лучшего отца и пожелать нельзя. Но поделиться по-настоящему можно было только с тем, кто прыгнул с палубы в апреле 1877 года. С младшим ординатором Кандинским флота его высочества герцога Эдинбургского экипажа.

* * *

В больших семьях похороны оборачиваются расставанием не с мертвыми, а с живыми. Смерть собирает семью вместе – только для того, чтобы жизнь опять всех разлучила. Жизнь состоит из маленьких утрат, без похорон и могил. Бывшие сестры, бывшие братья, бывшие мужья, бывшие жены. Порой – бывшие родители и всегда, всегда – бывшие дети. Пройдет несколько дней, и все разъедутся по домам. С глубины души поднимется муть, счастливая или нет, и потом будет оседать в одиночестве – когда все разъедутся. Жутковатая иллюзия родства, которая достовернее самого родства.

Ты бы сказала – Сереж, и похороны должны быть не абы чьи, и семья должна быть семьей. Ты бы сказала – в нашем случае это одни конкретные похороны. Ты бы сказала – остальные у нас умирают без семейных сборов. Но вот удивительно – сама ты на похороны отца не поехала. Сказалась больной и сидела дома. А у меня было четкое ощущение, что ты была с нами на кладбище, и на поминках, и на его даче, где мы коптили рыбу в фольге и запекали баранью ногу в тандыре, и куча детишек бегали вокруг клумбы с редчайшими турецкими черными розами, а их матери пытались следить каждая за своим или своей, но дети сливались в одну сплошную пеструю круговерть.

* * *

Январский день сыплет неслышными хлопьями солнца, и линия электропередачи поет в унисон сугробным искрам. На отшибе, впритык к сгущенке ельника, расположился дом с башенками и черепичными скатами. Вокруг дома участок в пару гектаров за невысоким деревянным забором. Напротив леса поле, за которым виднеется шоссе. К дому есть подъезд по бетонке, вдоль кромки кустарников. Но есть и протоптанная тропа, льющаяся напрямик. По этой тропе к дому направляются мужчина постарше и женщина помладше.

Я знаком с Юркой с раннего детства. С бледного фонарного пятна перед вторым подъездом тридцать девятого по улице Академика Ильюшина. С тех сумерек, в которых топорщились заледеневшими воротниками два мальчика из благополучных семейств, ожидая положенного момента для возвращения к теплым материнским кухням. А перед нами чернел пугающий двор с его обитателями. Голодные шакалы, мордатые грифы, коварные медведи. Иногда эта гниющая живность подходила близко к тусклому кругу света у подъезда и разевала пасть на наши шапки с помпонами. И мы молча прижимались к входной двери.

Дети по-разному оправдывают ожидания. Одни – по родительскому плану, другие – по Божьему. Юрка из первых.

Теперь он сам похож на упитанного гризли. Топает с юной подружкой, загребая мокрыми кроссовками снежную пыль. Лица у обоих помятые, глаза красные от недосыпа, но настроение хорошее, и они рады морозцу, от которого краснеют щеки и уши. Юрка почти уверен, что спутницу зовут Наташей. Она весело кричит:

– Даже спать расхотелось!

– Ну, это на свежем воздухе. Сейчас в тепло попадешь – и свалишься грецким орехом.

– Орехом? Почему орехом?

– Так говорят.

– Подожди!

Наташа останавливается, рыскает по карманам пуховика, находит пачку тонких сигарет и зажигалку. Закуривает и смотрит на дом, одновременно с любопытством и тревогой:

– А ее точно сейчас нет?

– Точно. Завтра только приедет.

– Ты ж рассказывал, она домоседка?

– Позвали в Барвиху Новый год десятый раз праздновать.

Юрка жмурится от яркого солнечного света. И тут же проваливается в сон – то есть в прошлую ночь. В оранжевые звезды апероля, в жаркие объятия незнакомцев, в чьи-то одинокие лодыжки перед стойкой диджея, в чьи-то хищные очкастые монологи, в чей-то хрустальный смех, за которым невозможно разглядеть ничего, кроме расширенных зрачков. Бармены напоминают лошадей в мыле, в туалете бледное пятно от лампочки, точь-в-точь как перед подъездом на Академика Ильюшина. Вот он вышел покурить, и на холоде даже безмолвный кивок тонет в сизом паре. А огню в груди тесно от пуговиц, и нужно все расстегнуть, очистить себя, как луковицу, под слепым взглядом далекого маяка.

Он видит, как в тумане реального начинают проступать линии, профили, колонны, фронтоны, арки, ступени, ниши. И в главной нише, за спинами лошадей с татуированными крыльями, выбивающих копытами конфетти чеков, сигналами морзянки сверкает целая флотилия бутылок. Словно разноцветные переплеты в родительской библиотеке, словно хор созвездий и галактик. Словно бесконечные запасы людских историй – по цене бокала. Одна из них выпускает нежные щупальца и меняет свой цвет на его цвет, как ласковый хамелеон. И когда в следующий раз он решит крикнуть слова из песни – он крикнет их ее голосом.

Наташа будит его, пытаясь обойти, – но тропинка слишком узкая. Они продолжают путь. Наташа дымит сигаретой и семенит вслед за ним. Она оглядывается:

– Все равно неудобно как-то.

Юрка усмехается в ответ:

– Не волнуйся. Одна из немногих привилегий единственного друга – иметь собственный ключ.

– У тебя свой ключ?

– Конечно. А ты думала, мы через окно влезем?

– Я думала, типа под ковриком оставила.

Юрка смеется:

– Вряд ли. Ты на забор не смотри, что хлипкий, – хоть охраны и нет, но камеры везде.

Они входят в открытую калитку, идут к главному входу с крыльцом, поднимаются. Юра открывает два замка, оборачивается и не сразу узнает Наташу – странно падает свет, рот распахнут от восхищения. И кажется, что ее волосы стали светлее, шея тоньше, а голос похож на его голос.

– Красивый дом!

– Спасибо!

– За что спасибо?

– За похвалу! Я же его спроектировал.

– Да ты что! – изумляется Наташа. – То есть ты на самом деле архитектор?

* * *

Оля, мое незаслуженное счастье и моя незаслуженная беда! Мое укрытие от пустоты и одиночества.

Люди, занимающиеся законными убийствами, делятся на три категории. Психопаты, которым достаточно насилия, – до тех пор, пока ими не овладеет скука и не потребуется больше насилия. Солдаты, ставшие солдатами, чтобы поскорее закончить поиски себя и своего места в жизни. И профессионалы, занимающиеся нелюбимой работой и мечтающие о любимой женщине. Я – из последних.

Завоевать тебя казалось немыслимо, проще было застрелить. Оставалось надеяться, что ты решишь меня достойным завоевания. Или, еще лучше, просто возьмешь к себе, без драм, стратегий и хитрости.

Но подтвердилось очередное жизненное правило – будущее может быть любым, кроме тех вариантов, на которые закладываешься. И ты влюбилась в меня раньше, чем я отважился влюбиться в тебя.

Одним осенним утром мы приехали из клуба ко мне домой. Не успел я налить нам выпить, как позвонили из Реагирования, и мне дали сорок минут добраться до базы в Жуковском. Пока я переодевал штаны и вытаскивал всегда собранный рюкзак из потайного ящика на кухне, ты молча наблюдала за мной из гостиной. Но стоило мне начать обуваться, как ты кинулась мне на шею и стала выпаливать слова со скоростью пулемета. Слова были горячие, словно гильзы, и рикошетили о стены прихожей. И каждое из них попало в меня. Я выходил за дверь, разорванный ими на куски, и одному Богу известно, как я умудрился попасть в нужный ангар, из которого уже выкатывался «крокодил» со звездами на борту.

Вернувшись к тому же ангару через неделю, я увидел синий SL и тебя, сидящую на капоте в черных очках и джинсовой куртке. Я ужасно обрадовался и строго поинтересовался:

– Кто тебя сюда пустил?

Ты усмехнулась и, не доставая удостоверения, ответила:

– Дядя.

* * *

Внутри дома Кандинской очень условная прихожая, за которой огромная гостиная с камином, большим диваном, проекторным экраном на выбеленной стене и узкими французскими окнами. На окнах практически полностью опущены шторки, так что в гостиной темно. Юрий включает свет – флуоресцентные лампы в нишах под потолком заливают пространство мягким неярким сиянием.

Наташа разувается, делает пару шагов вперед и видит, что на экране без звука крутится черно-белый фильм. Она хмыкает и удивленно смотрит на Юрия. Тот улыбается в ответ:

– Ага. Представь себе – пустой дом, день, никого нет. И на экране крутится немое кино. Ни для кого, понимаешь? Классика. Узнаю любимую подругу.

Наташа передергивает плечами в своей дубленке:

– Жутковатенько.

Юрий успокаивающе машет рукой:

– Падение дома Ашеров. Раздевайся, сейчас выключу.

Он проходит к стеклянному столику у дивана, берет пульт, выключает проектор. Наташа тем временем осматривается и снимает шарфик и шапку.

– Богато.

* * *

Большинство командиров групп отдела Реагирования всячески противятся повышению по службе. Убийцы равнодушны к карьерному росту, зато перспектива кабинетной работы их нешуточно пугает.

Меня же бумажная работа полностью устраивала. Конечно, я не мог сам просить о таком продвижении (в «колясочники» на конторском жаргоне), но ждал, когда начальство примет решение – по выслуге лет, – и знал, что ждать осталось недолго.

Ты вышла за меня, мы продали мою квартиру и жили за городом, в Раздорах. Все было замечательно, и каждый умел не надоедать другому. Разве что очередная командировка неожиданно впилась в сердце назойливым предвестьем чего-то плохого. Хорошо, что мы в Реагировании настолько же не склонны к длительной рефлексии, насколько склонны к суевериям. Умеем быстро выкидывать из головы всякую херню.

Сама же командировка выглядела совершенно обычной, да и, по сути, таковой являлась.

* * *

Козырь прилепляет ленты к дверям. Парни вжались в стены на лестнице. За Козырем занимает всю площадку Худи. Я негромко говорю – работаем. Заряды делают свое дело, дверь влетает внутрь квартиры, валит пыль. Врываемся по одному, шарим фонарями: в коридоре никого, в гостиной никого, в кухне никого. В ванной открыто окно, мы с Хитом осторожно смотрим, не высовывая голов. Хит первым замечает объект и кричит – она уходит по карнизу! Она? Какая она? Должен быть он – или он и еще один он. Не она.

Хит вылезает в окно первым, я за ним, предварительно обернувшись и пролаяв приказания группе. Маленькая фигурка тем временем добирается до пожарной лестницы и карабкается наверх. Она что-то несет, что-то придерживает левой рукой у груди.

На крыше к нам присоединяется Худи – он удивительно проворен для своих габаритов. У него в руках ПП-2000, и он бросает взгляд на меня, своего командира. Но Хит кричит – беру, беру – и прицеливается из «глока». Я понимаю, что Хит хочет обезвредить объект не убивая, и киваю. Секунды три, и хлопок выстрела эхом прыгает между крыш, перегородок, труб и технических входов. Она, кто бы она ни была, исчезает за коньком мансардного окошка на дальней стороне крыши. Худи говорит – вроде уложил, нет? Хит молча пускается в перебежки, я следую за ним. Из-за края скворечника мансарды высовывается босая нога. Хит добегает до угла, останавливается на секунду, вдыхает и резко поворачивается. И я вижу, как он сперва застывает, а потом опускает руку с пистолетом. Сзади подбегает Худи.

Рация выплевывает короткие сообщения, я в ответ велю оставаться на местах. Хит уже пыхтит сигаретой, а Худи не может оторвать глаз от трупа.

Это в итоге никакая не она, это он. Пухлый, с растрепанными волосами по плечи, с огромными ресницами и пушком над верхней губой. От силы лет семнадцать-восемнадцать. В красно-синем шарфике «Барселоны». Под левой рукой – сверток из одеяльца, из которого видна крохотная розовая макушка. Мне кажется, что сейчас включат звук – и раздастся крик, плач, визг младенца. Но звук давно включен, а из свертка ничего не доносится. Я говорю – Худи, глянь. И жду, жду, как будто мир поставили на паузу, как будто мир завис.

А потом – Худи уже держит сверток перед глазами и смеется. Смеется и говорит – заснул, спит!

Спустя пару часов группа на вертушке пересекает невидимую сверху границу. Меня страшно клонит спать. Странно – обычно наоборот. Проваливаюсь на мгновение, выныриваю, потом опять проваливаюсь.

Но один назойливый сон успевает присниться. В этом сне ты меня будишь – одетая в белоснежное платье – и кричишь – вставай, мы проспали, отец с меня шкуру спустит! Я бормочу – куда опоздали? И ты смеешься – на твою вторую свадьбу!

Я хватаю тебя за плечи, встряхиваю, и шепчу – Олечка, милая моя, любимая, твой отец умер. А мы с тобой – муж и жена. И ты как-то обмякаешь, но потом вырываешься из моих рук и злишься – но мы-то живые, и свадьбу никто не отменял! Чья свадьба, милая? Моей сестры. Алисы? Нет, другой. Которой у меня нет.

* * *

Юрка и Наташа устроились на толстом покрывале у камина, в котором теперь громко трещат горящие дрова. В руках у каждого по бокалу с чем-то рубиновым, и оба раздеты до трусов. У светлокожей Наташи аккуратные груди с маленькими темными сосками. Оба курят. Она волнуется:

– Уверен, что курить в доме можно? А где она приемы ведет?

– Здесь же.

– Здесь?

– Ну, не прямо здесь. В левом крыле есть оборудованный кабинет с отдельным входом. Звуконепроницаемый. И бассейн, кстати, есть.

– Круто. Поверить не могу, что я в доме самой Кандинской.

Юрка ухмыляется в ответ:

– А я вот поверить не могу, что даже ты в курсе, кто она такая…

– Что значит – даже я? – возмущается Наташа. – Обидеть хотите, мужчина?

Он умело виноватится:

– Я не то имел в виду. Она, конечно, известна. Просто она же не рок-звезда какая-нибудь. Люди ее профессии не так популярны.

– Представь себе, именно так. Мне про нее кто только не рассказывал. И вы с ней прямо друзья-друзья?

– С пятого класса.

– И у вас роман был в пятом классе?

– Не было романа. Ни в пятом, ни в десятом.

Наташа натягивает на себя пледик и важно сообщает:

– Я знаю, мальчики с девочками могут дружить, я не глупая. Редко, конечно. Но могут. А то все, знаешь, говорят…

– Правильно все говорят, – улыбается Юра. – Я в нее был влюблен с того самого пятого класса.

– А она?

– А она просто со мной дружила.

* * *

Интересно – я, командир отряда из Реагирования, покорился лотерее судьбы и в итоге женился на тебе. А Юрка, архитектор, верил исключительно в свою любовь – и женился на ком придется в ожидании руки Алисы.

Юрка по характеру был Карениной, а я даже на Вронского не тянул.

* * *

Он подкидывает поленья в камин. Берет бутылку, доливает обоим в стакан. За высокими окнами тем временем самая настоящая пурга.

Наташа спрашивает:

– И ты к ней на приемы ходишь? Или друзьям не положено?

– Не положено.

Наташу пробирает смех:

– А я – не друг! Я друг друга. Можно меня проанализировать? Со скидкой?

И вдруг из коридора слышен голос Алисы:

– Скидка обсуждается. Для Юриных друзей – ничего невозможного.

Гости вздрагивают и оборачиваются на голос. Кандинская, смеясь, стягивает сапоги в прихожей и отряхивает пальто. Потом весело объясняет Юрке:

– Привет, извини, что раньше нарисовалась. Но мысль о том, чтобы ночевать у них, была невыносима. Видел бы ты этот антиквариатный заповедник.

Не меняя тона, она спрашивает Наташу:

– Вас как звать?

– Наташа, – завороженно отвечает Наташа.

– Вам же лучше конкретику, верно? Без словоблудия?

– Конечно!

– Купите очки без диоптрий в коричневой оправе, желательно круглые. Оставьте только одно кольцо, то, что с рубином, на безымянном левой руки. Ни браслетов, ни ожерелий, ни крупных серег. Вообще ничего другого, даже часиков. Только это кольцо. Старайтесь не говорить, когда есть возможность этого избежать. Кажется просто, но на самом деле требует некоторой практики. И последнее – никогда, никогда не трогайте пальцами уши.

Наташа ойкает:

– Мне надо записать. А то забуду! И это все?