Квартет Кандинской

– Вы удивитесь эффекту. Поверьте. И я ни копейки с вас не возьму, Наташ, вы ведь друг Юры.

Наташе ужасно неудобно, она кидается одеваться, разливает стакан, бросается вытирать вино, роняет пледик, спотыкается о Юркины ноги, чертыхается, краснеет, умоляюще смотрит на Алису:

– Господи, простите меня, я просто, ну, мы просто, ну, Юра сказал, что вас не будет! А мы вломились. Извините!

Алиса, вытирая голову первым попавшимся покрывалом с диванчика, успокаивает гостью:

– Что вы! Это мне нужно извиняться! Приперлась на ночь глядя, а обещала утром!

Юра, трясясь от сдерживаемого хохота, заявляет:

– Ну и как тебе верить после этого?

* * *

Наташа давно спит в одной из гостевых спален. Алиса разрешила Юре остаться в трусах, а сама переоделась в халат. Оставшись вдвоем, друзья общаются на пониженных тонах, как будто их кто-то подслушивает.

– А как же два брака?

– Один, – уточняет Юрка. – Один брак. Первый раз – просто сожительство.

– Тебе прямо важно, что вот с пятого класса – и на всю жизнь?

– Мне важно, что я тебя люблю. Остальное – неважно. Но если тебе важно – анализируй на здоровье. Я не против.

– Было бы что анализировать, – фыркает Кандинская.

– А ты?

– Что – я?

– Ты кого-то любила? Со времен пятого класса?

– То есть после того, как предположительно любила тебя?

– Ага.

Юрка замечает, что Алиса морщит нос – явный признак раздражения. Но ему все равно, он хочет этого разговора, хочет, чтобы разговор шел и шел. Хоть всю ночь. Алиса это понимает – она не понимает, что тут уместно ответить. В итоге она произносит:

– Не знаю. Я и тебя в пятом классе вряд ли любила.

Юрка кивает:

– Я знал, что ты так ответишь. Поэтому и любил все это время за двоих – за меня и за тебя.

– Видимо, с меня причитается?

– Абсолютно нет. Главное, чтобы ты на меня за это не злилась. Как у Толстого…

– В смысле?

– Ну, у Толстого где-то было – мол, люди любят нас не за то добро, что мы им сделали, а за то добро, что они нам сделали.

Дрова в камине то ли разгораются, то ли догорают. Что он несет? Какое такое добро он ей сделал? Юрка вдруг вспоминает, что он в трусах, и чувствует растерянность. Вместо несущих конструкций мира, гармонии линий, квадратов, сфер, пьянящей ясности невидимой симметрии, заливавшей светом вчерашнюю ночь, его глаза начинают чесаться и слезиться от мелькающих адских чертежей, в которых нет ни малейшего смысла, и сквозь этот прыгающий бред проступает идиотская ухмылка шизофреника с огромным белым карандашом за волосатым ухом. Он словно потерял один разговор и вслушивается в другой – с самим собой. И тоскливо думает, как он пойдет спать под одним одеялом с Наташей в доме своей возлюбленной. Зачем он притащил сюда эту ночную хамелеоншу?

Алиса с интересом наблюдает за тем, как он судорожно натягивает штаны и борется с ширинкой. Он слышит ее четкий голос:

– Цитата из Лоренса Стерна, хотя засунута в «Войну и мир». Ты мой начитанный, умный, близкий и родной, верный во все времена, в меру порочный и по-своему обаятельный, знающий меня вдоль и поперек любимый друг. Которого не устраивает быть моим другом. Хотя он прекрасно знает, что других друзей у меня нет.

Юрка справился со штанами, но возникает новая напасть – его начинает слегка знобить, и его злит, что Кандинская, скорее всего, заметит.

– Почему мне кажется, что я уже все это слышал раньше? Улыбайся, сколько тебе влезет. И когда тебе надоест строить из себя умную? Я же и так знаю, и все знают, насколько ты умная.

Алиса продолжает улыбаться:

– Ты прав, работаю с этим, но пока безуспешно. Наверное, после Нобелевской само собой пройдет.

В доме явно перетоплено. Зевая и потея, Юрка пытается вспомнить, что еще хотел спросить, и в итоге вспоминает:

– А как поживают твои Четверо?

* * *

Солнце поднялось и палило нещадно. Волны бурлили фонтанчиками турецких пуль и снарядов. Миноноски уже находились в спасительной тени невозмутимого корабля. И тут прозвучало – человек за бортом!

Младшего ординатора Кандинского втащили на шлюпку, пару раз надавили на грудь и перевернули лицом вниз. Он закашлялся и начал выплевывать соленую воду. Его успокаивали два матроса, а он все пытался сообщить им что-то очень важное, но у него не получалось. Наконец один из его спасителей наклонился над ним и мягко произнес:

– Не извольте беспокоиться, господин доктор! Отдышитесь маленько, потом скажете.

Но Кандинский почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. И, собравшись с силами, просипел:

– Четыре человека еще… четыре человека со мной тонули…

Матросы переглянулись и решили, что доктор бредит.

* * *

Клеменс – его Алиса придумала первым, еще когда училась в ЦМШ по классу фортепиано. Она принесла в класс пластинку Гульда, и худощавый пижон препод заявил, что Гульд просто не умеет играть, а Ленка Кузина – она ему строила глазки два года подряд – визгливо захохотала, будто он сказал что-то ужасно смешное. Алиса тогда возразила – есть люди, умеющие играть, и есть люди, которые играют. Большая разница. Короче, вечный спор о виртуозах и гениях.

Клеменс, чем-то похожий на Бена Газзару и Юрия Богатырева одновременно, и с голосом раннего Коэна, бороздил просторы космоса в стареньком звездолете с командным пунктом в форме рояля. Всегда на связи – поскольку там, где он, не бывает времени суток или зон вне доступа. Всегда на ее стороне, потому что – против мелочности, пошлости, глупости и лживости. Всегда с дружеским участием и без дружеских советов. Клеменс-то знает, где находится великий Гульд, а где – закомплексованное ничтожество препод, упивающееся единственной властью, которую он выторговал у судьбы, – властью унижать своих учеников.

– Ну что ты смеешься, Алиса?

– Прости, Клеменс! Разве это не смешно – вечно расстроенный рояль, управляющий космическим кораблем?

– Расстроена только пара квинт в нижнем регистре. Хотя и вечно, но тут у меня, мой хороший, все – «вечно»…

– Значит, у тебя всегда носовой крен на несколько градусов?

– Для меня это не проблема. Вероятность ДТП тут нулевая. То ли дело у тебя – разве ты не встречаешь все время расстроенных людей?

– Каждый день! То расстроенных, то недостроенных, а иногда такие попадаются, будто их вообще никогда не настраивали. Клеменс?

– Да?

– Ты обещал написать мне сонатину.

– Я и написал. Не хочу показывать, пока не готово, понимаешь?

– Ну хоть пару тактов напой!

– Так нельзя, надо все доделать, иначе впечатление не то будет, понимаешь?

– Клеменс, хватит ломаться!

– Узнаю голос большой начальницы. Хорошо, слушай…

И Клеменс напевает что-то удивительное, что обычно придумаешь во сне, а наутро не вспомнишь. Хотя, собственно, во сне все и происходит.

Откуда ты в 15 лет вычитала про осознанные сновидения? В какой пыльной брошюре в темном углу Ленинской библиотеки? Недавно ты пыталась отыскать этот загадочный, как и все артефакты, первоисточник, задействовала связи в архивах и на кафедре – и все без малейшего толку. Испарилась та брошюра, истлела, растаяла – может, оно и к лучшему.

Суть заключалась в том, чтобы научиться «просыпаться» внутри сна, и тогда ты еще не тюремщик, но уже и не пленник. И можешь в одну прекрасную ночь познакомиться с Клеменсом. А то, что ты его сама придумала, – так разве не всех друзей мы себе «придумываем»? С настоящими никому дружить и в голову не придет.

– Клеменс, почему все девочки в классе в кого-то влюбляются как подорванные, а я – нет?

– А ты хочешь?

– Чего?

– Влюбляться как подорванная?

– Ну, попробовать хотя бы. Интересно же.

– Может, пока не в кого?

– Скажешь тоже. А им всем – есть в кого? Общий уровень противоположного пола в школе оставляет, мягко говоря, желать лучшего. Ну что ты смеешься?

– Алиса, я смеюсь над ними, не над тобой. И откуда тебе, кстати, знать, что они влюбляются по-настоящему?

– Что значит – по-настоящему? Как в книжках?

– Да, как в книжках. Или как в музыке.

– Ты прав, вряд ли у них по-настоящему.

– Ну вот видишь. А в тебя, Алиса, кто-нибудь влюблен?

– Кроме тебя?

– А-ха-ха-ха-ха-ха! Да, кроме меня.

– Есть тут один долговязый на подозрении. Ты же знаешь, Клеменс, им всем смелости не хватает в этом возрасте.

– Скорее всего. Хорошо, я никогда в их возрасте не был и не буду.

Еще одна ночь проходит. Четыре стадии медленного сна и пятая фаза быстрого сна. Тета-волны, сигма-ритм, дельта-сон, и наконец минут пятнадцать чудесных, сочных бета-волн. И опять сначала. А потом – будильник, тапочки, ночнушка, зеркало, зубная щетка, душ, зеркало, завтрак, лифчик, помада, зеркало, сапожки, ключи, зеркало, и открывается дверь. И захлопывается дверь. До следующего раза, Клеменс!

* * *

Как в таких случаях любит говорить Джен – «это настоящая, лютая хуйня!». Классика жанра – Алиса оказалась последней сукой, потому что отбила бойфренда у лучшей подруги у нее за спиной и переспала с ним! То есть это не классика, это дурацкое клише, а классика заключается в том, что: а) Алиса никого не отбивала, б) ни с кем не переспала, в) у нее нет и не было «лучшей подруги» и г) а у подруги нет и не было бойфренда (по крайней мере, этого конкретного бойфренда). Плюс у Алисы серьезные сомнения в том, что его вообще уместно было так называть – она с раннего возраста с удивительной легкостью определяла сексуальную ориентацию человека и редко ошибалась.

– Джен, объясни мне, ну что со мной не так? Весь этот мушиный рой теперь шепчется о моем высосанном из ее кривого пальца с обкусанным ногтем вероломстве.

– Ты, подруга, жалей ее побольше. Ты чё – княжна Марья, блядь? Мне вот одного жаль – тебе реально нужно было его выебать.

– Да я не о том. Почему именно меня на роль вражины?

– А кого еще, Алисок? В наличии имеются: страхолюдина, лесбоящер, имбецилка, мажорка и жополизка. Никого не забыла? Ах да, еще красавица с мозгами, то есть ты. Можно было бы, конечно, к мажорке приревновать – но стремак, недолго и пиздюлечков огрести.

– Но вот она же и правда переживает, я ей пыталась сказать, что ничего не было, – так она меня и слушать не стала.

– И не станет. Алиса, дай убогой хоть раз в жизни почувствовать себя значимой. Сама Кандинская у нее, серятины кисельной, мужика увела! Это ж, блядь, достижение!

По-деревенски хитрая и по-городскому наблатыканная, Джен появилась второй из твоих Четверых. Кандинская была то ли на первом, то ли на втором курсе и слишком часто испытывала сентиментальную неприязнь к собственной персоне. Нужно было научиться самой утирать себе сопли, желательно еще до того, как они появлялись. И тут, бродя по одному из своих хорошо изученных снов – пустой пляж на Рижском взморье, закрытое летнее кафе, пластиковые лежаки без матрасов, колыхающиеся на ветре флажки, пляшущие на волнах буйки, пикирующие чайки и бледное полуденное солнце, – Алиса вызвала к жизни Джен, рыжуху с высокими скулами и ненатурально изумрудными глазами («линзы, подруга, хули!»). В «пляжном» сне по неписаному правилу Алисиного внутреннего демиурга не полагалось никого двуногого, только кошки да чайки. Для Джен решено было сделать исключение, и с тех пор она то сидела на лежаке, вытряхивая песок из пальцев ног, то носилась вдоль кромки залива, то садилась сзади и крепко обнимала Алису за плечи.

– Джен, у меня никогда не будет подруг?

– На хер они тебе сдались? Меня мало?

– Я нормальный человек, мне нужен «близкий круг» и все далее по списку.

– Кандинская, ты кто угодно, но не «нормальный». Хочешь быть нормальной – хватит научной суходрочки, закинься марочкой и топай в клуб. Не успеешь оглянуться, как все проебешь (и переебешь) и будешь, в натуре, нормальнее не бывает.

– Вот черно-белого не надо, а? Что за пургу ты несешь! Как будто нельзя заниматься наукой и иметь подруг.

– Можно, Алисок. Только где ты этих подруг найти думаешь? В институте – банка с паучихами. Одноклассниц своих ты как звать забыла и правильно сделала. Так где тогда? Ко мне на родину в академ поедешь траву косить?

– А кстати, Джен, где твоя родина?

– В ебенях, Алисок. В ебенях.

И действительно – на что ей сдались подруги, которых еще непонятно где взять – не назначать же действующих персонажей? У нее есть подруга хоть куда, и зовут ее Джен, и никто лучше ее (то есть себя самой) не наорет, когда нужно, не рассмешит, когда нужно, не придаст сил и ярости – ровно тех сил и той ярости, которые порою необходимы. На этом балтийском пляже вечно будет дуть ветер, никогда не откроется летнее кафе, и чайки, с их резкими криками и злющими глазками, не превратятся в ласковых дельфинов. Джен тоже не подобреет, но мало на кого можно так положиться, как на Джен. Она всегда будет за Алису.

– Что нового, шизофреничка с отличием? Что дальше?

– Сама такая, Джен.

– Ясен пень, такая. Какой мне еще быть, Кандинская? Так чего – никто еще не мерещится по углам? И главное – меня всегда вставляла темка – голоса с Марса на внутреннюю антенну, не?

– Ага. Прямо вот сейчас и передают.

– Ух ты! Что сообщают?

– Говорят, начнут эксперименты над человеческой расой с рыжих самок.

– Вау! Так и перевозбудиться недолго.

Очередная ночь подходит к концу. Медленный сон – быстрый сон. Четыре-пять свиданий в БДГ-фазе. Трудится нейронный переключатель в продолговатом мозге. Гипотеза активации-синтеза. А потом – будильник. И новый день, полный молодой, сильной и одинокой целеустремленности.

* * *

Иногда Алисе казалось, что Четверо были у нее всегда, с самого детства, – оставалось лишь с ними перезнакомиться. А иногда казалось, что Четверых никогда не было – а была только она, Вита. Тихий голос, рожденный летними сумерками, красота вне плоти и вне возраста. Граница яви и сна, покоя и тревоги. И блистательная Кандинская, не нуждающаяся ни в ком и ни в чем, ни от кого не зависящая и никому, кроме себя, ничем не обязанная, не мыслила своего существования без этой интимной тени. Не представляла Вселенной, в которой может не быть Виты. Плюс к этому Вита была старше Вселенной.

– Вита, ты такая тихоня, что на конкурсе тихонь займешь второе место, потому что тихоня!

– Ну и что? Я же знаю, ты всегда займешь место и для меня, Алиса.

– Кого Нарцисс увидел в реке?

– Видимо, меня?

– А-ха-ха-ха-ха! Вот вам и тихоня!

– Ну не мог же он в самом деле в себя влюбиться…

Зимой, на конференции где-то под Лондоном, Алиса возвращалась затемно в свой отель и сломала каблук, подвернув ногу. Конечно, она выпила, да что уж там – крепко напилась. Трудно отказать лысым женатым психиатрам в радости пропустить с мисс Кандинской на баре пару стаканчиков, блеснуть остроумием и эрудицией в присутствии красивой молодой женщины. Еще труднее не оказаться с кем-то из них потом в такси и отважиться на пешую прогулку. Ну, сломала каблук – горе не беда, даже с ногой ничего серьезного не произошло. С чем или с кем в Алисином прошлом этот чертов каблук оказался связан невидимой и очень длинной веревкой? В общем, она взяла и расплакалась – большая редкость в ее случае. Но практически мгновенно успокоилась и поковыляла в свой номер – как будто ангел шепнул в ухо: иди спать, все будет хорошо, не плачь. Алиса задернула шторы, через которые просвечивал неон вывески, стащила с себя юбку, трусы и блузку, но рубашку по какой-то причине снимать не стала. Отрубилась – и познакомилась с Витой.

– Кто здесь? Я боюсь самого факта, что мне может быть страшно.

– Я помню историю про каблук, Алиса. Это были бабушкины туфли, и в тот раз, ты, между прочим, упала…

– Как тебя зовут?

– Вита.

– А я ничего не помню, Вита. В чем там было дело с каблуком?

– Разве это так важно? Разреши мне помнить за тебя, а ты будешь за меня плакать.

– Вита, почему я боюсь бояться?

– Алиса, ты боишься потерять меня – потерять свою тень. От такого всем не по себе – как сохранить нечто, если даже нельзя проверить, имелось ли оно у тебя?

– Тебя еле слышно, Вита. И плохо видно. Мне точно не следует морочиться из-за каблука?

Тихий смешок.

– Из-за бабушкиных туфель? Точно не стоит.

Да, в случае с Витой шастанье по снам – пустой номер. Вита может в них находиться, а может и нет. Чаще всего – нет. Для связи с ней Алиса разработала систему сигналов – на манер шпионских романов, где агент задергивает штору в определенное время, проходящий мимо курьер поднимает воротник повыше и делает вид, что торопится по своим делам, а на следующий день агент идет гулять в парк, садится на третью от входа скамейку и ждет, пока к нему не подсядет, например, мамаша с коляской, и они говорят друг с другом, глядя в разные стороны. В реальности Алиса использовала двухступенчатый самогипноз – менее драматично, но эффективно. Вита действительно чем-то напоминала идеального шпиона – умением появляться и исчезать. А еще, когда ее удавалось хорошо разглядеть, изумляла своей запредельной красотой. И на ее затылке играли оттенками сложные миниатюрные татуировки.

Во время осеннего курса ее лекций в Чикагском университете Алиса узнала, что Павел Иванович серьезно болен. И практически сразу у нее вылезла экзема на запястьях и шее.

Со стороны люди никогда не понимали, когда у Алисы трудности, а когда все в порядке. Но она-то сама знала, что к чему. Это вполне тянуло на трудности, и Алиса захотела встретиться с Витой.

– Ты представить себе не можешь, что это такое! Мазать бесполезно, таблетки – тоже бесполезно, даже гипноз – бесполезно. Вчера расчесала под левым ухом до крови, сегодня, кажется, до пальцев ног добралось.

– Бедная ты моя. Мне очень жаль твоего отца, это так несправедливо.

– Вита, я тебе про экзему, ты мне про отца. Отца рано хоронить. Я договорилась, его положат в Красногорске к хорошему врачу.

– Но ты же переживаешь?

– Как говорили в одном фильме – а это поможет? От моих переживаний толку мало. Кроме этой ебучей экземы.

– Тебе надо отдохнуть, Алис. Возьми неделю, поезжай в горы.

– Не могу. Никак не могу. Сейчас – нет.

– Делай йогу.

– Делаю. Вита… у меня странный вопрос. А ты знала моего прапрадеда? Виктора Хрисанфовича?

– Да, конечно. Ты мне, наверное, не поверишь, но я разговаривала с ним в последние часы, когда он отравил себя опиумом.

– Не поверю, конечно. Такое уже из разряда мистики. Трансгенерационный перенос – это, конечно, чудесно, но давай не перегибать палку.

– Ты сама меня спросила. Ты хочешь знать, похожа ли ты на него? В чем-то да, в чем-то нет. Алиса, ты думаешь, что уже скоро заболеешь, как он?

– Только не надо меня анализировать, Вит. Хотя… где сыскать терапевта круче собственной тени?

Тем вечером Кандинская решила сделать себе укол иммунодепрессанта. Через неделю экземы как не бывало. А пока, смазавшись бесполезными мазями, она открывает окно в июльскую духоту Чикаго, заворачивается в простыню и закрывает глаза. День закончился, еще одна долгожданная ночь. Какой она будет?

Стадии медленного сна, как густые черные волны в рапиде. Потом – быстрый сон. БДГ-фаза – дом для ее осознанных сновидений. Норадренергическая нейромодуляция. Высокие уровни ацетилхолина в гиппокампе. Может быть, получится застать Виту – хочется еще с ней немного поговорить или даже помолчать. А потом – рассвет, и солнце встает над башенками кампусов.

* * *

Эта конкретная канцелярия находилась на первом этаже здания поселковой почты в Малаховке. В детстве сестер часто закидывали на дачу к дедушке Ивану, и время от времени, по каким-то важным вопросам Совета ветеранов, они отправлялись на почту. Канцелярия состояла из стола, стула, громоздкой печатной машинки и двух телефонов. Пожилая тетенька, хозяйствовавшая в этом царстве линолеума и клейких лент для мух, давала им конфеты, а однажды сказала – вот подрастете, и возьмем вас на работу.

Спустя годы Алиса аккуратно, не упустив ни одной детали, взяла эту канцелярию, словно ураган – домик Дороти, и разместила ее в одном из своих снов. Там она и придумала Роло (или, наконец, познакомилась с ним) – и нужно сказать, очень вовремя. Начинался тот этап ее жизни, когда репутация, начиная работать на тебя по известному правилу, одновременно бередит академические душонки в диапазоне от мелких до крупных. Не сказать, чтобы Кандинская не была к этому готова. Но научная среда подразумевает затяжные позиционные сражения, и чтобы побеждать, нужен свой маленький генштаб. Она, с характерной для нее эффективностью, и организовала свой, набрав офицеров из разного уровня сторонников, покровителей и учеников со связями. А потом обрела главного советника по ту сторону яви – Роло.

– Они сказали – два месяца. Два месяца. Прошло полгода – аккредитации нет. Тебе это кажется нормальным?

– Роло, это бюрократия. Ничто и никогда не делается вовремя.

– Алиса, это бизнес. Либо люди делают, что обещали, либо кидают тебя.

– Мы не теряли время, мы подняли журнал, уже четвертый выпуск, авторы в очередь встают.

– Без аккредитации это не журнал, это кружок любителей книг. Публикации нужны там, где они засчитываются. Пойди к своему генералу на Житной, которому ты лекции организовывала. Пусть позвонит ректору.

– Отличная идея! А дальше что – к бандитам обратиться?

– Дальше будет не нужно, поверь мне.

– Что ты на меня уставился? С одеждой что-то не так?

– Алиса, ты уже не студентка, ты доктор наук, на минуточку. Ну что это за порнография с юбкой? И нечего смеяться, имидж важен…

В лице Роло она смешала молодого Кевина Спейси, пожилого Андрея Панина и вневременного еврея-бухгалтера с завода «Красная заря». Вышло на загляденье – очки, озабоченность, одышка, осторожность. Чего Алиса не могла (вернее, еще как могла, но не хотела) предвидеть – это легких признаков паранойи, пессимизма и подозрительности. С другой стороны, готовясь к синдрому Кандинского – Клерамбо, полезно тренироваться на «кошечках» – кто знает, возможно, и это была часть плана.

– О чем ты задумался, Роло?

– О секретарше декана.

– Та блондиночка с парализованной верхней частью черепа? Вот уж не думала, что она в твоем вкусе.

– Ее зовут Лена. Про череп ничего не могу сказать, и она не в моем вкусе, она во вкусе и во всем остальном у декана.

– И тебя это заботит?

– Декан – серьезный товарищ, не просто должность. Величина определенная. Большая семья, научная династия. И если при его попустительстве все, от уборщиц до ректора, в курсе его романчика с секретаршей, это может означать, что романчика нет.

– Как это нет?

– С секретаршей – нет. Операция прикрытия. А на самом деле романчик с кем-то другим, и я думаю, что знаю с кем.

– Да ты прям контрразведчик! Прежде чем я спрошу – с кем, можно узнать – нам-то что до этого?

– Алис, ты серьезно? Хорошо, отвечаю – крутит он, скорее всего, с Васильевой. С той самой, у которой ты увела кафедру. А теперь декан предложил тебе редактировать твою бесценную монографию. Сам предложил. Теперь понятно?

– Теперь понятно. Как будем вежливо отказывать?

– Имеются варианты…

Алиса любит Роло, как любят козырного туза в рукаве, – с ним легко и приятно разрушать коварные замыслы врагов. Конечно, для нее это игра, хотя она и понимает, что проигрывать нельзя. Но в то же время она не может себе позволить всерьез воспринимать эту академ-шушеру – иначе есть риск скатиться на их уровень. Кандинская пришла в науку не ради собачьих боев, а ради гонки на золотых колесницах. Собаками пусть занимается Роло.

– Алис, мои соболезнования по поводу отца. Юра тебе здорово помог, да?

– Да, Роло, помог.

– Он ведь только что развелся опять? Чем он вообще занимается?

– Юра? Своим архитектурным бюро.

– Ты же понимаешь, что у него на тебя планы?

– Планы на меня? Типа, как в русских романах, на богатую невесту?

– Типа, как в английских романах, Алиса. А что такого – он бегает за тобой с пятого класса.

– Ну, это ему не помешало два раза жениться. Ты что-то против него имеешь, Роло?

– Я? Боже упаси. Хороший парень…

Скорее бы ночь. Пусть медленный сон будет медленным, на быстрый времени всегда хватит. Стимулирование новых комбинаций ассоциативных элементов. Шуршание холинергических синапсов. Когда зазвонит будильник? Неважно, Алиса давно умеет просыпаться сама. Она надеется, так будет и дальше.

Часть II

Воровство не может произойти раньше взлома двери.

В. Пропп. Морфология волшебной сказки

Авдеев заметил слежку вечером.

Несмотря на седину, он вполне мог считаться красавцем. По крайней мере, женщинам он до сих пор нравился. Холостяцкий статус упрощал случайные романы. Но Авдеев был уже не молод. А в его случае молодость означала так много: авантюризм, самоуверенность, везение, отвагу, силу, гибкость, неуязвимость и гордость, – что, когда молодость ушла и забрала все это с собой, он остался практически ни с чем. Кроме таланта, работы и опыта. Поэтому, заметив слежку – двух бычков и какую-то щуплую девицу, видимо из особых, – он просто отправился домой.