Детектив в элегантной пижаме

А дальше все произошло мгновенно. Видимо, летучий лисенок – еще полбеды, но говорящий летучий лисенок – это уж слишком для дамских нервов. Она пошатнулась и стала падать в обморок, медленно и грациозно. Я, как полагается джентльмену, кинулся ее подхватить, забыв, что крылатой зверушке это не под силу – но в ту же секунду понял, что я – мужчина, что я снова обрел свой собственный облик князя Ардальона Вельяминова. И - что я впервые сжимаю в объятиях самую прелестную и желанную женщину на свете…

Я отнес мою голубку на руках в кровать, укрыл одеялом, а затем подошел к бюро, и четким почерком написал записку о том, что в кабинете ее мужа существует потайной ход.

И что вы думаете? Как только я закончил писать и поставил под письмом свои инициалы – сон рассеялся как дым! Черт возьми, я проснулся в собственной постели! А ведь так хотелось задержаться в спальне милой Поленьки еще хоть ненадолго…

Но увы. Придется просыпаться и вершить дневные дела.

Выпивши кофе и покончив с легким завтраком, я спустился в комнаты к маменьке. Она сидела за туалетом.

- Шер маман, - так начал я после утренних приветствий, - вы тонкий знаток нашего общества, так скажите мне – кто в нем самая отъявленная сплетница? Или несколько сплетниц…

- С каких пор тебя волнуют сплетни? – отвечала она с легким удивлением.

- Да так, решил заняться на досуге небольшим расследованием, собираю информацию, - отвечал я.

- О ком? – брови ее взлетели.

Вопрос был не слишком приятен, но делать нечего – отступать было поздно. Я глубоко вдохнул, словно собирался нырять на глубину, и выпалил:

- О супруге покойного сахарозаводчика Уварова.

- Это которая урожденная Бежецкая, Аполлинария Львовна?

Ого. А я и не знал девичью фамилию мой прелестной Поленьки.

- Как вижу, ты о ней слышала?

Маман усмехнулась, и покачала головой.

- Трудно не слышать – весь город кипит, как раскаленный самовар. А впереди всех сплетниц несется мадам Мацкевич с криком «А я говорила, она плохо кончит!».

- А что, эта мадам так ненавидит госпожу Уварову? – удивился я.

- Ну еще бы. Ты разве не слышал, что предшествовало замужеству мадемуазель Бежецкой?

Я отвечал недоуменным взглядом.

- Я ничего не слышал, маман – но продолжайте, пожалуйста.

Маменька пожала плечами, и на лице ее отразилось, пожалуй, недоумение.

- Она была окружена толпой поклонников. Что неудивительно, при ее красоте, несмотря на небольшое приданое – которое все же было, кстати. Не миллион, но и не пять копеек. У нее был один – как бишь его, запамятовала – поклонник, которого почти уже считали женихом… Но тут мадам Мацкевич внезапно заявила во всеуслышание такое, во что я, хоть убейте, поверить не могу…

- Итак?

- Что у Бежецкой, вообрази, роман с ее мужем! - маменька развела руками. – Оно конечно, такое бывает, роман с женатым, если тот красавец, остроумен, умеет ухаживать – но муж мадам Мацкевич, это же… это… пустое место, недоразумение какое-то! Лысоват, сутуловат, разговаривает тихонечко, как трусливая мышь… И чтобы яркая девушка, окруженная прекрасными молодыми людьми, вдруг предпочла им этого невзрачного человечка, которому уже сорок? Да это все равно, что… что… что выбрать вареную капусту вместо шоколадного торта!

Я выслушал маменьку, и целую минуту молчал – настолько я был поражен.

- Но, шер маман! – воскликнул я наконец, всплеснув руками. – Эта самая мадам Мацкевич… Она что – вообще не в курсе, как положено вести себя в благородном обществе? Кто, скажите на милость, говорит вслух о таких вещах? Жаловаться публично на неверность мужа! Да это же катастрофа! Скандал! Репутация ее семейства будет опозорена навеки, а портреты в фамильной галерее покраснеют от стыда!

Маменька лишь усмехнулась.

- Дорогой мой, вся беда именно в том, что никакого воспитания эта особа не получила. Боюсь, она даже не подозревает, что оно бывает – благородное ли, неблагородное или вообще какое-либо. Происхождение у нее, увы, самое что ни на есть крестьянское…

- Но как же?! – изумился я, - как она вообще оказалась в нашем кругу?

- А вот сейчас будет самое интересное, - маменька заговорщицки понизила голос. – Отец ее – простой крестьянин, по молодости лапти носил. Начинал, как водится, с короба – таскал по деревням всякие товары. Но – повезло, видимо – деньжат накопил, в гильдию вступил, дело развернул, и - скоро ли, нет ли, но вот Родион Тряпкин уже не просто купец, а богатейший купчина во всей губернии! К тому моменту как дочь его Авдотья достигла брачного возраста, приданое у нее было такое, что все барышни завистливо вздыхали, а кавалеры облизывались… но жениться никто не спешил.

- И что же пошло не так? – я затаил дыхание.

- Да почти все так, - вздохнула маменька. – Отпугивали благородных женихов только две вещи: во-первых, купеческое происхождение невесты, а во-вторых – манеры этой особы. Дремучие, как лес в глухомани. И понятия у нее такие же: она, например, искренне считает что запретных тем не существует, а правила приличия – это для слабых духом.

Я содрогнулся.

— И что дальше?

- А дальше – маменька сделала драматическую паузу, - нашелся один благородный род. Древний, знатный, но, увы – очень бедный. Долгов у них накопилось столько, что долговая яма им грозила очень сильно. Вот они и подсуетились: предложили в женихи своего младшенького – тихого такого юношу, немножко не от мира сего – невзрачного, с кротким характером и полным отсутствием денег. С одним условием: папаша-купчина должен был оплатить все их долги. И не просто оплатить, а еще и приплатить сверху за честь породниться с древним родом.

Я молча сидел в кресле, пытаясь осмыслить услышанное. В голове крутилась только одна мысль «Какой ужас! Эта вульгарная деревенщина напала на мою кроткую, нежную, беззащитную Поленьку!»

- Но, маменька, что же насчет мадемуазель Бежецкой? Возможно, клевета? – произнес я медленно, словно пробуя слово на вкус. - Скажем, Мацкевич ее оклеветала - из зависти?

- Ну, зависть-то точно была, - маменька махнула рукой с таким видом, будто перечисляла очевидные вещи, вроде «вода – мокрая, а солнце светит». – При ее-то красоте! Немного было дам, которых при виде этой девочки-конфетки от зависти не корежило. Но тут больше: Мацкевич предъявила письма, якобы написанные ею ее мужу – и ее жених, который тоже видел письма, якобы подтвердил подлинность почерка.

Я снова содрогнулся. Бедная девочка! Каково юной малышке, еще не привыкшей к напору человеческой злобы, столкнуться с целым хором прожженных сплетников!

- И что было дальше?

- Ну, а дальше – от нее все отвернулись, жених и поклонники – и только немолодой господин Уваров, друг ее отца, не поверил в сплетни – или счел ситуацию несущественной, не знаю – и предложил ей руку и сердце. Она и согласилась.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь осмыслить услышанное.

- То есть, получается, блестящие поклонники испарились, как туман поутру, а единственный кто остался – это тот, которого поначалу и не рассматривали всерьез?

- Именно так, - кивнула маменька с видом философа, раскрывшего тайну бытия. – Иногда тот, кого все считали «запасным вариантом», оказывается единственным настоящим рыцарем. Правда в нашем случае этот рыцарь больше похож на добродушного дядюшку, который готов укутать пледом, налить чаю и сказать: «Не обращай внимания на этих крикунов – они просто завидуют твоей красоте».

- Но что вы думаете об этой странной истории с письмами, маман?

- Да уж не знаю, что и думать , - отвечала она, - чудеса в решете, да и только.

- Да уж, одно с другим не сходится, - пробормотал я, хмуря брови, - Предположить ли какую-то интригу? Заговор против невинной девочки? Но какова его цель, и почему этот заговор такой, - я замялся, подбирая слово, - такой нелепый? Словно придуман пятилетним ребенком?

- Я считаю, что тут либо гениальный план, настолько хитрый, что мы его не понимаем, - маменька подняла палец вверх, - либо настолько глупый, что стыдно за его автора. А судя по тому, что главная зачинщица – мадам Мацкевич, я склоняюсь ко второму варианту.

- Мне вот что непонятно, - молвил я задумчиво, - почему этой мадам Мацкевич никто не отказал от дома после всех этих выходок?

- Кто-то и отказал, - поморщилась маменька, - но, должна сказать, в нашей провинции так мало развлечений, а с мадам Мацкевич и бесплатного цирка не надо – поэтому большинство ее охотно принимают.

Я подумал и задал главный вопрос:

- Как ты думаешь, та старая история имеет какое-то отношение к убийству ее мужа?

- Не знаю, - отвечала маман, - может да, а может, и нет. Но сразу отклонять версию связи между этими событиями я бы не стала…

- Как будто все они хотели, чтобы эта девушка осталась незамужней, всеми отверженной, - пробормотал я задумчиво, - а когда нашелся-таки тот, кто на ней женился и сделал ее счастливой – его убили…

Я погрузился в раздумье. Надо заставить этих двоих – неугомонную мадам Мацкевич и ее скорбного разумом супруга – заговорить. Но как? Похоже, начинается настоящая охота за правдой!

- Маменька, - проговорил я задумчиво, но с умильно-подлизывательными интонациями, - вы же не бросите меня? Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Или мне уже начать репетировать скорбный монолог одинокого искателя истины?

Аполлинария

Кабинет мужа был опечатан. Опечатан так надежно, что даже таракан с отмычкой и дипломом инженера не смог бы туда пролезть.

Проникнуть туда и рассмотреть все, что там есть, в надежде обнаружить таинственный рычажок, было невозможно. Оставалось как-то связаться с судебным следователем, но что я ему скажу? Что я получила записку от человека, который мне приснился? Да он тут же вызовет бригаду санитаров из желтого дома.

Я позвонила в колокольчик.

- Дуняша, - обратилась я к горничной, вкрадчивым голоском, - не помнишь ли, у нас тут в приживалах был один старик, на кухне… помогал, чем мог, он уже старенький был…

- Это Лука, что ли, барыня? Так он же помер. Еще в прошлом году, на святки…

Я на мгновение замерла.

- Да-да, я помню. Он же тут еще и при прежних хозяевах дома служил?

- Ну да, Илья Константинович велели его не выгонять, сказал, пусть в тепле доживает. Барин покойный добрый были, - она вздохнула.

Мне стиснуло грудь. Сочетание имени мужа и слово «покойный» было невыносимо. Я до конца не могла поверить в происшедшее. Казалось, он вот-вот войдет в комнату, улыбнется и скажет: «Я – умер?! Ну что за глупости, Полиночка?»

Но жить надо дальше. А значит – искать потайные ходы и загадочные рычажки.

- А не припомнишь ли - Лука не говорил при тебе, что в кабинете барина был потайной ход какой-то? – спросила я коварно. – Потому что при мне он как-то обмолвился, а я и забыла тут же…

- Не помню, барыня, - удивилась Дуняша.

- Ну как же, - настаивала я, - ты тогда тоже рядом была… или я путаю? Неважно. Снеси записочку следователю…

Глядя ей вслед, я подумала, что Лука на том свете, надеюсь, не обидится, что его приплела к этой истории.

Когда следователь появился, я подскочила к нему с сияющими глазами:

- Знаете, я только нынче утром вспомнила – внезапно, совершенно внезапно! У нас тут жил один старик, ну, слуга старый, Лука, еще прежним хозяевам служил, так вот! Он мне как-то шепнул по секрету, что в кабинете есть потайной ход, представляете?! И не просто ход, а с механизмом, и открывается потайным рычажком, вот так – щелк! А я про это забыла, и только вот нынче вспомнила!

По лицу следователя было совершенно ясно, что он обо мне думает. Он считал меня пустоголовой свиристелкой, которая сама не знает, что болтает. Неважно. Главное – чтобы следствие двигалось вперед.

- Ну вы же, надеюсь, посмотрите, где там рычажок? – подбодрила я его с энтузиазмом щенка, который нашел старую тапку и считает ее сокровищем.

- Сударыня, - отвечал он вежливо сквозь стиснутые зубы, - а вы точно уверены, что вам это не приснилось?

Ответить честно я ему не решилась. Что я ему скажу? – да, снилось! Тут, извольте видеть, по ночам у меня во снах шуруют летучие лисята и сообщают полезную информацию!

- Если я в чем и уверена - возразила я, – так в том, что я в опасности. Ведь если этот потайной ход и взаправду существует, то, получается, что я живу в доме, в котором входная дверь открыта нараспашку. Получается, что этот дом – вообще не дом, а проходной двор, это – какой-то вокзал с круглосуточным режимом работы! В него могут залезть и убийцы, и воры, и грабители, и кто угодно. Что толку, что входная дверь заперта? Убийцы просто скажут: «Ну, раз тут заперто, пойдем через потайной ход, так гораздо удобнее!». Я не знаю, кто и зачем убил моего мужа, но ведь они могут и меня убить! Может, я и в живых-то осталась потому, что меня в тот день не было дома, и убийца, убедившись, что меня нет, ушел… Я ведь не собиралась возвращаться, а вернулась, по сути, случайно… А если завтра вы придете и обнаружите мой труп, что тогда? Тогда это будет на вашей совести, вот!

- На моей совести? – произнес он тоном человека, у которого совесть давно сидит в углу на цепи и не смеет подать голос.

- На вашей! Я… я… я стану призраком и буду вам являться в каждое полнолуние! – завершила я патетически.

Он дернул щекой и вышел, я посеменила за ним.

Дальнейшее было ужасно, ибо он обследовал кабинет с видом человека, которого лишили его законного послеобеденного сна. Ворчал так яростно, что казалось, сейчас из ушей пойдет дым:

- Вы, сударыня, заставили меня понапрасну сорвать опечатку с комнаты! Это вам не фантик от конфеты отодрать! А я был, между прочим, занят крайне важными делами!

Он пыхтел, фыркал и подхрюкивал – видимо, где-то глубоко внутри него жил обиженный поросенок.

И – внезапно – наступила тишина. Такая густая, что ее можно было намазать на хлеб вместо масла, нарезать ломтиками и подать к чаю.

И в этой тишине раздалось только удивленное:

- Хм…

А затем он за что-то дернул – и книжная полка отъехала в сторону, открывая довольно-таки широкий проход в какой-то темный коридорчик.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно внезапно проникся если не уважением ко мне, то мыслью, что со мной все же стоит считаться. Затем буркнул:

- Нужен фонарь…

Когда фонарь был принесен, он уже вел себя иначе. Из раздраженного свинтуса он вдруг превратился в профессионала-ищейку: спина выпрямилась, взор стал острым, как у ястреба. Вынул из кармана револьвер. И жестом предостерег меня от того, чтобы я следовала за ним.

- Ждите здесь – я сам…

Вернулся он минут через десять, перепачканный пылью, и потребовал:

- Бумагу и карандаш! – а, получив желаемое, опять с фонарем убрался в темноту.

Еще минут через десять он вернулся окончательно, а на листе бумаги был нарисован след от мужского ботинка.

- Там свежие следы, - молвил он мрачно, - на вековой пыли они совершенно отчетливо видны. Судя по всему, там кто-то был – то есть, и впрямь, пару дней назад через тайный ход в кабинет вашего мужа заходили.

- А куда ведет этот ход?

- Пока не знаю, потому что я уперся в запертую дверь – запертую с другой стороны. Судя по всему, у преступника есть ключ от этой двери, а у нас нет. Выломаем дверь – узнаем.

- Выломаем? – растерянно переспросила я.

- А что вы предлагаете – вежливо постучать, в надежде, что нам откроют и предложат чаю? – осведомился он не без сарказма. И быстро вышел из комнаты.