Детектив в элегантной пижаме

Вера Прокопчук

Детектив в элегантной пижаме

Аполлинария

«Прекрасным майским утром стройная амазонка

на великолепном гнедом скакуне

неслась среди цветов по аллеям Булонского леса…».

А.Камю

О чем может думать великолепная амазонка, которая несется вороном коне, и да – белоснежная вуаль на ее черном шелковом цилиндре, как ей и полагается, развевается на ветру?

- Только бы до добраться до мужа, а там я его убью! – шептала она, то есть я, сквозь стиснутые зубы.

Способ убийства я еще не придумала. Стремительный галоп мешает размышлениям такого сорта. Но решила действовать по обстоятельствам. Мне было все равно, лишь бы истребить мерзавца максимально кровавым способом.

Вы скажете, что такое истребление - неосмотрительно. После такого следует поимка жены, сидящей верхом, с топором в руках, на окровавленном трупе мужа… или с пистолетом… или с охотничьим ружьем… или с чем там, ах, да, кинжалом, это романтичнее… и ее отправляют на каторгу, ведь так? Поэтому истреблять мужа куда благоразумнее будет каким-то другим способом, ядом или как еще.

Но в этом не было бы смака! Мне хотелось истребить этого подлеца, разорвав его в клочки, с той минуты, как я закончила разговор с г-ном Городецким, начатый на очаровательной конной прогулке, на которую мы выехали все компанией – все, кто на тот момент гостил в усадьбе госпожи Артюховой.

Начался этот разговор вполне мирно:

- Уже два года прошли, как мы расстались… - произнес он томно.

Разговор начался мирно. Мы уже спешились и вели лошадей под уздцы, а летний вечер медленно опускался на землю, окутывая всё мягкой золотистой дымкой. Солнце коснулось горизонта, превратившись в огромный расплавленный диск; его последние лучи скользили по верхушкам деревьев, зажигая кроны тёплым сиянием. Природа, готовясь ко сну, дышала покоем — и оттого мой гнев, вспыхнувший после слов собеседника, ощущался ещё острее.

- Не «мы расстались», а вы сбежали, - жестко ответила я. – Причем сбежали самым недостойным образом. Разве ваша мамочка вам не объяснила, что ухаживания за девушкой – это своего рода обряд, который каждая девушка понимает как обещание жениться? Зачем давать ложные надежды? Вы не думаете, что это кому-то может разбить сердце?

Он побледнел; на его лице появилось оскорбленное выражение.

- И это мне говорите вы? Вы?! Это я должен упрекнуть вас в том, что вы дали мне ложные надежды. Когда я ухаживал за вами, вы имели бурный роман с женатым мужчиной, так? И зачем вы давали ложные надежды мне?

- О чем вы говорите?! – изумилась я.

Он важно задрал нос и попытался отвернуться.

- Ну уж нет, сударь! – возмутилась я. – Вы бросаете мне в лицо какие-то лживые обвинения, какие-то намеки, так будьте любезны объясниться!

И он объяснился.

По его словам, он был решительно настроен на наш брачный союз, когда случился общественный скандал. Некая мадам Мацкевич, склонная к тому, чтобы, в нарушение всех мыслимых правил приличия, жаловаться на свою личную жизнь всем, кто не успел убежать, сообщила, строго по секрету, всем по очереди (рыдая и умоляя о конфиденциальности), что у ее мужа и меня, якобы, тайный роман. Приличному обществу в доказательство были предъявлены письма, написанные якобы мной. Приличное общество, вечно жаждущее чужих секретов, эти письма прочитало, обсудило, обсмаковало.

Среди прочитавших оказались: матушка жениха, три тётушки, четыре двоюродные кузины, три троюродные кузины и неопределённое количество дядюшек. Особо отличился деверь — он даже составил конспект!

По словам Городецкого, почерк был несомненно мой. Он сравнил его с теми невинными записочками, что я ему писала, и убедился.

Я потрясенно молчала. Просто поверить не могла. Ибо я-то точно знала – я не имела никакого романа с мужем означенной дамы! Я с ним толком и знакома-то не была – так, видела пару раз!

Что же это за заговор? Интрига?

Я задохнулась и принялась соображать лихорадочно. «Cui prodest?», как говорится. Кому было выгодно устроить все это?

Я вспомнила вдруг, что не только г-н Городецкий, мой без пяти минут жених, исчез после всего этого. Исчезли и более робкие поклонники, которые были бы не прочь увести меня к алтарю, если бы Городецкий не занимал вокруг меня слишком много места – все они как один исчезли. То есть, цель мошенника была – отогнать от меня всех поклонников?

И именно в это время пожилой г-н Уваров, старинный папенькин приятель, пользуясь тем, что все кандидаты в мои женихи исчезли с горизонта, посватался и получил согласие моего отца!

- То есть… то есть, меня оклеветали… Кто-то подделал почерк! Но откуда…

- Что откуда? – переспросил Городецкий , наблюдавший за моей моральной агонией с интересном ребенка, наблюдающим за веселым аттракционом.

- Откуда этот негодяй, кто бы он ни был, мог взять образец моего почерка?!

Я лихорадочно перебирала в памяти все варианты. Дневник я не вела, школьные тетради давно сожгла, письма тётушке вряд ли кто‑то перехватил… Стоп.

Неожиданно я вспомнила…

- Я вспомнила! По просьбе папеньки я как-то написала записку моему мужу… то есть тогда еще не мужу, а просто господину Уварову, что папенька болен и не может присутствовать на каком-то званом вечере… Больше никто не мог видеть моего почерка – никто из чужих людей!

- Вы хотите сказать, что Уваров сам испортил вашу репутацию, чтобы жениться на вас? – удивился Городецкий.

- Я убью его! – прошипела я, и, обращаясь к Городецкому, рявкнула:

- Какая дорога ведет в город?

- Э-э-э… вот эта.

- Эта?!

И, вскочив в седло, я пустила лошадь с места в галоп.

Ровно десять верст пролетела я на вороном коне по бездорожью Российской империи) обдумывая способы убийства, или, на худой конец – развода.

В самом крайнем случае – хорошего, сочного семейного скандала.

Только бы не…

(Стук копыт. Стук копыт. Стук копыт.)

Только бы он не сбил мне настрой, как в прошлый раз! В прошлый раз мне отвести душу не удалось, ибо с самого начала все пошло не так.

В тот раз я, ворвавшись в кабинет, с намерением рвать и метать, уж не помню по какому поводу, в изумлении замерла на пороге. Муж мой, этот коварный злодей, сидел за столом и … мирно вязал носок! Вязал! С клубком шерсти и спицами.

- Ты… ты что делаешь? – выдохнула я, сбитая с толку.

- А, Полиночка, вернулась? – он поднял глаза, ничуть не смутившись. – Да вот, решил освоить новое ремесло. Говорят, успокаивает нервы. Хочешь, и тебе спицы дам?

Я схватилась за голову. Все приготовленные речи рассыпались в прах. Как орать на человека, который вяжет носок?!

- Я… я убью тебя! – попыталась я вернуть боевой настрой.

- Опять? – удивился он. – Дорогая, мы уже проходили это месяц назад, когда ты грозилась закопать меня в саду…

- Не закопать в саду, а утопить в пруду, - уточнила я.

- Неважно, - он махнул рукой, - давай, голубка, без крайностей, а? У нас сегодня на ужин осетрина под соусом беарнез, я специально заказывал.

Я открыла рот, чтобы выдать заготовленную речь, но нос мой уловил аромат осетрины, а желудок предательски заурчал.

- Ладно, - буркнула я. – Но это не значит, что я передумала. Просто сначала ужин. Потом скандал. Потом развод. Потом убийство. Все по порядку.

- Договорились, - отвечал он кротко, - тебе к осетрине Шардоне или Совиньон?

И что вы думаете? После осетрины и трех бокалов Совиньон Блан меня разморило так, что я позволила мужу отнести меня на руках в кровать. И все кончилось бурным примирением в постели! Мне даже понравилось.

Но на этот раз все будет иначе!

Увы – я еще не знала, насколько я права, и насколько все будет иначе…

Ардальон

Когда луна сверкнёт во мгле ночной

Своим серпом, блистательным и нежным,

Моя душа стремится в мир иной,

Пленяясь всем далёким, всем безбрежным.

К. Бальмонт

В свою защиту могу сказать только то, что луна была полной, а меня оставили без присмотра.

Вообще-то до недавних пор я, князь Ардальон Вельяминов, считал себя обычным лунатиком – тем самым ночным бедолагой-скитальцем, что блуждает по крышам и обнимается с флюгерами – а наутро не помнит решительно ничего. Например, почему в руках у меня чужой зонтик, в волосах птичий помет и пучки голубиных перьев – и, наконец, что я, черт возьми, делаю на этой церковной колокольне?!

Поэтому спать я ложился не иначе, как в элегантной шелковой пижаме. Все мои пижамы, к слову, были сшиты на заказ у лучшего портного. С изысканным орнаментом, атласными воротниками, классического покроя, они выглядели как картинка с обложки модного журнала.

Сам процесс подготовки ко сну давно уже стал для меня чем-то особенным, почти церемониальным – потому что, согласитесь, даже пребывая в царстве Морфея, надо поддерживать репутацию. Я же князь все-таки. Представьте: будут меня спасать с какого-нибудь исторического шпиля, на который я невесть как залез – а я растрепанный, помятый и в кальсонах. Или – вовсе без оных, что еще хуже. Совершено не комильфо.

Одному Богу известно, почему нашему семейству так не повезло, и единственный наследник нашего славного рода – то есть я - оказался болен этой странной болезнью. Но скрывать от общества это становилось все сложнее.

Отчасти меня спасали занятия спортом. О да, в девятнадцатом веке среди аристократов были весьма популярны гимнастика и атлетика. В Петербурге, будучи студентом университета, я даже посещал атлетический кружок Краевского – поднимал гири, делал сальто и даже немного занимался борьбой - и как знать, возможно, спортивные навыки помогали мне до сих пор не сорваться с очередного карниза.

Врачи признали свое бессилие. Народные целители, маги, и прочие шарлатаны только утомляли меня своими нелепыми обрядами, но помочь не могли ничем. Тем не менее, сегодня вечером мне опять принесли целебный чай от какой-то очередной ведуньи, и приказали выпить.

- Вы уверены, что это не отрава? – вяло сопротивлялся я, с отвращением глядя на большую чашку тончайшего китайского фарфора.

- Мы уже давали чай Севастьяну, он выпил и чувствует себя превосходно, - холодно отвечал наш семейный лекарь.

Бедный Севастьян. Его участи не позавидуешь, хотя все слуги в особняке думали иначе. Они считали его бездельником - ибо вся его работа состояла в дегустации еды, напитков и лекарств. До сих пор ему везло – но кто знает, когда его везение закончится?

- А может, это яд замедленного действия? – уточнил я, - а Севастьян возьмет да и помрет через неделю… и я за ним следом…

- Мы давали ему это питье две недели назад, Ардальон Борисович. За это время яд бы уже подействовал, - возразил лекарь. - Пейте.

Я пригубил. Хм! Напиток, к моему изумлению, оказался не просто приемлемым, а на редкость вкусным. Пахло лепестками шиповника, листочками дикой земляники и малины, и какими-то южными фруктами. Я не без удовольствия допил этот цветочный чай, отдал чашку, и, прислушиваясь к удаляющимся шагам лекаря, закрыл глаза.

Приближалась ночь, и я, причесавшись, как на бал, и уложив волосы с помощью бриолина, торопливо юркнул под одеяло, в надежде, что все обойдется. Но увы.

Полная луна светила в окно и манила, как манит к себе возлюбленная, обещающая самые безумные ласки, которые только может подсказать фантазия. От желания окунуться в этот лунный свет саднило в груди и сводило скулы. Меж тем, лунный свет прорисовал от моего окна до ночного светила широкую дорогу, вымощенную перламутровой тротуарной плиточкой, и обсаженную по краям пышными туберозами. И, повинуясь этому зову, я прошептал: «О, луна, возлюбленная моя, иду к тебе!», затем вскочил на подоконник и шагнул вперед…

Почему я лечу?! Гениальный вопрос, особенно когда ответ очевиден: потому что падаешь, дружище. И не красиво так, по траектории к луне, а банальным образом – вниз… Земля приближалась с пугающей скоростью.

Затем раздалось звонкое «Плюх!»

Холод. Темнота. Вода заполнила уши, рот, нос. Сердце колотилось где-то в горле. Где свет? Где воздух?

Так мы не договаривались. Я шел к луне, я жаждал испить лунного света, а не вот это все. Изо всех сил я греб, стараясь выбраться из воды, и, наконец, мне удалось глотнуть воздуха, а затем я подплыл к какой-то жестяной кромке этого водоема. Я протянул руки, чтобы зацепиться за эту кромку и выбраться, и тут…

Вместо рук я увидел какие-то странные крошечные лапки, покрытые слипшейся мокрой шерстью. В отчаянии я попытался крикнуть «Помогите!», но из горла вырвался противный пронзительный писк. И тут до меня дошло, что водоем, в котором я оказался – не что иное, чем старая жестяная бочка для дождевой воды…

Но почему она такая большая?! Или это я такой маленький…

Впрочем, размышлять было некогда. Надо было выбираться. Я подтянулся на лапках, и неожиданно ощутил, что за моей спиной, высунувшись из воды, затрепыхались крылышки, а затем они развернулись, и я полетел…

Туда, ввысь, к луне. Я уже не понимал ничего, но я летел, летел, упиваясь свежестью ночного воздуха, свободой полета…

Луна приближалась. Это, как выяснилось, был круглый, плоский, светящийся диск. От него исходил аромат весенней свежести - то ли первоцвета, то ли цветущей ивы. Я рванулся вперед - и врезался в него с размаху.

«Мамочки! Вот это катастрофа!» – успел подумать я…

И полетел вниз.

Кувыркаясь, бессильно трепыхая крылышками, я падал вниз, все падал и падал – и, наконец, я шмякнулся на ветки дерева - а они, спружинив, позволили мне соскользнуть куда-то вбок. Словно по мановению волшебной палочки, я влетел в распахнутое окно таинственного приватного дома и бесшумно упал на бархатные подушки – будто сама судьба приготовила мне это мягкое приземление на диване, стоявшем возле окна.

И – о Боже! - увидел нечто совершенно ужасное.

А именно – человека, лежащего посреди комнаты в луже крови. А еще – фигуру, окутанную черным плащом, которая, стоя над поверженным, издала то ли злобный смешок, то ли еще какой-то звук. Затем – в полутьме я не разглядел – но она, эта фигура, непонятным образом заставила тяжелый книжный шкаф бесшумно отъехать в сторону, раскрыв моему взору зияющую черную нишу.

Меня убийца не заметил. Да и трудно заметить крошечное существо, утопающее в подушках, которые, к тому же, приглушили звук моего падения.

Комната была освещена только большой лампой с зеленым абажуром. В отчаянии я уставился на негодяя, надеясь разглядеть хотя бы его лицо, или какую иную примету – но лицо его было скрыто низко надвинутым капюшоном. В следующий миг он исчез в нише; шкаф плавно встал на свое место, словно ехал по хорошо смазанным рельсам.

Наступила тишина. Мне было страшно. Большие напольные часы в углу комнаты зловеще захрипели и принялись звонить…

Я, крошечное летучее нечто, бессильно трепыхал крылышками на бархате подушек, и понимал, что нервное потрясение мое слишком ужасно, чтобы броситься отсюда наутек – у меня просто не было сил ни на что…

И в это самое время стук дамских каблучков разорвал тишину быстрой дробью. Женщина быстро шла по коридору, и, судя по тому, что стук становился все громче, приближалась к комнате .

Затем входная дверь распахнулась от яростного рывка, и очаровательная юная дама, облаченная в бархатную малиновую амазонку, влетела в комнату с криком:

- Я требую развод! Немедленно! Я тре…

Она осеклась. Медленно, словно не веря себе, приблизилась к лежащему посреди ковра мужчине, ахнула – точнее, как-то со всхлипом втянула воздух; упала на колени перед телом мужчины, принялась тормошить его, звать, перепачкалась в крови – а затем с криком «Помогите» вскочила, кинулась к двери, на бегу ударилась об косяк, выскочила в коридор, и тут…

Я вдруг почувствовал, что расту. Мои крошечные мохнатые лапки стремительно превращались во вполне человеческие руки, исчезли крылышки, и за несколько секунд я, из непонятного существа размером с кошку, вдруг превратился в самого себя…

По коридору неслись люди: шум и голоса стремительно приближались. О Боже, сейчас они ворвутся сюда! Я задохнулся от ужаса. Они же решат, что я - убийца… Этот труп, и я – как я оправдаюсь?! Или прикажете рассказать им, что я, по сути своей летучий зверек непонятной породы, влетел в окно, и вот – оказался там, где не надо?

Едва ли они мне поверят! Я уже представил себя в тюрьме, и мне это не понравилось.

Я кинулся к открытому окну. Ветка, толстая ветка! – по ней я доберусь до ствола, спущусь вниз, а уж там как-нибудь. Я вцепился в ветку - и тотчас она, издав дьявольский хруст, обломилась. Я полетел вниз, в какую-то бездну.

Неужели это конец? Сейчас я разобьюсь! Аааааа!

И в ту секунду, когда тело мое уже готовилось поймать жестокий удар земли – я проснулся.

Сон разорвался в клочья, и я вывалился из него, задыхаясь и обливаясь потом. С трудом переводя дыхание, я сидел на кровати, осознавая, что все это было только сном – пусть невероятно ярким, объемным, но все же сном…

Вот моя комната. Вот привычные вещи, кресло, ковер на полу. Я дома. Уффф.

Я откинулся на подушки и прикрыл глаза. Пред моим мысленным взором снова возникла прехорошенькая дама в малиновой амазонке. И я признался себе, что желал бы отыскать в реальном мире девушку столь же чарующую, как та, чей облик ночь соткала в моих грезах.

Луны на небе уже не было. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивались первые лучи солнца, уже позолотившие городские крыши.

- Доброго утречка вам, барин, - раздался такой привычный, такой родной голос моего лакея Гаврилы.

- Кофе? Дай сюда, - прошелестел я.

Кофе! Это было как блаженное возвращение к реальности, ибо я все еще до конца не отошел от своих ночных приключений. Я с наслаждением отпил несколько глотков божественного напитка, и зажмурился от удовольствия. Как же хорошо просыпаться дома в своей кровати!

День прошел вполне спокойно, даже безмятежно. Похоже, цветочный чай и впрямь помогает! Согласитесь - уж лучше видеть всякие приключения во сне и просыпаться в собственной постели - чем шататься по крышам наяву, с риском однажды свалиться с карниза и свернуть себе шею! Или того хуже! – попасть в газеты и стать всеобщим посмешищем. Я представил заголовок «Князя Вельяминова снимают с крыши – зрелище не для слабонервных», и содрогнулся.

Мое воображение, не в меру бурное, тут же дорисовало мне дополнительные варианты: «Князь изучает архитектуру с необычного ракурса», «Вельяминов открывает школу экстремального скалолазания для аристократов», и, наконец, самое страшное – «Князь с криком «Я орел!» пытался взлететь, но был пойман. Орнитологи пока воздерживаются от комментариев».

Кстати, о газетах. Их доставили с вечерней почтой. Развернул я газету лениво – опять, думал, пишут про урожай овса, или про открытие новой богадельни…

И тут – о чудо! - я на развороте увидел фото, на котором – сомнения не было! –запечатлена была моя прекрасная ночная амазонка. Пробежав глазами заголовок – обомлел: эту даму – Аполлинарию Львовну Уварову - обвиняют в убийстве собственного мужа…

«Но как?!» – я едва не уронил газету в камин. Это же был сон - всего-навсего мой сон…

Вслед за изумлением я на меня снизошла кипящая радость, и душа воспрянула: значит, она реальна! Не плод моего воображения, а живая женщина, из плоти и крови! А раз так, я могу ее найти! Увидеть наяву! И – смею ли я надеяться – даже объясниться в чувствах…

И – беспокойство: а вдруг они и впрямь добьются ее осуждения? Как? Эту прелестную малютку - в тюрьму, да еще за преступление, коего она не совершала?!

Я снова вспомнил события этого сна… Вот раскрывается дверь, вот в комнату врывается Аполлинария. Прелестное личико, на котором написана ярость… Крик «Я требую развода!».

Но помилуйте…

Она что – забыла, где мы живем? Российская империя, господа. Тут развод получить – это вам не в парке погулять. Синод, суды, справки, бумажки… Годы ожидания… Да за это время ты сам забудешь, зачем разводиться хотел!

О, наивная душа! Как она могла так легкомысленно требовать развода, будто в кондитерском магазине: «Мне развод, два пирожных, чашку чая, и сдачи не надо!»

О чем она думала, требуя развода столь легкомысленно?

Аполлинария

Никто не ждал моего возвращения, тем более – поздним вечером. Всем было объявлено, что я отправляюсь отдохнуть в загородном доме дворянки Артюховой на четыре дня – и вот, я влетаю во двор нашего особняка на взмыленной лошади, хотя и суток не прошло!

- Никак случилось что-то, Аполлинария Львовна? – подобострастно осведомился лакей-привратник.

- Я убью его! – рявкнула я в бешенстве, швырнув на руки лакея свой атласный плащ.

И бегом понеслась вверх по лестнице - одной из двух, полукруглых лестниц, изящно огибающих холл. На бегу я уже репетировала все, что я ему выскажу, выскажу! Я ворвалась в кабинет, а дальше…

Дальше все было ужасно. Он лежал на полу в луже крови. Моя злость куда-то совершенно испарилась; колени подкосились… Я вдруг вспомнила, что он был заботливым и добрым мужем все это время - все эти полтора года, что прошли со дня нашей свадьбы. Как это могло сочетаться с таким жестоким обманом, который я нафантазировала? С таким коварством… Нет! Это был кто угодно, только не он!

Абсолютно точная убежденность, что это не он, охватила меня ясным пониманием за долю секунды. Ужас от собственной неблагодарности и горькое раскаяние охватили меня.

А потом уж я трясла его, звала, в тщетной надежде, что может быть, он еще жив…

Но он был мертв, и все было плохо. Прибыли врач и полиция. Первый констатировал смерть. Вторая, в лице судебного следователя Меркулова – пожилого господина с пышными усами - задавала мне какие-то вопросы, а мне больше всего хотелось лечь, закрыть глаза, и чтобы перестало так противно ныть в левой стороне груди.

- Но вы же сами понимаете, что кроме вас, этого не мог сделать никто, - заявил Меркулов. – Кроме того, ваш лакей показал, что вы крикнули «Я его убью!» - когда вбежали в дом.

- А что, в вашей практике убийцы всегда заранее сообщают о своих намерениях? – вяло осведомилась я, - мне кажется, наоборот, это говорит о том, что я убивать его не собиралась, а выразилась метафорически…

- Метафорически? – переспросил он грозно.

- Ну да, я хотела закатить ему семейный скандал…

- Из-за чего?

- Ах, это уже не имеет значения.

- Позвольте мне судить, что имеет значение, а что нет.

- Потому что мне сказали про мужа такое, - тут я, рыдая, зарылась носом в платочек, - И я, вообразите, поверила, а сейчас, я понимаю, что это была просто клевета, и он не мог… Но тогда я хотела спросить его, как он мог, а теперь понимаю, что он не мог, я очень раскаиваюсь, и не могу понять, как я могла…

Я горестно шмыгнула носом.

- Он мог, он не мог, вы могли, - следователь раздраженно мотнул головой. - То есть, вы признаетесь, что вы его убили?

Мои слезы тотчас высохли.

- С чего вы взяли? Ничего я не признаюсь - я его не убивала.

- А в чем вы раскаиваетесь?

- В том, что плохо о нем думала, и поверила сплетне… Но я не убивала!

- Но слуги говорят, что он был жив за десять минут до вашего прихода – камердинер принес ему кофе. А потом в его кабинет никто не входил, и никто не выходил… Вы же видите, что его кабинет находится в конце коридора, и пройти в него можно только с одной стороны?

- Окно было открыто, - заметила я. – Мог же убийца войти и выйти через окно?

- И как он сюда влез? – осведомился он иронически. – Тут очень высоко, вы заметили?

Я подошла к окну и высунулась внутрь.