Танец судьбы

Я мгновенно считываю через тонкую ткань чудовищно твердое, пульсирующее давление на своих ягодицах. Горячо. Обжигает настолько, что тело запускает автономную реакцию, и я чувствую, как между ног становится предательски, неконтролируемо влажно. Безумный коктейль из адреналина, животного страха и чистой физиологии делает свое дело.

Он прихватывает зубами мочку моего уха и дергает. Болевой импульс прошивает нейроны, смешиваясь с возбуждением. Дыхание срывается в судорожный спазм. От физического бессилия перед его габаритами на глаза наворачивается влага.

— Земля круглая, малыш. Если прижмет — приползай, обсудим твою капитуляцию. И прежде чем врать мужчине, что ты его не хочешь, научись вообще врать!

Артем не отпускает. Жестко, подавляюще трется бедрами о мои ягодицы, заставляя кожей прочувствовать каждое движение его эрекции. А затем грубо разворачивает меня к себе лицом, лезет в карман смокинга и резким движением засовывает мне за шиворот, прямо в декольте, свой сложенный белоснежный носовой платок.

— Смени подгузник. Всем всё видно, — сообщает он с уничтожающей иронией и круто отпускает меня, да так, что я едва удерживаюсь на шпильках, чтобы не упасть.

Мозг методично обрабатывает его слова. Он прав. Тонкая ткань промежности промокла. Моё белье сырое, а чертово платье прозрачное насквозь. При малейшем желании каждый гость на балу мог бы рассмотреть темное пятно моей физиологической реакции.

— В следующий раз выбирай платье обдуманнее, — доносится насмешливый голос, пока я, развернувшись, максимально быстро шагаю прочь по аллее.

И только сейчас, когда дистанция между нами увеличивается, меня накрывает пониманием того, что именно произошло. Унижение. Густое, липкое унижение парализует горло. Злость вырывается наружу, и по щекам, искажая видимость, неудержимо текут горячие слезы.

Меня трясет. Лихорадка бьет по мышцам с такой силой, что, запершись в салоне своей «Ауди», я несколько минут просто пытаюсь восстановить дыхательный ритм и осмыслить данные. Я ведь исполнила мамину просьбу? Или только навредила отцу? Зачем она вообще его пригласила? А я? Зачем пришла я? Ответ логичен: потому что не могла не прийти. Весь бомонд здесь, а значит, нужно показывать товар лицом. Мы же образцовая семья, скоро станем такими же сливками общества, как и они.

Я еще несколько раз безуспешно набираю номера родителей, а затем, заведя машину, еду к ним. Статистически они не могли просто так пропустить подобное мероприятие. Остается только догадываться, какая именно переменная выбила их из графика.

Для родительского дома здесь слишком тихо. Я бываю тут почти каждый день и досконально знаю, как мама любит заполнять пространство. Обычно это фоновая музыка, шум льющейся воды, бубнящие телевизоры сразу в нескольких комнатах. К звукам всегда примешиваются ароматы её тяжелых духов, запахи цветущих растений и диффузоров, которые она расставляет повсюду. Сегодня же запахи почти отсутствуют. А звуков нет вообще. Только где-то на втором этаже кто-то что-то двигает, роняет, шуршит.

Дом огромный, трехуровневый, плюс подвал с гаражом на шесть машин. Первый этаж — общие помещения: зал, холл, столовая. Второй — личная зона: спальни, папин кабинет, библиотека. Третий — гостевые комнаты, игровая, бильярдная и сауна.

— Я дома! — сообщаю громко на случай, если кто-то не слышал, как я подъехала и припарковалась у крыльца. — Мам, пап! Есть кто?

В ответ раздается звук катящихся колесиков тяжелого чемодана. В следующее мгновение я вижу, как мама, надрываясь и кряхтя от немалой тяжести, тащит его по лестнице вниз.

— Помоги.

Подрываюсь и присоединяюсь к ней, перехватывая ручку.

— Боже мой, что на тебе надето? — в её голосе звенят ноты возмущения, хотя сама она выглядит не менее нелогично.

Спортивный черный костюм. Очки размером с два чайных блюдца. На макушке — тюрбан темно-красного цвета. А на коже при этом парадный, абсолютно гламурный макияж. Картинка не складывается.

— Почему вы не приехали? Случилось что?

— Ничего не случилось. Я не могу на это смотреть, — она бросает чемодан у подножья лестницы и тычет трясущимися пальцами в мою прозрачную органзу. — Сейчас же переоденься.

— Мам?

— Я сказала, иди, переоденься!

— Мам!

— Ну, за что мне это? Ты меня не слышишь?

На её лице отпечаталась крайняя степень тревоги и недовольства. В глазах плещется толика безумства, за которым, как мне кажется, прячется животный испуг. Хочется возразить, но я оставляю чемодан в покое. Она молча, жестко указывает рукой наверх, и, кажется, еще секунда — и она завизжит от моего непослушания.

Поднимаюсь на второй этаж, попутно отмечая хаос: одежда хаотично разбросана по мебели. Бумаги из папиного кабинета ворохом усеивают паркет, будто осенняя листва. То там, то сям. Их явно быстро просматривали, а лишнее не глядя отбрасывали в сторону. Моя привычная реальность перестает казаться нормальной. Система рушится.

В моей комнате относительный порядок. Я давно здесь не живу, только ночую изредка, поэтому держу минимум вещей. Сдираю с себя ненавистное платье, стягиваю влажное белье — вместе с запахом чужого мужчины и остатками унижения. Поспешно переодеваюсь в простую майку и джинсы. Почти бегом спускаюсь вниз и закрываю дом.

Дом стоит в летней тьме, освещенный только луной и звездами. Сегодня никто не включал ни фонари, ни декоративную подсветку. Воздух звенит: слышно, как стрекочут насекомые, и доносятся приглушенные человеческие голоса от залитых светом соседних коттеджей. Мама уже вытащила чемоданы и ждет у багажника моей Ауди.

Мы торопливо грузим вещи. Садимся в салон.

— Не включай свет, — велит она, напряженно мотая головой и сканируя округу. — Езжай.

— Да что происходит? — завожу двигатель. В этой параноидальной тишине кажется, что он грохочет на всю улицу.

— В аэропорт.

Я выразительно смотрю на нее, но перевожу селектор передач и трогаюсь с места.

— Объясни же. Вы снова поссорились?

Она молчит. Неотрывно смотрит в зеркала заднего вида, вероятно, желая убедиться, что за нами никто не следует. В двенадцатом часу ночи на выездной дороге машин нет.

— Куда ты летишь?

В руках у нее зажата большая дамская сумка синего цвета. Массивная, совершенно не в тон её спортивному костюму и тюрбану.

— В Дубай. Вероятно, — отвечает она, наконец повернувшись ко мне.

— То есть ты не решила? Из-за папы?

Ссоры в нашей семье — явление статистически частое. Но такого радикального сценария с ночным побегом не было еще никогда.

— Из-за него. Он задолжал деньги Танталову, сама всё знаешь.

— В смысле задолжал? Ничего не понимаю.

— Что тут понимать, Алиса? Танталов дал денег, он не сможет их вернуть. Что за этим следует? — она смотрит так, словно готова распять меня прямо здесь за мою тупизну.

— Мама, я не знаю ваших дел. Я думала, со сделкой всё нормально. Мы же сегодня обедали вместе.

Пытаюсь сообразить, выстраивая в голове четкую схему. Уравнение простое: сделка была трехсторонней. Танталов выполнял для папы роль банка. Папа покупал у Берцева всю недвижимость. Танталов проплатил транш нам. Осталось только бумажно заключить сделку. Затем пойдут стандартные оплаты по кредиту в виде ежемесячных выплат. Как в этой конструкции мой отец мог резко задолжать Танталову так, чтобы пришлось бежать? Переменные не сходятся.

Машина плавно вывернула на главную автостраду, и мы влились в редкий ночной поток. Ехать без света больше не имело смысла, да и нарушать правила дорожного движения было нерационально — лишнее внимание патрулей нам сейчас ни к чему. Я щелкнула переключателем, и фары разрезали темноту.

— Алиса, ты как всегда не желаешь меня понимать. Когда же ты вырастешь? Всё элементарно, я же сказала. Отец должен денег, поэтому я уезжаю. Ты не знаешь, кто эти люди? Ты вчера родилась? — голос мамы вибрирует от сдерживаемой истерики.

Я ровно веду машину, перестраиваясь в крайний правый ряд, и методично обдумываю услышанное. Жестче перехватываю кожаный руль ладонями, признавая про себя сухой факт: да, я действительно ничего не понимаю. Данных критически не хватает.

— А почему тогда я не еду? — задаю абсолютно логичный вопрос. Если есть угроза, система должна эвакуироваться целиком.

— Ты ребенок. Всего лишь дочь. Что с тебя взять? К тому же, все знают, что ты не слишком... — она замялась, торопливо подбирая выражение. — Скажем так, не в курсе всего. И кто-то должен будет заняться остальными делами.

Мозг фиксирует эту информацию. Меня оставляют здесь, потому что для окружающих я «со справкой», неполноценная, а значит — с меня не спросят. Родная мать использует мою социальную неловкость как щит для себя. Но эмоция обиды пока не приходит, сейчас нужно следить за дорогой.

— Может, папа по-человечески всё объяснит, — недовольно бурчу я, переводя взгляд на габариты соседних машин. У папы с логикой всегда было лучше.

— Это вряд ли.

Глава 8

Эта её манера всё решать за отца всегда вызывала во мне глухое, почти физическое отторжение. Он слишком часто встает на её сторону — так было с моим поступлением в университет, затем с получением прав на машину, потом с решением жить отдельно. Мама искренне, фундаментально убеждена, что обладает монополией на управление нашими жизнями. Это ломает все мои внутренние алгоритмы справедливости. Я некоторое время молчу, сжимая челюсти, давая себе время переварить этот острый импульс обиды. Ничего. Отец всё объяснит. Наверняка он сейчас в офисе. Дома его ведь не было.

— А почему вы на звонки не отвечали?

— Телефонов нет, — сообщает она. Её руки лежат на коленях, и она нервно, методично разминает суставы пальцев, словно пианист перед сложной партией. Взгляд абсолютно отсутствующий.

— Что это значит? Физически нет?

— Алиса, хватит, неужели не понятно? Нет — значит, нет! Совсем. Вернешься домой и сама всё увидишь.

— Ты хоть позвонишь, когда прилетишь на место? Мой сотовый остался со мной.

Она мгновенно выпрямляет спину. Расслабленность улетучивается, взгляд цепко, параноидально сканирует меня с ног до головы.

— Где твоя сумочка?

— Дома, — этот резкий перепад её настроения сбивает меня с толку, заставляя мышцы шеи напрячься. — Я забыла её, когда в спешке переодевалась.

— Хорошо, — она шумно выдыхает, откидывается на подголовник и снова уставляется на мелькающие огни автострады. — Одной проблемой меньше.

— Позвонишь?

— Позвоню обязательно, как только появится возможность.

Дальше мы едем в абсолютном вакууме, если не считать монотонного шелеста кондиционера. Я больше не пытаюсь задавать вопросы, а она молчит, погруженная в свои тяжелые расчеты. Этот паттерн мне знаком: так происходит всегда, когда их система отношений с отцом дает критический сбой.

Мы проезжаем шлагбаум платной парковки. Я глушу мотор и выхожу, чтобы помочь выгрузить багаж. Четыре массивных чемодана — в одиночку ей физически не справиться. Ночной воздух здесь гудит, вибрируя от низких частот самолетных двигателей. Дневная жара окончательно отступила, кислород наполняет легкие свободно.

— Не провожай, — жестко обрубает она. — Если кто-то спросит, ты меня сюда не привозила. Ты меня вообще не видела с самого обеда. Понятно?

Моя внутренняя система безопасности начинает мигать красным. Инструкция лгать означает прямую угрозу. Очевидно, что ситуация плохая. Но каков масштаб этой катастрофы? Транш от Танталова вроде приходил. Но Берцев на балу четко сказал: ему так и не заплатили. Значит, деньги до него не дошли. Мозг отчаянно пытается уцепиться за самую безопасную гипотезу: возможно, это просто очередная мамина театральная драма, радикальный способ воздействия на отца. Но статистика сюрпризов на эту ночь еще не исчерпана.

— Алиса, ты меня слушаешь?

Рядом мягко тормозит машина Яндекс.Такси. Дверь открывается, и на асфальт шагает Назар. Вероятность такой встречи в многомиллионном городе стремится к нулю. Он высокий, с плотным мышечным каркасом — результат регулярных тренировок в зале. У него кавказская, объективно очень привлекательная внешность, идеальная симметрия лица. Девчонки с моего факультета постоянно просили с ним познакомить. Сейчас он одет в простые джинсы и футболку, почти как я, только за широким плечом висит объемная дорожная сумка.

— Привет.

— Вы что, вместе? — я перевожу медленный, сканирующий взгляд на маму. — Летите.

— Совпадение, — ровно объясняет она.

Но я отчетливо вижу, как смягчаются жесткие линии её лица при его приближении. Расслабляются плечи.

— Но я рада этому. Хотя бы буду не одна.

Мозг мгновенно отвергает версию с совпадением. Математика не сходится. Слишком много переменных в одной точке: её спешка, его дорожная сумка, один и тот же рейс в Дубай.

— Папа знает?

Абсолютно нелогичный, бессмысленный вопрос.

— Знаешь, это вовсе не то, что ты подумала, — кажется, впервые в жизни мама смотрит на меня не как на ребенка. — Ему всегда было наплевать, вообще-то. Ему уже все равно.

Это откровенная ложь. Настолько очевидная, что я не знаю, какие данные подставить в эту формулу, чтобы оправдать свою мать. У нас всегда была дружная семья. Последний год их жестко трясло, но ведь все семьи проходят кризисы. Разве можно было статистически предсказать такое?

Назар берет пару ее чемоданов.

— Мы торопимся, — сообщает он ровно, словно у них всё давно куплено, спланировано и оплачено.

До меня, наконец, предельно четко доходит: им все равно. Ей все равно. Равнодушно, что подумает или скажет отец, равнодушно, что чувствую я, глядя на своего бывшего парня в роли её сопровождающего. Она уезжает в лучшую жизнь.

— Ты неверно все поняла, — мама читает меня словно открытую книгу. — Твоему отцу уже не помочь, а меня Танталов убьет.

— Ты нас бросаешь, — из меня выходит только сухой шепот.

В груди образуется тяжелый ледяной вакуум. Настоящая, пульсирующая рана откроется позже. За папу. За себя. А пока мозг просто фиксирует факты: она кинула его. Меня. Уезжает с мальчишкой, годящимся ей в сыновья. А если всё действительно так плохо, то и в беде бросила.

— Я вернусь, как только все уладится, обещаю. Алиса!

Я не реагирую. Смотрю в небо, наблюдая, как по кривой взлетает очередной самолет. Небо кажется безмерной пропастью, куда прямо сейчас сваливается моя жизнь. Нет у неба дна. Система выдает критическую ошибку: что мне следует сделать? Должна ли я что-то делать? Как правильно поступить в условиях абсолютного предательства?

— Алиса, посмотри на меня. Сейчас же!

Перевожу на нее стеклянный взгляд. Мама берет меня за локоть и успокаивающе гладит по щеке. От этой привычной, ритмичной тактильности телу становится физически легче. Немного прихожу в себя. Мир остается на месте. Мама тоже.

— Я люблю тебя. Я вернусь. Тебе придется подождать. Ты же не хочешь, чтобы меня здесь убили?

Киваю. Звучит логично. Может быть, она и права. Я все слишком близко приняла к сердцу. Если над человеком нависает угроза жизни, он имеет базовое право бороться за свое существование. Имеет право себя спасать.

— Девочки, мы опоздаем на самолет.

Я ненавижу низкий тембр Назара и его самого теперь тоже ненавижу. Не смотрю в его сторону, но ощущаю острую, первобытную потребность разодрать ногтями все его симпатичное, симметричное лицо. До крови, до шрамов.

Мама тянется ко мне, застывшей, и целует в щеку. Пахнет ее духами. Она любит Кристиан Диор.

— Ну, все, береги себя. Будь сильной.

Они берут чемоданы и шагают под шуршание пластиковых колесиков об асфальт. Я смотрю ей вслед, как она уходит со своим молодым любовником. Даже в спортивном костюме она прекрасна. Прямые плечи, гордая осанка, шаг как у фотомодели. От нее веет достоинством и настоящей женщиной. Роскошной, знающей себе цену шлюхой.

Я стою на месте и думаю о том, как расстроится отец. Потому что не смогу физически произнести эти слова вслух. Но, может быть, он и так всё знает. И это будет неплохо — тогда мне не придется исполнять роль печального вестника. Может быть, я одна, как всегда, не в курсе всего происходящего.

Некоторое время я не двигаюсь. Слушаю звуки вокруг, позволяя им заполнить пустоту в голове. Люди приезжают и уезжают, хлопают дверцами машин, шуршат багажом, торопятся. Периодами до ушей доносится надрывный бас — это самолеты прогревают двигатели в ночной прохладе. Некоторые взлетают, вибрируя и уходя в небо богатым, пространственным гулом. Где-то эхом отзывается ритмичный стук поезда. Под высокими прожекторами звезд почти не видно.