Танец судьбы

Снежка

Танец судьбы

Глава 1

Я открываю глаза. Взгляд упирается в мужской затылок. Чужая постель. Стягиваю на себя прохладную простыню, подтягивая плотную ткань до самого подбородка. Дыхание стопорится в пересохшем горле. Линия затылка спящего рядом мужчины выбрита коротко, почти под ноль, а на макушке темные пряди торчат в разные стороны.

Я фокусируюсь на этой детали, заставляя мозг работать, цепляться хоть за что-то, пока пытаюсь восстановить хронологию. На мне — только кружевные трусики танго. И это математически указывает на крайне высокую вероятность секса. А что, если контакт был незащищенным? Что, если он чем-то болен? Что, если в этом огромном доме он был не один?

Тошнота подкатывает к горлу. Придерживая ткань на груди, я медленно, контролируя скрип матраса, приподнимаюсь. Стоит оторвать голову от подушки, как затылок простреливает тупой болью, и она ползет по позвоночнику вниз, сплетаясь в желудке с тяжелыми похмельными позывами. Я ведь почти не пью.

Вспышка. Приглушенный свет, вибрация басов где-то под ногами. Низкий голос над самым ухом: «Предпочитаю лучшее». Мужчина протягивает мне тяжелый стакан из дорогого хрусталя с янтарной жидкостью.

На вид ему около тридцати. Крупный, собранный. Лицо спокойное, без признаков маньяка. Мы вчера в клубе даже не знакомились.

Я помню, как подношу стакан к губам и выпиваю залпом. В пищеводе тут же вспыхивает пожар, жидкость просится обратно, обжигая связки. Я кашляю, задыхаясь, а он молча протягивает фужер шампанского. Запить. И я, человек, который обычно и капли в рот не берет, выпиваю и его. Целиком. Гулять так гулять, с героическим надрывом.

На цыпочках обхожу кровать. Ступни обжигает холодом черного паркета. Попутно отмечаю детали: комната давит вычурным масштабом. Овальное зеркало на потолке, картины с обнаженными нимфами на стенах — модерн, стилизованный под современность.

Скольжу взглядом по мужскому лицу и опускаюсь ниже, на заросшую жестким волосом грудь. Июль в этом году выдался удушающим, ночи не приносят прохлады, и спит он, естественно, нагишом. Фигура массивная, литая — четкий рельеф мышц не сглаживает даже расслабленная поза. Сильный человек, раз такой крупный. Очевидность моего открытия упирается прямо в меня: ткань сбившейся простыни натянулась, очерчивая совершенно конкретный, физиологичный бугор. То, что в народе изящно именуют утренним стояком.

Габариты озадачивают.

Внутри просыпается методичное, почти научное желание изучить объект подробнее. Так сказать, исключительно для расширения кругозора. Если уж я с ним переспала, логично собрать максимум данных, с чем я имела дело. А вдруг придется выступать свидетелем в суде? Детали важны.

Делаю шаг ближе, осторожно склоняясь над кроватью. К счастью, никакого специфического запаха свершившегося ночью секса нет. Только его собственный. Я втягиваю воздух носом. Шлейф сложный: терпкий, соленый, с тяжелыми, горьковатыми нотками мускуса и амбры. Запах густой, заманчивый. Определенно мне нравится. Мог ли этот аромат отключить мою систему контроля и стать причиной ночных подвигов? Данных недостаточно. Возвращаю взгляд на бугор под простыней и отворачиваюсь.

Где моя одежда? Вчера мы с Юлькой спасались от тридцатиградусного пекла в торговых центрах. Я была в длинной летней юбке до пят, футболке и походных босоножках. Никакой косметики — при таких температурах любая поплывет. Юлька прошла первый отбор на прослушивание в шоу «Маретовых», и ей жизненно необходимо было это отметить. Я пошла за компанию, хотя в висках уже тогда стучало, и хотелось только одного: домой, под кондиционер, в спасительный вакуум прохлады. Какие, к черту, танцы в клубе, когда не хочется даже дышать?

Нужно срочно уходить, пока он не открыл глаза. Я сканирую пространство. Ничего похожего на мою юбку здесь нет, но не могу же я выйти к такси в одних трусах? Как на меня посмотрят соседи и родители? С другой стороны, животных и маленьких детей не штрафуют за то, что они разгуливают как есть. Вроде бы это не преступление. Собаки же ходят по улице голыми? Ходят. Но вот лошадь в трусах выглядела бы максимально нелогично. Так кто я в этой системе координат? Мозг тщательно пережевывает эту концепцию, спасаясь от паники. Я смотрю на спящего мужчину — его расслабленная поза и физиологическая реакция словно ждут, пока я приму решение, куда делась моя одежда.

Ладно, нужен сбор информации на местности. Осторожно выглядываю в коридор. Дом подавляет габаритами. Несколько комнат на втором этаже, внизу — огромный холл, винтовая узорчатая лестница. Особняк производит впечатление. Дизайн кричит о чужих деньгах: чистые белые и бежевые тона, вкрапления патины. Прохожу мимо каминного зала с обеденным столом на двенадцать персон. Широкие окна выходят на ухоженный участок. Дальше помещения меня не интересуют, потому что мой фокус сужается до одного объекта: на спинке белоснежного дивана лежит моя пропажа.

Вспышка. Еще одно воспоминание бьет по нейронам.

«Налить тебе что-нибудь?» — спрашивает он. Подходит к бару со спиртными напитками и медленно, тягуче стягивает с шеи галстук.

А я молчу. Киваю, соглашаясь. Затем одним слитным движением стягиваю через бедра цветастую юбку, аккуратно укладывая ее на край дивана.

У мужчины перехватывает дыхание. Скорее всего, не от вида моих ног и соблазнительной попки в танго, а от масштаба моей безбашенности. Его тяжелый, жадный взгляд, не таясь, устремляется в мой треугольник между бедер.

Я сама ее сняла.

Сама!

Какая, к черту, благопристойность? Приехать в особняк к незнакомому мужчине и первым делом стянуть юбку. И тут же включается внутренний критик: А что ж сразу не трусы? Раз уж такая смелая? Это я его так сильно хотела? Но логика тут же выдает абсурдное оправдание: обычно люди разуваются в гостях. Мои босоножки остались где-то под барной стойкой «Атлантиды». А поскольку я была в гостях, я сняла юбку до пят, видимо, свято соблюдая свои извращенные правила приличия.

Вечер обрастает незабываемыми подробностями.

Спешно натягиваю одежду. В глубоких карманах лежат сотовый и карточка. Дисплей слепит цифрами: 20 пропущенных звонков от папы, 5 от мамы, и ни одного от Юльки. В горле встает ком отчаяния. Веселье грозит обернуться катастрофой. Засранка, не то чтобы билась в конвульсиях от тревоги, она вообще где? Пальцы сами набили номер такси.

Место предполагаемого позора я покинула не глядя. Очутившись в безопасности салона, набрала номер подруги, и спустя сто бесконечных гудков та, наконец, взяла трубку.

— Восемь утра, я сплю, — хрипит динамик.

— Что это была за дрянь? — мой голос звучит глухо.

— Нет больше. Ай-ай-я, голова трещит…

Юлька бросила трубку, а мне осталось только возвести глаза к небу салона, надеясь, что эти неприятности растают, как сон, а от последствий будет избавиться легче, чем от юбки на собственной талии. Вчера же получилось.

Глава 2

Никак не перенести встречу воскресного обеда с родителями, и мне ничего не остается, как хорошенько опоздать. Не то чтобы я не люблю семейные общественные мероприятия, но, как правило, они проходят в присутствии чужих. Точнее — кандидатов мне в мужья. И, как правило, мне положено на них исполнять роль хорошей девочки. Желательно — молча.

Оттягивая момент, я вышла из такси за три квартала и неспешной походкой двинулась в сторону ресторана у «Яблоньки». Мысли все равно возвращаются к прошедшей ночи. Как меня угораздило? Я ведь никогда не бываю такой развязанной! Чтобы я еще раз взяла что-нибудь из чужих рук... Я не ожидала такого сюрприза от подруги — мы дружим с детского сада. Юлька по телефону о случившемся нагло не отпиралась:

— У тебя головная боль прошла?

— Прошла! Так чего на меня катишь? — вот и весь её ответ.

Головная боль прошла и в самом деле, а вместе с ней, видимо, отключилась и логическая способность мыслить. В целом не случилось ничего критичного. Мы весело потусили. Танцы — моя страсть. Но вот потом…

Приближаясь к ресторану, я внутренне приготовилась к тому, как сейчас мама начнет знакомить меня с очередным кандидатом. На вылет, вот кто эти принцы. Напыщенные самовлюбленные коты (иногда так и тянет добавить в начале букву «с»). Кто желает получить в жены тупую девушку с деньгами? В конце концов, свой круг — он только свой. Как говорит мама: «Деньги к деньгам, любовь тут ни при чем».

Внутри я прохожу через прохладный холл за встретившим администратором, немного остывая от жары. Они должны сидеть за столиком у высокого окна. Отец — для чужих Юрий Николаевич Ершов, мама — Ирина Борисовна, и третий.

Дела идут у отца последние полтора года неважно. Все в городе знают: связываться с Танталовым себе дороже. Крупнейшая мафиозная шишка на всем южно-сибирском регионе; если что-то дает кому-то, возвращает в пять раз больше. Но у папы не было выбора. Он залез в долги, и это видно по нему. Отец сильно похудел; резкий сброс веса заострил черты, моментально его состарив. На висках щедро добавилась седина. Они с мамой почти не разговаривают в последнее время — видимо, обходят болезненную тему для обоих.

— Понимаю. У Танталова случаются нестыковки с оплатой. Все знают, — с этими словами отец оттягивает душащий его галстук, смотрит на сидящего напротив человека и нервозно улыбается вовремя подошедшему официанту.

Мне очевидно, что отцу неуютно в этом полосатом сине-желтом кресле, декорированном под барокко, с деревянными завитушками на ножках. Мамы нигде не видно. Судя по словам отца, с ним сидит не жених, а партнер. Такое бывает, когда требуется продемонстрировать, какие у отца с ним общие семейные ценности. Указать на схожесть жизненных путей. Но обычно, если такое и случается, это ровесники отца. Люди зрелые, имеющие порой не одну, а несколько семей.

— Будем делать заказ? — белоснежная витринная улыбка официанта растаяла под тяжелым взглядом отца.

— Семгу и красную икру. Что с вином?

Официант отыскал взглядом сомелье и подал знак приблизиться.

— Вы кредитовались у Танталова? Можно узнать, что планируете делать дальше? — партнер отмахнулся от официанта, показывая, что ничего не решил про заказ. Звук его голоса — с той самой низкой, глухой вибрацией — заставляет меня сбиться с шага.

— Аренда, дробление, распродажа. Обычные дела, — отец пожимает плечами, так, словно хорошо разбирается в недвижимости.

— Кредит под саму недвижимость? Не рискованно ли?

— Знаю, рынок не на подъёме, скоро всё изменится. Это же недвижимость, что с ней станется? Слышал, ты хочешь сменить сферу деятельности...

— А вот и я, — моих плеч коснулись с двух сторон прохладные мамины руки. У неё всегда на ногтях безупречный маникюр. Несмотря на возраст, ей не дашь больше сорока. — Ты всё-таки пришла.

— Привет, — отзываюсь я, наблюдая, как папа поднимает взгляд, а партнер неспешно оборачивается.

Ох, только не это. Только не это! Ну не может быть!

— Наконец, — отец встает, уступая место маме.

Я же смотрю в эти зелёные глаза и не могу ничего сказать или сделать. Откровенно говоря, мне просто нечем дышать. Грудную клетку сдавливает, а в воздухе сквозь запахи ресторана вдруг проступает фантомный, тяжелый шлейф амбры и соли.

— Знакомьтесь. Моя Алиса. Артем Берцев.

Артем коротко кивает. В его зеленых глазах, еще мгновение назад недовольных и мрачных, всплывает насмешливое любопытство. А у меня перед глазами тут же всплывает утренний бугор под простыней. В мужском взгляде — вежливая усмешка того, с кем я сегодня делила постель. В каких именно смыслах делила — неизвестно! Зато у него мягкая кровать и хороший дом. Ведь на его месте вполне мог оказаться бомж, проснись я с ним где-нибудь в канаве или на улице. От этих мыслей меня ощутимо передергивает. Сомневаюсь, что я заглянула бы бомжу под покрывало или пленку. Ну, может, и заглянула бы? А вдруг бомжами становятся именно от того, что у них маленькое достоинство? Кажется, для мужчин честь и достоинство на первом месте. Так, по крайней мере, говорит папа.

— Ваша дочь?

Отец подталкивает застывшую меня к диванчику, на котором сидит Артем. Чувствую, как к лицу приливает тяжелый жар, а шея под волосами становится влажной. Черт, черт, черт — он же видел меня голой. Я его, правда, тоже видела, так что счет один-один — технически мы квиты. Но что было между нами? Было? Если люди спят всю ночь голыми в одной постели, означает ли это, что между ними стопроцентно что-то было? В поездах дальнего следования люди тоже спят. И в автобусах спят. Значит, не обязательно было. А если все-таки случился секс, то было или не было?

— Я слышала, у них отличные блины с черной икрой. Лучшие в городе. Артем, вы их не пробовали? — мама с привычным изяществом расстилает на коленях салфетку.

Она одета в элегантное зеленое платье от Живанши. Мне достался от нее красивый цвет волос, только у нее он убран в сложную прическу — изящную и одновременно простую. А мой, растрепанный и спутанный от ходьбы, висит как попало. На лице у мамы почти незаметный роскошный макияж, а на моем — залегли круги под глазами от нетрезвой ночи.

Еще одно воспоминание бьет по вискам.

Я танцую в центре танцпола. Вокруг меня расступается круг наблюдателей. Я умею хорошо двигаться. Музыка прошивает все мое существо, вибрирует в грудной клетке, бьет по ушам. В следующее мгновение в толпе возникает Артем. Я замираю, сбитая с толку. И тут же оказываюсь в его руках. В тесном кольце. Он жестко, габаритно прижимает меня к себе, лишая пространства. Я обвиваю руками его плотную шею, мне приходится встать на цыпочки. Его губы накрывают мой рот. Я теряю ориентацию в пространстве, сдаваясь этому вкусу. Сдаваясь физической власти чужого человека.

— Пробовал, очень вкусные, — Артем смотрит прямо на мои губы, и я чувствую, как пульс тяжело ухает в горле. — С удовольствием попробую еще раз.

— Садись, — руки отца нервно подталкивают меня к его дивану. — Мы как раз делаем заказ.

Судя по резким, дерганым движениям отца, дела совсем плохи. Я знаю, транш должен пройти на днях, но в подробности дел не вникаю, только слышала домашние обрывки разговоров.

— Алиса. Только что получила диплом педагога. Хотя по виду и не скажешь, верно, Артем? С таким же успехом можно ходить голой по улицам, — мама, как всегда, в своем репертуаре. Я типа сапожник без сапог. К счастью, купить статус за деньги можно всегда.

— Мам, не стоит. А то я и в самом деле скоро буду ходить голой по улицам, — отвечаю я, продолжая тупить и не садиться туда, куда давно пора усесться.

А чего теперь ломаться, когда уже голой поспала, на письку посмотрела и даже кое-что вспомнила. От этих воспоминаний дышать становится нечем, а во рту пересыхает так, что язык скребет по небу.

Артем учтиво улыбается и даже бровью не ведет. Протягивает руку. И мне ничего не остается делать, как пожать ее. Она теплая, гладкая. Обычное рукопожатие. Ну не может же он упасть на спинку дивана, заржать, почесать там яйца и сказать при моих родителях: «А ты помнишь, как мы здорово с тобой вчера? А? Трахнулись? Чпокнулись? Какие вообще есть варианты у этого действия?»

Глава 3

— Приятно познакомиться, очень приятно, — тон его вполне светский, если не сказать любезный.

Я сажусь с ним рядом на диванчик, и от его присутствия, от самого факта случившегося, меня накрывает плотной волной жара. Теснота пространства давит.

— Мне тоже, — стараюсь казаться отстраненной, но его ладонь до сих пор сжимает мою, и я растерянно поднимаю взгляд, но тут же его прячу. Зачем он задерживает мою руку в своей?

— Что будешь заказывать?

Да, он смеется надо мной. Или нет. По крайней мере, во взгляде мне не удалось ничего прочесть. Приходится снова поднять веки и посмотреть ему прямо в глаза. Воздух густеет, меня словно кидает из стороны в сторону от нехватки кислорода.

— То же, что и ты, — неловко вытаскиваю пальцы из захвата, но ощущение, будто надо мной нависает скала, остается на прежнем уровне.

— Вы знакомы? — ничего не ускользает от моей проницательной мамочки.

И от этого вопроса хочется куда-нибудь деться, раствориться, исчезнуть. Не рассказывать же ей, что ее доченька выпила таблетку непонятно чего, полночи танцевала в клубе (хотя с виду звучит вроде бы ничего неприличного). А вот потом, потом я провела ночь в постели с партнером отца. Любопытно, как бы на это отреагировал папа? Стоит ли ставить под срыв сделку, настолько жизненно важную? Он же места себе не находит вот уже несколько месяцев. И вообще, кому приятно осознавать, что его ребенок вырос в человека, способного на такое поведение?

— Нас недавно познакомила общая приятельница. Занимается танцами, — спокойно сообщает Артем.

Мозг тут же начинает вычислять: где и когда он успел пообщаться с Юлькой? От одного упоминания о ней мамины глаза превращаются в две узкие щелочки. Она недовольно косится на меня, но ничего не говорит. Я же испытываю искреннюю благодарность к подошедшему официанту, который начинает сервировать мое место — теперь можно легально занять руки бокалом с ледяной минералкой. К счастью, папа полностью поглощен картой вин и не замечает наш милый междусобойчик.

— Как тесен мир, — соглашается мама и загадочно смотрит на Артема. — У вас есть семья?

А вот мне тоже любопытно. Есть? Ну, жена там, дети? Как глубоко я упала, если ночью между нами все-таки что-то было?

— Только родители, — голос Артема звучит ровно. — Живут на Дальнем Востоке, у отца немного земли. Занимаются выращиванием скота, вином.

— Любопытно! Выходит, никогда не были женаты?

В этот момент мне хочется закатить глаза или вылить весь бокал с минералкой себе прямо на голову. Лишь бы почувствовать физическую прохладу. Сельское хозяйство маму совершенно не интересует. Это ее обычная «песня» под кодовым названием: «Расскажите мне, Артем, можно ли за вас выгодно выдать нашу доченьку?» Но, признаюсь, в этот раз мне тоже чуть-чуть любопытно. Вопрос только в том, это такое любопытство, которое я в себе уже убила, или только слегка зашибла?

— Пока не был.

— Вы, наверное, хорошо разбираетесь в вине?

— Не очень. Но запахи запоминаю довольно четко. В роду были парфюмеры.

— То есть стоит один раз услышать, понюхать, и вы запомните?

Артем делает медленный глоток воды и коротко кивает.

— Как увлекательно! А потом с закрытыми глазами можете определять? И какой, по-вашему, самый лучший? — еще пара секунд, и мне начнет казаться, что мама с ним откровенно флиртует.

Я с трудом проглатываю воду, с опаской косясь на папу. Он углубился в изучение вин, кажется, насовсем. Отец умеет так отключаться от реальности: смотрит в меню, а думает над чем-то крайне сосредоточенно. И, скорее всего, цифры в его голове далеки от стоимости алкоголя.

— Я не знаю, у каждого свой, — отвечает Артем.

— И все же? Какой, по-вашему, самый-самый? Артем, не таитесь.

Артем смотрит на маму, затем переводит взгляд на меня. Уголки его губ едва заметно дрогнули. Он чуть поворачивает голову в мою сторону — движение мимолетно, но я отчетливо вижу, как он втягивает носом воздух. Меня накрывает диким замешательством. Он нюхает меня. Прямо сейчас. И это ощущается чересчур интимно. Слишком близко, нарушая все границы. Дыхание перехватывает спазмом, я пытаюсь втянуть кислород, но совершенно не чувствую на языке холодных пузырьков минералки.

Артем переводит спокойный, искренний взгляд обратно на маму:

— Женский. Любая женщина пахнет божественно.

— Ох, да вы льстец и большой хитрец, — она заливается смехом, очевидно принимая эти слова за личный комплимент.

Папа кивает, подзывает к нам сомелье и делает заказ на французское летнее Кюве. Мама, крайне довольная собой, не сводит кокетливого взгляда с Артема. Тот невозмутимо пьет воду. А я чувствую, как лицо обдает жаром такой силы, что кожа на щеках начинает гореть, пока перед глазами разворачивается остаток вчерашнего вечера.

Вспышка.

После фужера шампанского он притягивает меня к себе и целует. Вкус виски и терпкого вина смешиваются на языке, градус расслабляет тело настолько, что я едва держусь на ногах. Пространство кренится.

— Пойдем, — его глухой голос бьет по нервам. И я покорно иду следом наверх.

В спальне он усаживает меня на край широкой кровати и велит подождать, пока сам скрывается в ванной. Шум воды. Вероятно, он что-то моет или берет презервативы. Реальность вокруг теряет контуры, плывет, и я проваливаюсь в тяжелую полудрему. Падаю спиной на покрывало.

Спустя какое-то время я балансирую на грани: сплю и не сплю одновременно. Тело тяжелое, расслабленное алкоголем. Фиксирую факт: чужие мужские руки стянули с меня футболку. Кожу обжигает ночной прохладой от кондиционера. Мои ноги согнуты в коленях и привычно, анатомически разведены в стороны. Артем опускается на пол прямо между ними.

Я чувствую, как его нос прикасается ко мне. Кончик скользит по тонкому кружеву трусиков-танго, и он глубоко, протяжно втягивает в себя воздух. Я считываю каждое его движение: через обжигающе горячее дыхание, вырывающееся из его рта, через жесткие губы, которые трутся о ткань прямо на мне. Они задевают чувствительную внутреннюю сторону бедер. А он все дышит и дышит. Мной. Лицом он тяжело, плотно вжимается в меня, прямо в эпицентр нервных окончаний. Вбирает мой запах, пачкается им. Дышит громко, шумно, с откровенным, животным наслаждением.

— Божественный аромат женщины. Какая прелесть. Думаю, любой мужчина с вами согласится, Артем. Верно, дорогой? — голос мамы прорывается сквозь вакуум воспоминаний.

— Смотря где и из какого места несет, дорогая, — не отрываясь от меню, отзывается папа.

Ну, он всегда очень конкретен. Люблю эту черту.

— Запах женщины — это так романтично, — не унимается мама, кажется, еще больше распаляясь от прагматичного сопротивления мужа. Ей жизненно необходимо поддержать эту пикантную тему. — Кажется, был такой фильм с Аль Пачино, не помню точно.

Все это время я почти физически, кожей ощущаю тяжелое присутствие чужого тела справа от себя. Артем поглядывает на меня — изредка, искоса, но я чувствую этот взгляд. В памяти слишком живо, слишком осязаемо пульсирует воспоминание о том, как его губы и дыхание обжигали меня через кружево. Вчера он жадно, бесконечно долго прикасался ко мне там, не вторгаясь внутрь. От фантомного ощущения этого влажного жара внизу живота все стягивается тугим узлом. Я даже не знаю, от чего мне невыносимее: от самого факта воспоминаний или от социальной неловкости происходящего сейчас за столом. Но факт остается фактом — между моих ног становится горячо и влажно.

— На минуту, — резко сообщаю я и, отодвинув стул, сбегаю в дамскую комнату.

Сидеть с ним рядом больше физически невозможно. Нужно умыться ледяной водой. Уровень сенсорной перегрузки превысил все допустимые нормы.

Глава 4

Спустя пять минут в дамский туалет зашла мама.

— Что у вас происходит? Ты вся на нервах.

— Ничего. Попросту странный тип. Новый партнёр отца?

Она подходит к зеркалу и, глядя на меня через отражение, начинает поправлять и без того безупречный макияж.

— Ты хоть иногда интересуйся его делами? Отец совершает крупнейшую сделку в жизни. Не заметно, как он не в себе? — она манерно возвращает невидимый волосок на место.

— Ты к нему вечно придираешься. Зачем тогда меня позвали? Зачем вообще всё сливать?

— У Берцева большая семья. Продает, потому что возвращается. Приятный мальчик, не находишь?

От этого эпитета я опускаю взгляд на белую раковину. Приятный. Какое странное, плоское слово. Ведь этот «приятный мальчик» вчера мог взять меня в любой позе, как только бы захотел, но почему-то не стал. Вместо этого мне было так хорошо, что я даже не помню, стонала ли вслух или только в своей голове. И физиология, в обход всякой логики, тут же услужливо подсказывает: хочется ещё. И ещё. Мы ведь не завершили начатое. Щеки снова обдает неконтролируемым жаром.

Нужно перестать об этом думать. Моя реакция не укрывается от мамы. Она смотрит участливо, а потом, сделав шаг ко мне, начинает приводить меня в порядок: убирает волосы за плечи, осматривает кожу на лице, смахивает несуществующие пылинки.

— Можно тебя о чем-то попросить? — говорит она, и её холеное лицо оказывается так близко, что мне не солгать.

Наверняка сейчас будет ругать за Юльку. Обреченно киваю.

— Если Артем будет ухаживать за тобой, откажи ему.

Я моргаю, сбитая с толку нелогичностью вводных.

— Он партнёр отца. Пока сделка не пройдет, будет лучше, чтобы он к тебе был благосклонен. Понимаешь, о чем я?

Пару секунд мозг пытается сопоставить данные. В смысле, чтобы он хотел меня, но не получал? Как любит повторять мама: «ничего не давать, все забрать».