Угар перестройки

Скорее всего, Каспаров реализовал свою жизненную страсть - во всё играть. Правда, он предупредил телезрителей, что играет в те игры, правила которых он знает. «Заигрался» до того, что, перепутав шахматную партию с политической, попытался создать и свою партию.

Шахматы всегда поражали меня благородством борьбы. В поединке интеллектов иначе и быть не может. Политика же - это столкновение, прежде всего, экономических интересов. Амбициозность, свойственная любому соперничеству, в этой сфере зачастую приобретает уродливые, аморальные формы. Скажите, как интеллектуалу, заблудившемуся в лабиринтах политических интриг, не ужаснуться, когда с лица твоих единоборцев за власть падают за ненадобностью благообразные маски?

Но оставим на совести этого талантливого шахматиста, но никудышного политика его нравственный выбор. В конце концов, он хотел стать лишь чемпионом мира, а не мировым правителем.

Можно согласиться и с тем, что жизнь - игра. Но кто-то в ней играет маленькую, а кто-то большую роль. При этом первые могут считать себя великими игроками, не ведая, что они давно уже стали лишь разменной монетой в высоких ставках политических воротил. И тогда кухарка оказывается в одной компании с чемпионом мира по шахматам.

Политики в своих речах провозглашают их «народом», об улучшении жизни которого они денно и нощно заботятся. Обществоведы обзывают их «движущей силой истории», пытаясь разобраться, как же так случилось, что опять единственными «завоеваниями» этой силы оказались кровавые страдания.

Нет, ошибается уважаемый чемпион - в политике тоже есть правила. Над изучением их сути плодотворнее всего потрудились именно те мыслители, с которыми Гарри никак не может согласиться, выступая в крикливом хоре отставных пропагандистов марксизма-ленинизма.

Особенно поразительны политические страсти среди некоторой части творческой интеллигенции. По уровню они ниже кухонных. Недавно один исполнитель посетовал, что раньше петь романсы ему мешали коммунисты, а теперь - экономика. Но не всё так просто. Неужели не ясно, что новые политики использовали творческую интеллигенцию как непотребную девку, чтобы удовлетворить свою политическую страсть. Теперь же, прочувствовав оргазм власти, ее бросили в экономический омут. Это случилось не потому, что «злые дяди» воспользовались детской доверчивостью интеллигенции. Нет, просто таковы правила, которых придерживаются политики, стремящиеся к власти.

Творческим людям всегда было нелегко. Преодолевая барьеры непонимания (особенно идеологические), некоторые из них вынуждены были участвовать кое в каких «играх». Может быть, именно потому, что им в известные времена приходилось идти на сделки со своей совестью, они с такой яростью и разрушают прежние порядки?

Чем меньше таланта, тем больше сделок. Чем больше сделок, тем больше ярости, больше амбициозности и меньше созидательной работы. Серость, которая косяком пошла в политику, искала возможность самореализоваться хотя бы в этой сфере. Гласность открыла все шлюзы, труба народного гнева зовет - отчего бы не возглавить где-нибудь этот разрушительный поток и не остаться в истории.

Все мы лекари, хотя не умеем даже клизму толком поставить; все мы строители, хотя в лучшем случае смогли соорудить голубятню с громким названием «дача»; все мы педагоги, хотя, воспитывая своих детей, освоили только один метод - ременьно-подзатылочный. Ну и, конечно же, все мы политики.

Ленин говорил о том, что каждая кухарка должна научиться управлять государством. Каспаров решил, что для того, чтобы управлять государством, достаточно научиться играть в шахматы. Так же, как и он, многие из нас ничего не знают о правилах в политике. Считают, что в политике всё примитивно. Есть лишь дураки и умные. Дураков убираем, а мы, умные, занимаем их место. Может, потому мы так долго и противно кувыркаемся в реформах, что позволили прийти к власти амбициозной серости. Плохим политическим танцорам всегда что-то мешает: то «Горбачев нас не туда повёл и завёл», то «красно-коричневые» в ногах путаются.

Давайте из всей этой «демократической истории» сделаем для себя правильные выводы. Опять те же голоса, что вчера звали нас к «священной войне» с коммунистической идеологией, сегодня, чтобы удержать у власти своих хлебодателей, уговаривают нас в том, что «народ от политики устал, не трогайте его». Да, народ устал (помните: «Караул устал!»). У него всё отняли - прошлое, деньги на счету в Сбербанке, веру в будущее и многое другое. Осталось одно - звание «движущая сила истории». И он должен научиться «двигать историю». Этому Ленин и предлагал научить «кухарку».

Но каждый из нас должен осознанно делать это в меру своих способностей. Кто-то будет отстаивать свой социальный интерес в голосовании за кандидата в депутаты или президента, кто-то будет защищать экономические права через профсоюзы, другие сочтут необходимым участвовать в деятельности политических партий. Одни станут парламентариями, кого-то мы увидим в кресле главы администрации, кто-то станет главой государства. Нам важно понять главное - нельзя стать парикмахером, не научившись делать прически, невозможно стать певцом, не имея даваемого природой голоса, бессмысленно заниматься политикой, не зная всех правил этой дорогостоящей «игры».

И всё-таки нужно согласиться с Каспаровым в том, что шахматы лучше политики. Как общечеловеческое лучше группового эгоизма; как радость обладания душами людей лучше владения их волей; как игра творческих сил человека выше игры человеческими судьбами; как согласие и любовь плодотворнее недоверия и вражды; как свет желаннее тьмы.

А к политике нам нужно относиться хотя и с почтением, но как к делу преходящему. Политика есть, пока существует государственность, которая, как известно, в чем-то помогает человеку, но в то же время превращает его в механический винтик. Так сегодня устроен мир, которому еще развиваться и развиваться. До бесконечности.

Если, конечно, мы его не загубим.

«Кустанай», 30 января 1993 г.

Нас «прививают» к чужому дереву

Вы видели старую женщину, брошенную своими детьми и внуками? Ужасное зрелище! Полуразрушенная землянка, на холодном полу из полусгнивших досок древняя кровать с почти истлевшим спальным скарбом. А на всём этом маленькая, скрюченная временем старушка.

И стыдно и больно. Больно от бессилия вернуть всё на несколько десятилетий назад и помочь детям этой женщины прожить другую жизнь. Чтобы уяснили они самое главное - нет большего позора, чем отречение от матери.

Это видение невольно приходит ко мне, когда слышу некоторые оценки нашей 75-летней истории. Нашу Родину называют «эта страна», «страна дураков», народ, который состоит из нас,- «этот народ», «совки». «Кошмарный сон», «тупик истории» и более наукообразное - «выпадение из общего потока мировой цивилизации».

Давайте спокойно, без ёрнических ужимок по поводу нашего прошлого и подхалимажа Западу ответим сами себе лишь на два вопроса. Могли ли мы быть другими? И что плохого в том, что мы такие?

Самый нетерпеливый реформатор современности, выступая на одном из московских заводов, заявил, что на Руси ещё ни одна серьёзная реформа не была доведена до конца и только сейчас есть для этого реальная возможность. «Так неужели мы её упустим?», - допытывался он у рабочих, никак не могущих взять в толк, о чём идёт речь.

А разговор о том, что ещё со времён Петра Великого Россия никак не может освежиться как следует переменами, которые приносят западные ветры. Нельзя сказать, что она не меняется. Но происходит нечто странное - капиталистические ноты и даже целые музыкальные фразы, из которых российские правящие композиторы пытались написать прозападную социально-экономическую симфонию, складывались в какую-то своеобразную мелодию. В ней было больше державности, государственности с сочными восточными интонациями, чем рациональной сухости, математической бесцветности прагматичного Запада.

Россия с её национальными окраинами шла своим путем. Она, как исторический шов, соединяла в единое целое Человечество, разорванность культуры Востока и Запада. Этот шов испытывал на себе все перегрузки в изменяющемся облике этих частей света. Постоянные бомбардировки России рыночными преобразованиями постоянно отражала всё усиливающаяся государственность.

Наверное, именно сложившаяся державная мощь привлекала под её крыло азиатские национальные государства, уставшие от набегов воинствующих соседей. Относительно суровые природно-климатические условия и обширные территории создавали объективную необходимость общинного устройства

жизни и укрепления государственного централизованного управления. Так столетиями в наследственном национальном коде складывалась психология теперешнего советского человека.

Его менталитет соткан из противоречий. Необходимость совместного хозяйства должна была уживаться со стремлением к индивидуальному самоуправлению, делёж «по справедливости» никогда не согласовывался с претензиями людей на большую частную долю, индивидуальная воля никак не хотела подчиниться диктату государства в лице его чиновников.

Октябрь 1917 года нельзя вырвать из общего потока реформирования российского общества. Была сделана очередная попытка радикальных преобразований. По всем правилам марксизма западно-европейская система ведения хозяйства могла быть введена через изменение политического устройства страны.

Большой кровью, но действительно родилась новая государственная система, которая была призвана стать эффективным инструментом в экономических реформах. Что же из всего этого получилось? Как только с НЭПом начали вводиться свободные рыночные отношения (то есть, сильно «запахло» Западом), так государство вновь заявило о себе в полную силу. Уже не сдерживаемое подрезанной революцией буржуазией (хозяевами свободного рынка), оно не только овладело всей экономикой, но и проникло во все поры общества. Так родился тоталитаризм.

Плохо это или хорошо? Для поражённой тогда мировым кризисом экономики это оказалось благом. А для личности? Среда рабочих, технической и творческой интеллигенции пополнилась людьми из других социальных слоев. Они стали носителями переходной (маргинальной) психологии. Она выражалась в желании стабильности, определённости, в поиске поддержки могущественного покровителя. Таковым стало государство. В то неустойчивое время в его могучей опоре нуждалось всё наше общество. Были и недовольные тем, что оно вползало в святая святых человека - в его духовный мир. Эти люди оказывались в ГУЛАГе. Остальные в поисках душевной устойчивости находили утешение в вере возможности счастья в будущем: на небе или на земле.

Могли ли мы быть иными? Сомневаюсь. И правильно ли ставить вопрос вообще: мы были плохими или хорошими? Мы были разными. Мы делали историю, история делала нас. Зная хорошо свою историю, мы впитываем жизнь родительскими корнями. Кто, не познав своих корней, отказывается от них, тот может «засохнуть». Можно, правда, привиться и к другому дереву. Что и пытаются сейчас сделать современные ультрарадикальные реформаторы, предпринимая очередную попытку навязать нам ценности другой культуры.

Я выше уже сказал о том, что у нас в реформах всегда, в конечном счете, почему-то укреплялась государственность. Это было замечено новыми реформаторами. Поэтому вначале основной удар был нанесен именно по государству. Милиция, армия, КГБ, развал СССР. Параллельно уничтожалась прежняя идеология. Октябрь 1917 года провозглашается «отклонением от нормы», все годы советской власти определяются как цепь сплошных беззаконий, коллективизм называется выдумкой бездельников. И, наконец, венец всему: раз «эта страна» и «этот совковый народ» не принимает добром самые расцивилизованные взгляды, значит, быть ему на голодной грани между жизнью и смертью. Вот уж тогда зашевелятся «советские лентяи». Так ультрарадикалы подошли со скальпелем к святая святых социальной природы человека - его психологии.

Самый верный способ быстрейшего «выведения» нового менталитета - это помещение яйца с задумками реформаторов в экономический инкубатор. Подогрел его всеобщей бедностью и телевизионными смотринами роскоши забугорной жизни, и вот уже вылупился птенец новой формации. Он быстро заработал локтями, взлетел, потом сел в иномарку и поехал по державному базару (простите! - рынку), громко сигналя об «отстёгнутом» им «лимоне» на восстановление храма.

Неужели авторам такой политики не видно, что шоковая обработка нашего общества приводит не к рождению человека нового типа, а к появлению социального мутанта. Обидой на такое государство, поставившее его на колени, выбьются все гены человечности в его национальном наследственном коде. Поэтому сейчас у людей срабатывает защитный механизм, который проявляется в усилении тяги к «сильной руке». История повторяется.

Если от неё отрекаться, не относиться к ней с почтением, то нас впредь ждут «шоковые» тупики, в которых мы будем есть друг друга, воистину превращаясь в свалку мировой цивилизации.

«Кустанай», 13 марта 1993 г.

Дорогая не моя столица

Выгоняя из клеток своего организма все накопившиеся человекообразные шлаки, Москва, кажется, стонала бездомными нищими в подземных переходах, англоязычной рекламой на древних русских постройках, витринными полками ларьков, прогибающимися под тяжестью цен на заморские питейные товары. Вокзалы её, похоже, перестали быть местом отправления людей в странствия, а превратились в нечто среднее между восточным базаром и цыганским табором. На лицах людей нет ни ошалелости от радости встречи, ни тоски от горечи расставания - все они словно окаменели в однообразной маске озабоченности. Лишь маленький духовой оркестрик, почти без перерыва играющий полузабытые мелодии, как бы подсказывает, что я приехал хотя уже и в другой город, в незнакомую Москву, но стою ещё на той, на нашей земле. Пробираюсь к музыкантам поближе и... рядом с баритонистом вижу ящичек с помятыми денежными знаками.

Воспоминания тоже стали продаваться.

Иду в станцию метро, ускользаю на эскалаторе вниз, навстречу запаху, знакомому с юных лет. Запах метро тоже продается. Теперь уже за шесть рублей. Но то ли это не слишком дорого, то ли уже торговаться устал, я наконец-то окончательно сдаюсь памяти о первом приезде в столицу.

Город, знакомый лишь по картинкам в «Букваре» и «Родной речи», засветился тогда для меня рубиновыми звездами Кремля и разноцветными одеждами туристов, заговорил не из репродуктора, а живым боем курантов и звонками трамваев, позволил в несколько дней историческими местами прочувствовать всю непростую биографию моего народа.

Под равномерный стук колес я увлекся этими воспоминаниями, не улавливая названий объявляемых станций. Лишь однажды, поддавшись общему потоку, вышел из поезда куда-то, перешел в другой, опять поехал и вдруг слышу: «Следующая станция «Пушкинская». Я знал, что это где-то в историческом центре Москвы. Может, и там уже всё не так?

«Выпадаю» из вагона, среди длинных торговых рядов, заполонивших переходы, с нетерпением ищу выход на улицу и, наконец, вырвавшись из подземелья, оказываюсь на небольшой площади.

Прямо на меня смотрит... Пушкин.

Ярко светит весеннее солнце, ещё больше ослепляет своей первозданностью снег, чудом уцелевший на черных ветках деревьев, уставших от ожидания тепла. Но всё это - вместе с шумом горного потока автомобилей на Тверской и суетой куда-то бегущих прохожих - внезапно уходит, оставив лишь лёгкую досаду на невозможность побыть совсем одному.

Нет, Пушкин смотрел не на меня. Кто я такой, чтобы быть удостоенным внимания Великого Поэта? Он смотрел куда-то в землю, но я не мог избавиться от ощущения, что взгляд его проходит через меня. Мне казалось, что именно сейчас он думает: «Москва, сколь русскому твой зрак унылый страшен!» Да и как иначе, если «где прежде взору град являлся величавый, развалины теперь одни».

Пьедестально возвысившаяся надо мной бронзовая фигура с опущенной в задумчивости головой была похожа на вопрос, поставленный историей нашему поколению. Но о чём вопрос? Может, о правильности пути, который мы выбрали в поисках свободы? А выбирали ли мы свою дорогу? Какая нам нужна свобода? И так ли уж она нам необходима?

Ещё не так давно кое-кто посылал нас кое-куда, поощряя при этом словами классика революции: «Верной дорогой идёте, товарищи!». Мы молча кивали головой и... каждый шёл своей дорогой. Но все вместе - в одну сторону. Сегодняшние «великие мыслители» говорят: «Вас обманули - этот путь «в

никуда». И «посылают» нас ещё дальше. Мы чуть-чуть помитинговали и ещё «круче» пошли каждый своим путем. И опять все вместе в одну сторону. Но уже в другую.

Неужели, Александр Сергеевич, Вы нас имели в виду, когда говорили:

«К чему стадам дары свободы?

Их должны резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич».

Кажется, совсем недавно мы, набрав полные лёгкие перестроечного воздуха, вначале недоверчиво, затем уверенней и, наконец, радостно закричали: «Свобо-о-о-да!». И она нас «приняла радостно у входа». Вначале мы получили свободу избирать и быть избранными. Многие не преминули ею воспользоваться. О чём сегодня, похоже, сильно сожалеют. Но тогда они настолько одурели от своей свободы, что, нисколько не думая о грядущей расплате за неё, настырно порулили в сторону суверенизации. Так нас «осчастливили» свободой иметь свой суверенный райский шалаш.

Доброхоты из-за дальнего кордона подсказали, чего ещё для полного счастья не хватает. Нам, «затюканным» тоталитаризмом, сообщили, что нет свободы у людей, если нет свободы у цен. Правители, поднаторевшие на показухе, дурным новациям всегда были рады. Так «свободные» цены освободили нас ещё от одного «бремени» - накоплений на сберкнижках.

Одновременно мы получили ещё большую свободу быть ограбленными, торговать жвачками, автомобилями, куртками, сапогами, телом, совестью, Родиной. Свободы на душу населения стало так много, что эта душа истошно запросила сильной президентской власти.

Идея в наших условиях вполне разумная. Правда, её установление почему-то непременно связывают с ликвидацией Советов. Говорят, надоело всё. «Дежурство» депутатов у микрофонов на сессиях и съездах «всемирно» избранный президент решил отменить. Подсказки аппаратных слуг, отцеженные фильтром личной преданности властелину, оказались милее жесткой критики представителей народа. Свободы мнений стало слишком много на одну президентскую душу.

Похоже, демократизация, начатая с освобождения слова, на ней и скончается. Свобода слова, пришедшая к нам с гласностью, как-то незаметно из возможности знать правду обо всём превратилась в свободу брани и обмана.

Помните, как всё начиналось? Вначале нам сказали, что мы «застоялись» и нам нужно обновляться. Все согласно кивнули головой этой «интересной мысли» и начали приставать друг к другу с наивным вопросом: «Ты перестроился?» Когда услышали в ответ гордое «мне перестраиваться не надо - я и так честный», то все вместе недоуменно посмотрели на «архитекторов перестройки». У них не заржавело и бригада интеллектуалов, самых свободных от идеологических комплексов, выдала диагноз: «Этот народ болеет Павликом Морозовым, Пашей Ангелиной, Зоей Космодемьянской и Олегом Кошевым». Недостаточно? Тогда виноваты ещё Горький, Островский, Шолохов, Алексей Толстой. Опять мало? Добавим в этот список Юрия Гагарина. С 1985 года кто-то из них объявлен «не героем», кто-то конъюнктурщиком, кто-то сумасшедшим. И, конечно же, «этот» народ хронически «болел» Лениным. Надо лечить.

Но как бы ни были окрашены прививаемые людям идеалы - всё искусственное уносится ветром времени, а настоящее общечеловеческое даёт здоровые всходы, которые, вызревая, семенами из поколения в поколение множат добро. Поэтому атака на названные имена превратилась не в борьбу с ложными идеалами, а с идеалами вообще.

К пониманию абсолютной свободы каждый человек и каждое поколение должны пройти свой путь. Вы, Александр Сергеевич, видите, как много мы добыли себе свободы. Мы просто купаемся в ней. Но мы, оказывается, не умеем плавать и поэтому уже захлёбываемся. Море свободы оказалось со множеством подводных рифов, о которые разбился уже не один житейский корабль. Мы постоянно ищем себе опытного лоцмана. Но многие из них не имеют своей карты и надеются на рисованные в заморских типографиях (хотя наши моря в чём-то и похожи, на этих картах отражается рельеф другого дна). Ко всему прочему люди эти ещё и очень азартные. Их стихия - штормящее море, в котором слышен лишь их властвующий голос и где неумение всегда можно списать на козни сатанинских сил.

А ещё мы боимся бунта на корабле. Вы ведь, Александр Сергеевич, хорошо знаете, к чему привела пугачёвщина. Мы пережили времена ещё более страшные. Но нас всегда выручал оптимизм, и мы выживали вопреки воле многих наших политиков. Надеюсь, и на этот раз выплывем.

Москва, Москва... Города, если их никто не разрушает, стоят веками. Люди, появляясь на свет божий, меняют их облик, вкладывая в них свою душу. Москва для русского человека воплощение души его нации. Я так хочу уберечь свою душу от отравления валютным угаром и от унижения иноземными «гуманитарными» подачками, от растаптывания беспредельной наглостью жирующих мздоимцев.

«Кустанай», 10 апреля 1993 г .

Боль Москвы не суверенна

И вновь пролилась кровь. Дело специальных органов и комиссий выяснить степень вины участников первомайского кровавого столкновения в Москве.

Какие бы цивилизованные методы в политике ни использовались, имущественное расслоение общества, основанное не на таланте и трудолюбии, а на открытом грабеже и обмане, приводит к такому противостоянию, когда кровь людская для лидеров противоборствующих сторон превращается в последний аргумент доказательства своей правоты. Драка в парламенте перешла в уличную бойню.

Трещина, разделившая общество на бедных и богатых, уже превратилась в пропасть, куда провалились все наши надежды на лучшие времена, навеянные романтизмом первых лет перестройки. Шквал изощрённого вранья, обрушенный на оделённый гласностью народ, помог новоявленным политикам России добиться своей цели - проводить те реформы, которые им любо-дороги. Радикализм в политике привел «за ручку» радикализм в экономику, который, доведя «до ручки» большую часть общества, бросает её на своих поводырей, В этой ситуации компромиссы, движение навстречу друг другу различных политических сил - гарантия от баррикад. Неужели арбитром в согласовании интересов людей по-прежнему будет сила?

«Кустанай», 8 мая 1993 г

.

Нельзя нам быть марионетками

Недавно встретил своего знакомого, человека преклонных лет. Поговорили о болезнях, которые окончательно обосновались в его теле и зацепились за самую главную «болячку» — политику. «Ельцин — оно конечно... Я вот всё слушаю, читаю... Ничего понять не могу. Но бензин-то в России всё-таки подешевле, чем у нас», - подводит он черту под своими не очень внятными раздумьями.

Первые итоги правления принято подводить через 100 дней и один год. Это позволяет оценить то, как придерживается вновь избранный лидер своих предвыборных обещаний. Какой они дают эффект, может показать более длительное время. Однако процессы, происходящие на территории бывшего СССР, настолько крупномасштабны, болезненны, что невольно возникает необходимость постоянного поиска ответов на вопросы «куда мы идем?» или «куда нас ведут?».

Не стану лишний раз оправдываться по поводу того, что пишу о проблемах другого государства. Инициаторы развала СССР знали, что делали. Придя к неограниченной «сверху» (со стороны Союза) политической власти в России, они оставили за собой экономическую власть над всеми бывшими партнёрами по бывшей союзной экономике. И мы теперь, анализируя процессы в Казахстане, невольно присматриваемся к происходящему у могущественного соседа

Первый раз Ельцина я увидел по телевидению выступающим с трибуны XXVII съезда КПСС. Мне понравилось его смелое и конкретное выступление. С тех пор я очень внимательно слежу за тем, что он говорит и что делает. Не знаю, ставил ли он тогда перед собой цель «перевернуть мир», но в большую политику он вошёл не тихоней. Время уже тогда на нём сделало свой выбор.

С тех пор так много утекло воды, что все мы оказались на дне перестроечного моря, завязнув по самые уши в донном иле экономических реформ. Уже все «архитекторы» и «прорабы», распрощавшись с пропагандой «нового мышления», для тихого осмысления содеянного прилипли к разным фондам, центрам и ассоциациям. И лишь Борис Николаевич по-прежнему стоит на шатком плотике народного доверия и произноси всё те же слова: «свобода», «демократия», «народ», «вхождение в мировую цивилизацию» и т. п.