Улица свежего хлеба

— Вместе? А кто развёл сопли, как последняя баба? Завопил о «противозаконности»? Ну давай, Шаров, разверзни хлебало может, твоё красноречие меня хоть немного развлечёт.

Шаров дёрнулся, будто его потянули за невидимую леску. В горле пересохло, губы мгновенно слиплись. Он провёл по ним языком, ощущая металлический привкус страха.

— Не скажу, — выдохнул он, опустил голову, но не в покорности, а как бык перед финальным рывком. Каждое слово звучало пустынно и отчётливо: — Мне вообще всё равно.

Гребенкин выпустил воздух со свистом, точно спускал пар из перегретого котла.

— Тебе жопу спасти, — прошипел он, и его глаза сузились до щёлочек. — А мне... мне нужно сгноить этих ненасытных ублюдков. Никто не топтал Гришу и не растопчет. Запомни это.

Шаров поднял взгляд:

— Так что? Он в деле?

— Она, — поправил Гребенкин, и на его щеке заплясала нервная судорога.

— Она?

Короткий кивок.

— И она не убийца. Всего лишь помощница. — Гребенкин развел руками в притворной жалости. — Бюджет, понимаешь ли, ограничен. Её зовут Забава Вяткина.

Шаров моргнул, пытаясь уцепиться за знакомое имя:

— Вяткины? Те самые архитекторы?

— Ну да, те самые. Дедка их еще в советские годы по партийной линии продвинули, семейство в Москву перебралось — вот и вылезли в элиту. Девка МАРХИ окончила, два года в Африке на миссии ООН какую-то хрень строила. Гонор выше крыши.

— И что, у неё это в резюме указано? «Готова топить конкурентов»?

Гребенкин фыркнул, его лицо скривилось в брезгливой гримасе:

— Ты совсем обалдел от страха? Конечно, нет! Официально она чиста, как первый снег.

Шаров замер. Было видно, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерёнки, складывая паззл. Неожиданно его лицо посветлело, он воодушевленно поправил галстук:

— Я хочу её увидеть. Сколько ты ей пообещал?

На лице Гребенкина отразилось циничное пренебрежение. Он посмотрел на часы:

— Вечером в «Олдмане».

Шаров сглотнул. Внезапно паб на Гагарина показался ему не местом встречи, а ареной, где ему предстояло выйти против гладиатора. На ходу он сунул руку в карман пиджака, там одиноко покоилась упаковка жевательной резинки, жалкая попытка скрыть подступающий перегар. За окном на темнеющий Омск стремительно опускалась вечерняя метель.

Глава 3

Паб встретил её гулом голосов, запахом хорошего парфюма и солода. Внутри царил уютный полумрак: кирпичные стены, массивные дубовые столы и рассеянный свет низко свисающих ламп. Забава выбрала угловой столик, где тени были гуще. На ней были строгие синие брюки и чёрная водолазка, плотно облегающая шею, а в рыжих волосах тускло поблёскивали золотые серьги.

— Бокал красного сухого, — негромко бросила она подошедшему официанту.

Тот кивнул, на секунду задержав взгляд на её точёном лице, и поспешил к барной стойке.

Внешне она выглядела абсолютно расслабленной, но её глаза цепко сканировали зал: полупустая стойка, пара уставших менеджеров у окна, тяжёлая входная дверь, от которой при каждом открытии тянуло сибирским холодом.

В кармане ощутимо звякнула вибрация. Короткое сообщение: «Мы у дверей».

Забава заблокировала экран. Её поза изменилась едва заметно — расправились плечи, пальцы легли на край стола. Вся фигура подобралась, готовая к действию.

Тяжёлая входная дверь распахнулась, впуская внутрь двух мужчин. Их дорогие, явно сшитые на заказ пальто и идеально завязанные галстуки мгновенно выдавали в них чужаков в этом демократичном пабе, как людей, привыкших к большим деньгам и власти. Шаров шёл чуть впереди, его лицо казалось утомлённым, а взгляд настороженным. Гребенкин следовал за ним, удерживая на губах вежливую, но абсолютно пустую улыбку.

Они целенаправленно направились к её столику.

— Григорий Гребенкин. А это Александр Шаров, мой партнёр, — представился Гребенкин. Голос прозвучал сухо, с едва уловимой хрипотцой.

Шаров молча кивнул, протягивая руку. Его рукопожатие оказалось коротким и крепким. Гребенкин же протянул ладонь с театральным изяществом, его пальцы оказались холодными и неприятно влажными. Забава ответила уверенным, чисто деловым жестом, но внутри появилось стойкое желание немедленно вымыть руки.

Мужчины сели напротив, синхронно расстёгивая пуговицы пиджаков. Подошедшему официанту они заказали виски: Гребенкин — односолодовый, Шаров — бурбон безо льда. Наступало время для главного разговора.

Барная подсветка мерцала, рассекая стол полосатыми тенями, похожими на решётку. Забава почувствовала, как по шее под высоким воротником водолазки скользнула холодная капля пота.

Гребенкин сидел напротив, в тени, его ладони неподвижно лежали на столешнице. Шаров, напротив, откинулся на спинку дивана, разглядывая её с любопытством энтомолога перед редким экземпляром.

— Полагаю, нам следует обсудить ряд деликатных вопросов. — Голос звучал ровно, но Забава невольно поправила на коленях сумку, вцепившись пальцами в твердую кожу.

Шаров усмехнулся. Взял со стола массивную зажигалку и начал щелкать колесиком, не высекая огня. Щелк. Щелк. Щелк.

— А давайте вы сначала немного расскажете о себе.

Забава почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Этого не было в сценарии. Тимур говорил только о проекте, о цифрах. Зачем им её биография?

— Диплом архитектора. Два года службы в Корпусе мира. Стажировка в мастерской Долтовского, — она отчеканила это, как на экзамене, глядя поверх голов собеседников.

Гребенкин быстро опустил бокал на стол, лёд звонко брякнул о стело. Его колючий взгляд метнулся от Забавы к Шарову.

— Александр, это не собеседование.

Но Шаров лишь усмехнулся, остановив его властным жестом. Его глаза не отпускали девушку, цепко, будто он пытался прочесть что-то между строк её отполированных ответов.

— Африка, говорите? Любопытно. Какая именно страна?

Под столом колени Забавы непроизвольно сдвинулись. В горле мгновенно пересохло. Она сделала слишком большой глоток вина, и алая капля поползла по подбородку. Вытерла её тыльной стороной ладони с раздражающей, слишком резкой отточенностью.

— Мали. Но это не имеет...

— Владеете французским? — перебил Шаров, подаваясь вперед. Его интерес стал почти осязаемым, навязчивым. — А берберскими диалектами?

Внезапно Гребенкин отодвинул стул. Звук ножек, проскрежетавших по полу, заставил вздрогнуть. В баре на секунду стихли разговоры.

— Хватит! — Голос Гребенкина прозвучал как сухой щелчок замка на сейфе. — Мы здесь не для обсуждения языковых навыков.

Тишина за столом стала густой, как дым после выстрела. Забава опустила бокал, оставив на стекле яркий отпечаток помады — алый, как предупреждение. Её брови вопросительно изогнулись, когда она перевела взгляд с удаляющейся спины Шарова на Гребенкина.

— К чему эти вопросы? — голос Забавы звучал уже иначе четко, без тени былого смущения. Ногти с матовым покрытием отбили по столешнице сухой ритм. — Прежде чем я решу, стоит ли нам работать вместе, вам придётся ответить на мои.

Шаров замер с приоткрытым ртом, как пойманный на вранье подросток. Пальцы дернулись к воротнику, поправили идеальный узел галстука. Жест, намертво выдававший его замешательство.

— Прошу прощения... мне нужно сделать звонок.

Он удалился так поспешно, что это выглядело бегством. В воздухе остался шлейф дорогого одеколона и ворох нерешенных вопросов.

Гребенкин провел рукой по подбородку, по колкой суточной щетине. Его взгляд на Забаву изменился. В нем проступило нечто похожее на уважение, густо смешанное с опаской.

— Простите моего партнёра. Тяжёлый день.

Она покачивала бокал, наблюдая, как вино рисует багровые дорожки на хрустале. Гребенкин сидел напротив. Большим пальцем он медленно потирал костяшку указательного, словно взвешивая каждое её слово, каждый жест. В баре играл джаз, но между ними висела тишина, плотная, как смог.

— Конечно. — Голос прозвучал слишком мягко для того, что творилось у неё внутри.

Перед глазами всплыли документы, которые она изучала всю ночь: сотые доли процента, изменённые в расчётах нагрузок. Микроскопические цифры, способные обрушить мост или превратить вентиляционную шахту в смертельную ловушку. И всё это почерк человека напротив, его холодный, выверенный саботаж.

Шаров, несмотря на свою неуместную болтовню, хотя бы казался... человечным. Гребенкин же напоминал хищника, затаившегося в камышах. Его взгляд скользил по её лицу, шее, рукам и оценивал, взвешивал, словно пытался определить степень её опасности.

— Вам холодно? — спросил он, заметив, как она невольно провела ладонью по предплечью.

Она промолчала. Гребенкин подался вперёд, в глазах вспыхнул холодный огонь не праведного гнева, а задетого самолюбия.

— Я автор этого проекта. Каждая балка, каждый расчёт... — его пальцы смяли бумажную салфетку в тугой, мятый комок, — ...выходили отсюда. — Он ткнул себя кулаком в грудь, но жест получился театральным, как у плохого актёра в дешёвом спектакле.

Забава уловила запах его одеколона: дорогая композиция с нотами дубового мха, под которой пробивался едкий, кислый запах пота.

— Почему вы передали права на проект компании?

Он отшатнулся, словно от невидимого толчка. Рука потянулась к бокалу, но замерла на полпути, пальцы дрожали.

— Трудовой договор. Я не проверял... — его губы скривились в подобии улыбки, обнажив зубы, — ...мелкий шрифт.

Когда он произнес «мелкий шрифт», его глаза на мгновение потускнели, словно он говорил не о юридическом термине, а о приговоре.

Гребенкин выдохнул долго, шумно. В воздухе запахло виски и чем-то металлическим, будто он только что разгрыз монету. Он разжал ладонь, и скомканная салфетка упала на стол, как белый флаг, но во взгляде не было и намека на капитуляцию.

— Вы осознаёте, что внести изменения в готовый проект непросто, даже зная, где именно нужно исправить?

Он не ответил. Вместо этого достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар и щелчком открыл его. Внутри лежали сигареты «Петр I» — те самые, что курил её отец в девяностые. Дыхание Забавы застряло в горле.

— Конечно, мне это известно, — он прикурил, выпустил кольцо дыма и проследил, как оно расплывается над её головой. — На кону моя репутация. Вам нужно будет изменить лишь одну... крошечную цифру. И всё.

Глава 4

Палец с тлеющей сигаретой очертил в воздухе маленький круг, точку в бесконечном уравнении, способную превратить здание в могильник.

Забава вдруг осознала: он не просто мстит. Он играет в бога с десятичными дробями.

Гребенкин замер. Пальцы сжали сигарету с такой силой, что табак просыпался на стол, как пепел прошлых ошибок. В его взгляде промелькнуло что-то настоящее: не холодный расчет, а отчаянная, почти детская вера в то, что все ещё можно спасти.

— Полгода назад мы основали бюро. Если сейчас грянет скандал... — его голос сорвался, будто зацепился за что-то внутри, — ...мне предложат разве что подносить линейки помощникам. Вы же знаете, как устроен этот мир. Ваш отец...

Он не договорил, но Забава почувствовала, как свело скулы. Она знала. Помнила, как отец сжигал чертежи после того провального моста в Нижнем. Помнила запах горящей кальки.

— В «Доме» нет вакансий для специалистов, — её голос прозвучал, как удар рейсшиной по чертёжной доске.

Молчание. Затем Гребенкин достал ручку Montblanc дорогую, но потёртую, будто её часто крутили в пальцах в моменты тяжёлых решений. На салфетке, ещё влажной от конденсата, он вывел номер телефона:

— Галина Николаевна Заврак. Позвоните ей. Уверен, она вам поможет.

Салфетка с номером лежала между ними. Забава не прикоснулась.. Лишь передвинула свой бокал, накрыв им исписанный клочок бумаги.

Гребенкин наблюдал за этим жестом. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки.

— Мне недостаточно ваших слов, Григорий Николаевич. — Она намеренно использовала отчество, выстраивая дистанцию. — Если я соглашусь, мне придётся копать глубже. Это будет частный заказ.

Она ждала, что он взорвётся. Вскочит, опрокидывая мебель, как бывает с его типажом. Но вместо этого его лицо вдруг смягчилось, обмякло. Он положил ладони на стол, раскрытыми вверх. Жест полной капитуляции.

— Забава... — тон стал тёплым, вкрадчивым. — Я сделал вашему боссу предложение, от которого не отказываются. — Пауза. — Что вы знаете об исторической родине?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и тревожный. Где-то за барной стойкой звонко разбился бокал. Холод скользнул по позвоночнику Забавы.

Гребенкин оживился. Его пальцы отбивали по столу нервную, рваную дробь. Зрачки расширились, поглощая тусклый свет.

— Только представьте! — он зашептал, и этот шепот царапал воздух. — Это же не просто здание. Арки, повторяющие своды XII века, кладка по старинным технологиям... А под фундаментом — культурный слой с бесценными артефактами. И если расчёты подведут...

Он замолчал, давая ей самой дорисовать картину: трещины в стенах, обрушение, газетные заголовки о «варварстве современных застройщиков». Рука Гребенкина дрогнула, когда он подносил бокал к губам. Виски плеснуло на стол, оставив темное янтарное пятно.

Забава наблюдала за этой дрожью, не двигаясь.

— Почему вы не можете сказать прямо?

Он замер. Потом из груди вырвался короткий, лающий смешок. Театральность слетела с него, как позолота. Его лицо исказилось. Он говорил быстро, сбиваясь, словно боялся, что его прервут.

— Аукцион... финал тендера... — он выдохнул, будто выплескивая яд. — Я думал, смогу войти в проект как подрядчик, исправить всё тихо. Но они отрезали мне все пути. Официальные письма, суды... — его голос превратился в хрип. — Они просто отмахнулись.

Забава заметила, как его рука непроизвольно скользнула к внутреннему карману пиджака, откуда он достал ручку с номером. Возможно, там были документы. Или что-то ещё.

— Проект прошёл государственную экспертизу?

Он рассмеялся.

— О, конечно! Бюрократы поставили печать, даже не взглянув на расчёты. — Его костяшки побелели, впиваясь в край стола. — Но вы же понимаете... Это Омск. Каждый второй дом здесь памятник, культурное наследие. У этого города непростая судьба. Сколько улиц переименовали, сколько церквей снесли, сколько настоящих памятных мест просто утратили! Я не хочу войти в историю как человек, чья ошибка погубит последние остатки былого. Казачий форштадт, Новослободский всё это исчезало, когда строили метромост. Старинные дома сносили, как будто это мусор.

Потрескавшаяся неоновая лампа в баре мигнула. Сомнение скользнуло по лицу Забавы, разделив его надвое: одну половину залил холодный синий свет, другую поглотила тьма. В пальцах она перекатывала салфетку, которая теперь казалась ей векселем, подписанным кровью.

— Хорошо.

Слово повисло в воздухе, смешиваясь с дымом от сигареты Гребенкина.

Где-то за спиной у бармена звякнули бокалы. Звук почему-то напомнил ей детство, отцовские чертежные инструменты, рассыпавшиеся на каменный пол мастерской. Та же металлическая музыка рокового решения.

— Что-то не так? — Гребенкин подался вперёд, и его лицо оказалось в полосе света: прокуренные зубы, сеть морщин у глаз, похожих на трещины в старом фарфоре.

Она сжала салфетку. Бумага мялась как звук осенних листьев под ногами в том самом Казачьем форштадте, о котором он говорил. Человек напротив был убеждён в своей правоте. Она не давала никаких обещаний, но могла бы принять предложение, проверить информацию об авторстве и изучить расчёты. Это займёт месяц-другой, но у неё есть Тимур с его ресурсами.

С другой стороны, это не фокус с кроликом из цилиндра. Устроиться в компанию, получить доступ к проекту, найти ошибку, внести изменения... Слишком сложно. Не так легко, как звучит на словах. Но сумма, которую озвучил брат, поможет покрыть долги и обеспечить мать. Год, может, два, а там они что-нибудь придумают.

Гребенкин замер. Его рука застыла в полуметре от пепельницы, и сигаретный пепел осыпался на стол, как серая перхоть. Взгляд его стал острым, цепким: хищник, учуявший слабину в стаде.

— Хотелось бы, чтобы всё было верно...

Он изучал её, выдыхая дым через ноздри и создавая между ними полупрозрачную завесу. Голос его стал мягким, обволакивающим.

— Забава... — пауза. — ...а разве бывает иначе в нашей профессии? Мы же не дети, строящие замки из песка. Каждая линия это судьбы. Каждая цифра чья-то жизнь.

Его рука вдруг накрыла её ладонь с салфеткой, горячая, сухая с желтыми никотиновыми пятнами на указательном пальце. Забава ощутила, как по коже шеи пробежал холод.

Он откинулся на спинку дивана, и его палец начал отбивать по краю бокала тонкий, размеренный ритм. Тик-так. Тик-так. В глазах появился азартный огонек, смешанный с бесстыдным лукавством.

— Вы... — он сделал паузу, облизнув пересохшие губы, — ...как тот самый архитектурный стиль, который нельзя отнести ни к классике, ни к авангарду. Своенравный. Неудобный. Захватывающий.

Его взгляд скользнул по её водолазке, будто пытаясь разглядеть очертания татуировки, которую, он был уверен, она где-то прячет. Забава почувствовала, как под высоким воротником снова выступила испарина.

— Я представлял себе даму в строгом костюме с портфелем расчётов. А вы... — он жестом очертил в воздухе её силуэт, — ...вы больше похожи на ту самую ошибку в расчётах, которая и делает здание по-настоящему интересным.

В баре вдруг громко заиграли The Rolling Stones "Sympathy for the Devil". Ирония не ускользнула от неё.

— Мило. — Ноготь с матовым покрытием прочертил по столу четкую линию между ними.

Она усмехнулась и сделала глоток вина. Он продолжил:

— Это к лучшему. Плохая девушка быстрее добьётся результатов, чем завоевательница. Льстивая борзая лучше рычащей. На войне и в битвах они хороши, а в интригах и хитростях нужны тонкие соблазнительницы. А вы красавица.

Гребенкин наблюдал, как её пальцы обхватили ножку бокала. Вино внутри колыхнулось, отражая блики барных диодов. Он уловил этот миг колебания, как опытный картёжник замечает дрожь в руках соперника перед ставкой.

— Плохие девочки, — прошептал он, растягивая слова, — всегда получают то, что хотят. Потому что хорошие... — он наклонился ближе, и запах его одеколона смешался с терпким ароматом, — ...слишком заняты тем, чтобы не запачкать белое платье.

Забава почувствовала, как по позвоночнику пробежала волна раздражения. Он бил точно в цель: ей действительно нравилось пачкать платья. И не только их.

— Если оснований не найдётся, никаких изменений я вносить не стану. — Голос звучал твердо, но в уголке рта дрогнула та самая улыбка, которую она всегда прятала на деловых собраниях.

Он откинулся назад, удовлетворённо щёлкнув языком. Понял главное: она уже мысленно заключила эту сделку. И не только её.

— Они у вас будут, — твердо пообещал он.

Гребенкин поднялся. Он подошёл к Забаве и взял её пальто с таким видом, будто надевает на королеву мантию. Пальцы намеренно задержались на кашемире дольше необходимого.

— Деловой ужин? — его голос звучал как шёпот заговорщика. — Я знаю место... уютное. Там официанты не запоминают лиц.

Дыхание Гребенкина коснулось её шеи тёплое, с примесью виски и мятной жвачки, призванной скрыть алкоголь. Она не отстранилась. Но и не приблизилась.

— Только если счёт будет раздельным. — Её губы растянулись в улыбке, лишённой всякого тепла. — И в общественном месте.

Он замер, а потом рассмеялся слишком громко, неестественно. Звук напомнил ей хруст льда под ногами в тот день, когда она в двенадцать лет провалилась под лёд на Невы. Та же паника под маской бравады.

— Как скажете.

В дверях показался Шаров с сотовым в руках. Он извинился за долгое отсутствие. Когда девушка покинула бар, он кинул взгляд на партнёра.

— Обманчивая внешность. Как прошло?

Гребенкин довольно цокнул языком, провожая её взглядом.

— Редкая сука в обличье овечки. Знаешь, сколько таких у меня было?

— Когда она на меня взвилась, у меня колом встал. Прожигала взглядом. Вылитая ведьма! С такими-то глазищами. Рыжая. Всё думаешь, какая она внизу?

— Самые п@зд@тые — самые действенные. — Он размял суставы на руках. — Эту хоть святой водой кропи...

Они вышли на улицу. Гребенкин скрипнул зубами. Грозно посмотрел на краешек здания на Щербанева, видимый из этой точки города. Туда, где располагались окна президентского кабинета компании «Дом».

— Осталось подождать. Даст Бог, не пройдёт и двух лет, и это сраньё перестанет существовать.

Глава 5

Дождь струился по витринам, превращая отражение Забавы в размытый акварельный силуэт. Кашемировое пальто впитывало влагу, тяжелея, как доспехи перед битвой. За спиной проехала машина и на мгновение её видение вытянулась вперёд, словно пыталась уйти без неё.

«Два лица. Два тела».

Она вспомнила, как отец, вернувшись с рокового собрания по обрушившемуся мосту, молча сжёг все чертежи в камине. Не было ни проклятий, ни оправданий, только запах горелой бумаги и его сгорбленная у огня спина.

В кармане пальто флешка Гребенкина ощущалась инородным, тяжелым предметом. Забава резко свернула в подворотню, прижимаясь спиной к мокрой кирпичной стене. Дождь сюда не доставал. Тишина тоже.

— Тимур... — прошептала она в пустоту, представляя довольную ухмылку брата. — Чёрт.

Затем она спустилась к набережной Омки и направилась к туннелю под Юбилейным мостом. Там, на другой стороне, виднелось здание из жёлтого кирпича — офис компании «Дом». Забава остановилась у самого выезда из туннеля, глядя на цель. И не заметила вылетающий из темноты автомобиль.

Пронзительный визг тормозов оглушил. Капот «Ауди» замер в сантиметрах от её бедер.

Оглушающий звон в ушах. Едкий запах раскалённых колодок. Ледяная грязь, пропитавшая пальто. Мир на мгновение превратился в хаос звуков и ощущений. Забава лежала на мокром асфальте, глядя в серое небо, где дождь смешивался с выхлопными газами.

— Вы целы?!

Мужчина в дорогом кожаной куртке склонился над ней. Его лицо мелькало перед глазами, как плохо настроенное изображение. Руки дрожали, когда он попытался помочь ей подняться. Пальцы оставили грязные отпечатки на белом кашемире.

Где-то вдали завыла сирена. Забава машинально потянулась к карману пальто: флешка на месте. Эта мысль почему-то успокоила её больше, чем должна была.

— Я... — голос сорвался на хрип.

Лужа под ней расползалась, превращая белоснежный кашемир в грязно-серую тряпку. Мужчина, всё ещё бледный от испуга, протянул руку. Забава отшатнулась, её ладонь шлёпнула по мокрому асфальту, поднимая веер брызг.

— Из пены морской, — просипела она. В голосе уже пробивалась знакомая ядовитая жилка. — Видите ли, волны сегодня особенно неспокойны.

Она попыталась подняться самостоятельно, но тут же вскрикнула, левая нога отозвалась пронзительной болью. Каблук туфли сломался, изогнувшись под неестественным углом. Словно подражая её сегодняшним решениям.

Мужчина усмехнулся и, аккуратно подхватив её под локоть, помог встать.

— Как ваше имя? — спросил он, разглядывая растрепанную, перемазанную в слякоти девушку. — До машины дойти сможете?

Забава уставилась на него. Высокий блондин с голубыми глазами, одетый в дорогие джинсы и кожаную куртку, настойчиво обхватил её за талию и повел к автомобилю. Его руки оказались тёплыми даже сквозь промокшую ткань — слишком тёплыми, слишком уверенными.

— Зачем?

Попыталась вырваться, но нога снова подвела, и она невольно вцепилась в его плечо, оставляя грязный отпечаток на дорогой коже.

— Зачем? — её голос прозвучал вызывающе, но незнакомец лишь улыбнулся, будто не замечая её тона. — Потому что я только что чуть не переехал вас, а вы похожи на потрёпанного ангела после битвы с Люцифером. Думаю, вас стоит показать врачу. Здесь недалеко есть травмпункт.

— Я вроде бы целая. — По её ощущениям, всё было в порядке. Скорее дольше будет болеть вывихнутая ступня, чем ушибленное бедро.

— Удар был не сильным. Я сама виновата, не смотрела по сторонам, — добавила она, уже спокойнее.

Мужчина улыбнулся и открыл заднюю дверь «Ауди».

— Вы попали в ДТП, и я настаиваю на осмотре врачом.

Улыбка не сходила с его лица, но взгляд стал прямым, не допускающим возражений. Забава почувствовала, как мышцы на спине напряглись: этот человек привык, чтобы его слушались.

— Настаиваю, — повторил он. В его голосе прозвучал оттенок, знакомый ей по интонациям Тимура в те редкие моменты, когда тот переставал шутить. — Хотя бы для моего спокойствия.

Она замерла, изучая незнакомца. Настаивает?

Он протянул руку, чтобы помочь ей сесть, но она отпрянула, ударившись спиной о дверной угол. Боль пронзила поясницу, но Забава даже не поморщилась. В кармане флешка Гребенкина вдруг показалась ей раскалённой.