Мой шейх 4

Тишина опустилась между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Ария чувствовала, как внутри неё что‑то ломается — не от его слов, а от осознания, что любой её выбор принесёт боль. Уйти — значит оставить здесь сердце. Остаться — значит похоронить себя заживо.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Если ты правда любишь меня… отпусти нас обеих. Позволь нам уйти. Я обещаю — я буду возвращаться. Буду писать. Буду держать связь. Но не держи её как заложницу. Это уничтожит нас всех.

Карим замер. В его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое — борьба, сомнение, почти мольба. Но затем он снова надел маску холодности.

— Решение принято.

Карим повернулся к ней в последний раз, и в его глазах вспыхнула настоящая агония.

- Ты думаешь это легко для меня? - его голос внезапно сорвался на хриплый шепот. - Каждую ночь я буду видеть ... твои глаза... ты любишь его?

Ария сглотнула, пытаясь подобрать слова. Она чувствовала, как внутри всё дрожит, как голос вот‑вот сорвётся, но знала: сейчас нельзя молчать. Нельзя отступать.

— Я не могу… и я его не люблю… — повторила она тише, почти про себя, словно пробуя эти слова на вкус. — Не так, как должна бы. Не так, как он того заслуживает. Род другой…

Карим замер, пронзённый её неоконченной фразой. Тишина между ними стала осязаемой — густой, почти материальной.

Её пальцы непроизвольно сжались в складках одежды. Она смотрела на него — на человека, который дал ей всё, кроме свободы, — и сердце разрывалось от боли. Но теперь, произнеся вслух не высказываемое, она ощутила странное освобождение. Как будто тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец начал рассыпаться в пыль.

Карим поднял тяжелый взгляд. В его глазах больше не было гнева — только глубокая, выматывающая усталость и что‑то ещё… почти смирение.

Без слов он порывисто прижал её к стене. Сильное мужское тело буквально пригвоздило её к холодному мрамору. Ария вздрогнула, инстинктивно втянув воздух — но вырваться не пыталась. В его движении не было грубости, лишь отчаянная, почти болезненная потребность удержать, запечатлеть момент.

— Ты думаешь отпущу тебя так просто? — голос у него прозвучал низко и опасно, словно раскаты далёкого грома.

Его губы прижались к её шее — влажным, жарким поцелуем, от которого по коже разбежались мурашки. Он целовал её медленно, с мучительной лаской, будто пытался запомнить каждый изгиб, каждое биение пульса под кожей. Его дыхание обжигало, смешиваясь с её прерывистыми вздохами. Ария закрыла глаза, чувствуя, как внутри разгорается пламя — не страсть, нет, а что‑то более сложное, противоречивое. В этих поцелуях была и боль, и прощание, и последняя попытка ухватиться за то, что уже неумолимо ускользало. Карим отстранился лишь на миг — чтобы взглянуть в её глаза. В его взгляде читалась агония, смесь ярости и отчаяния, но ещё — невысказанная мольба. Затем он легко подхватил её на руки. Ария невольно вскрикнула, вцепившись в его плечи, но он уже шагал вглубь дворца, неся её сквозь полумрак коридора.

Шаги эхом отдавались в пустоте, а она смотрела на его лицо — напряжённое, почти ожесточённое, но в то же время полное невыразимой тоски. Он не говорил ни слова, лишь крепче прижимал её к себе, словно боялся, что она растает, исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Он вошёл в покои — те самые, где сам провел столько бессонных ночей. Лунный свет пробивался сквозь тяжёлые занавеси, выхватывая из темноты очертания роскошной мебели, бархатных тканей, позолоты. Карим опустил её на край кровати, но не отстранился — его ладони всё ещё сжимали её плечи, будто он не мог заставить себя разорвать этот контакт. Ария подняла руку — дрожа, почти нерешительно — и коснулась его щеки. Её пальцы тряслись, но она провела ими по его коже, запоминая тепло, шероховатость едва заметной щетины, линию скул. Нежное прикосновение было прощальным, хотя ни один из них ещё не произнёс этого вслух.

— Карим… — голос у нее сорвался, но она продолжила, — Я не могу остаться.

Его пальцы сжали её запястье — не больно, настойчиво, не позволяя отстраниться. Второй рукой он приподнял её лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза. В мужском взгляде больше не было смирения — только упрямая решимость, почти отчаянный вызов.

Глава 8

— Ты говоришь, что не можешь остаться. Но ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — тихое признание, но каждое слово в сердце, в самое нежное. — Ты уходишь, а я должен легко… отпустить? Как будто ничего не было?

Ария попыталась что‑то сказать, но он не дал — прижал палец к её губам.

— Молчи. Просто выслушай. Я не держу тебя цепями. Я никогда не держал. Но я не позволю тебе уйти вот так — на полуслове, на полувздохе. Если уходишь — уходи зная, что я не сдался. Что я всё ещё борюсь за тебя.

Он отпустил её руку, но лишь для того, чтобы обхватить лицо ладонями, притянуть ближе. Его губы снова нашли её — на этот раз не нежно, а требовательно, почти яростно. Он дарил поцелуй не прощания, а утверждения, последнего отчаянного «моё».