Мой шейх 4

Он подошёл к столу, взял стилус. Взгляд упал на край шёлкового платка Арии, всё ещё лежавшего на столешнице. На мгновение пальцы дрогнули, но затем твёрдо сжали инструмент.

— Положи на стол, — голос звучал ровно, почти холодно. — Я ознакомлюсь.

Рамиль молча выполнил указание. Планшет лёг на полированную поверхность с тихим щелчком. Он не спешил уходить, замер в нескольких шагах, словно ожидая чего‑то. Возможно, вопроса. Возможно, приказа. Карим не смотрел на него. Взгляд был прикован к экрану планшета, но мысли витали далеко. Он понимал: Рамиль видел. Видел её уход, видел его состояние. В этом дворце ничто не оставалось незамеченным.

— Рамиль, — наконец произнёс он, не поднимая глаз, — ты видел, как она уезжала? Зауджа Страктвир… Она уже покинула дворец?

Глава 4

Сафири поправила шёлковый кафтан, глядя, как прислуга расставляет на низком столике серебряные чашки и изящную фарфоровую турку. Вечерний свет ламп мягко ложился на резные деревянные панели стен, придавая комнате уютное, почти интимное сияние.

Она глубоко вздохнула, ощущая тяжесть в пояснице — срок подходил к концу, и даже недолгая прогулка от спальни до гостиной давалась с трудом. Два посла Амина Мактума уже ждали, сдержанные, почтительные.

— Прошу прощения за столь поздний час, — её голос звучал не мягко, скорее печально. — Обстоятельства вынудили меня назначить встречу именно сейчас.

— Мы к вашим услугам, почтенная Сафири, — склонил голову старший из гостей, мужчина с проницательными карими глазами и аккуратно подстриженной бородой. — Любое время, которое вы находите удобным, для нас — честь.

Второй посол, молодой и статный, лишь молча кивнул, но в его взгляде читалось то же уважение.

Сафири жестом пригласила их к столику.

— Прежде чем перейти к делам, позвольте предложить вам кофе. Наш повар готовит его по особому рецепту — с кардамоном и щепоткой корицы.

Прислуга, бесшумно двигаясь, разлила ароматный напиток. Когда дверь за служанкой закрылась, Сафири на мгновение замерла, собираясь с духом.

— Почтенный Халид, — обратилась она к старшему послу, выбирая слова с осторожностью. — Мне нужна ваша помощь. Я должна передать письмо Амину, шейху вашего эмирата. Это крайне важно. И крайне опасно.

Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тихим шипением несгорающих углей в электрокамине.

— Вы понимаете, чем это грозит? — тихо спросил Халид. — Если ваш муж…

— Мой муж намерен со мной развестись, — перебила она, и голос её дрогнул. — Он уже трижды произнёс: «Я развожусь с тобой». Но центр Высшего исламского совета не поддерживает его решение. Кадим Джабраилов делает всё возможное, чтобы добиться расторжения брака.

Халид невольно вздрогнул, бросив взгляд на беременный живот Сафири.

— Но вы… вы носите наследника, — произнёс он с явным сочувствием.

— Это не меняет его намерений, — горько усмехнулась она. — И это ещё не всё. Я уже потеряла Галию. Её воспитывают отдельно от меня. — голос у нее сорвался, слёзы покатились по щекам. — Как мать, я разбита. Сердце разрывается каждый день.

Молодой посол не сдержал возгласа изумления. Халид побледнел.

— Это пока секрет, — прошептала Сафири, вытирая слёзы краем рукава. — Но всё уже происходит. Расскажите Амину… расскажите, как со мной здесь обращаются. У меня больше нет союзников. Никто не верит мне. Муж не доверяет. Я боюсь… боюсь, что меня ждёт изгнание или даже тюрьма.

Халид тихо отставил чашку. В его глазах читалась неприкрытая жалость и гнев.

— Вы рискуете всем, — произнёс он наконец. — Но если это действительно так важно… я помогу. Где письмо?

— Оно спрятано в двойном дне шкатулки в хранилище банковской ячейки, — ответила Сафири. — Вы сможете забрать его сегодня? Я дам вам необходимый допуск.

— Смогу, — твёрдо кивнул Халид. — Будьте осторожны, почтенная. Если подозрения падут на вас…

— У меня нет выбора, — прошептала она. — Только надежда. И мольба о помощи.

Сафири невольно опустила руку на округлившийся живот, как бы пытаясь успокоить не только себя, но и ребёнка, беспокойно толкавшегося внутри. Шелковый кафтан мягко облегал фигуру, подчёркивая уже заметную выпуклость — до родов оставалось не больше половины месяца. Каждое движение давалось с трудом: спина ныла, а ноги слегка отекали к вечеру.

Комната, где проходила встреча, была обставлена с изысканной сдержанностью — в духе традиций дома, где она теперь жила. Низкие диваны с бархатными подушками, инкрустированный перламутром столик, тяжёлые занавеси из тёмно‑золотистого шёлка, приглушавшие вечерний свет. В углу мерцала медная жаровня с благовониями, наполняя воздух тонким ароматом сандала. На стенах — изящная вязь каллиграфических надписей, восхваляющих мудрость и терпение.

— Вы уверены, что это не ловушка? — спросил молодой посол, не сводя взгляда с Сафири. — Возможно, за нами уже следят.

Та горько усмехнулась, проводя ладонью по животу.

— Если бы я знала… Но у меня нет другого выхода. Каждый день здесь — как хождение по лезвию. Меня лишили даже права воспитывать Галию. А теперь… — она запнулась, голос дрогнул, — теперь я боюсь, что лишусь и этого ребёнка.

Халид неторопливо поднялся, подошёл к окну и на мгновение замер, всматриваясь в сгущающиеся лунные сумерки. Дворцовый сад внизу тонул в сиреневой дымке, фонари едва пробивались сквозь листву.

— Расскажите подробнее о Джабраилове, — попросил он, не оборачиваясь. — Что именно он делает?

— Он использует своё влияние в Высшем исламском совете, — прошептала Сафири, сжимая пальцами край дивана. — У него связи везде: в судах, в религиозных кругах, даже в дворцовой охране. Он убеждает, что мой брак — ошибка, что я не соответствую статусу жены шейха. Что мой ребёнок… — она сглотнула, — что мой ребёнок может быть не от Карима.

Молодой посол резко выпрямился.

— Это же клевета!

— Именно. Но кто будет слушать женщину, которую муж уже трижды объявил разведённой? Даже если совет пока не утвердил развод, слухи расползаются. Меня изолируют, лишают доступа к счетам, к слугам, к информации. Я как птица в золотой клетке, чьи прутья становятся всё теснее.

Она снова погладила живот, чувствуя, как малыш толкается — будто пытается пробиться наружу, вырваться из этой удушающей неопределённости.

— Когда я была беременна Галией, всё было иначе, — прошептала она. — Тогда Карим радовался каждому шевелению, сам выбирал ткани для её первых нарядов, читал мне стихи по вечерам. А теперь… теперь он даже не заходит.

Халид вернулся к столу, сел напротив неё, взгляд его был твёрд.

— Мы доставим письмо Амину. Но вам нужно быть предельно осторожной. Не выходите из покоев без сопровождения, не принимайте пищу, если не уверены в её происхождении. И… — он помедлил, — постарайтесь найти хотя бы одного надёжного человека среди слуг. Кто‑то должен предупреждать вас о приближении опасности.

— У меня есть одна горничная, — тихо сказала Сафири. — Она из семьи, служившей моей матери. Но даже ей я не могу открыться до конца. Если что‑то пойдёт не так… — она снова положила руку на живот, — я не переживу, если с ним что‑то случится.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей. За окном окончательно стемнело, и только редкие огни дворцовых фонарей пробивались сквозь густую листву сада.

— Я сделаю всё, чтобы письмо достигло Амина, — твёрдо произнёс Халид. — А вы… берегите себя. От вашего здоровья зависит судьба этого ребёнка и, возможно, гораздо большего.

Сафири кивнула, с трудом сдерживая слёзы. Она знала: с этого момента каждый её шаг будет под наблюдением. Но впервые за долгие месяцы у неё появилась хоть капля надежды.

Глава 5

Ария прислонилась к стене лифта, дрожащими пальцами нажимая кнопку первого этажа. Холодный металл под ладонью лишь подчёркивал жар, пульсирующий в висках. Глаза наполнялись слезами — она отчаянно пыталась сдержать их, но одна всё же сорвалась, оставив влажную дорожку на щеке.

Её грудь тяжело вздымалась, в горле встал ком, словно она проглотила раскалённый камень. Пальцы всё ещё чувствовали жар его прикосновения, а в ушах звенело эхо низкого баса: «Останься…» Это слово жгло изнутри сильнее, чем все их прошлые ссоры, разъедало душу, как соль.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь унять дрожь. Ноги подкашивались от слабости, будто из них выкачали всю силу. В замкнутом пространстве лифта воздух казался густым, пропитанным воспоминаниями.

Запах его парфюма — смесь сандала и чего‑то неуловимого, терпкого, как пустынный ветер, — всё ещё витал вокруг. Он проникал в лёгкие, заставляя сердце бешено колотиться, будто стремясь вырваться из груди. Это была та самая смесь ароматов… та самая, что когда‑то заставляла её улыбаться от воспоминаний, а теперь — разрывала на части.

Лифт тихо опускался, отсчитывая этажи мягким электронным писком. Каждый звук отдавался в голове, как удар молота. Она закрыла глаза, пытаясь собраться, но перед внутренним взором вновь и вновь возникал его взгляд — тот самый, в котором смешались боль, гнев и что‑то ещё, невысказанное.

Двери лифта со звоном раскрылись, впуская поток холодного воздуха из холла. Ария сделала шаг вперёд, но ноги едва держали её. Она прижала ладонь к груди, отчаянно пытаясь унять этот безумный ритм, и глубоко вдохнула. Впереди — выход, свобода, новый этап. Но внутри всё кричало: «Вернись!»

Она едва успела выйти из здания, когда в кармане завибрировал телефон. Номер был скрыт — и всё же она сразу поняла, кто это.

— Ария, — голос Двадабра звучал сдержанно, почти по‑отцовски, в нём угадывалась напряжённая внимательность. — Где ты? И… зачем он тебя звал? Я знаю, что ты была у него.

Она прислонилась к колонне, пытаясь унять дрожь в руках. Ветер рванул полы платья, словно торопил с ответом. Он не звал… это она пришла сама, но никто этого не знал.

— Он… — она сглотнула, подбирая слова. — Он сказал, что не хочет меня видеть. Выгнал.

Ложь легла на язык горьким привкусом. Ария уже приняла решение: ни единым словом, ни единым действием она не причинит Кариму вреда. Даже если сердце разрывается на части. Пусть Двадабр и Яффе сами решают свои проблемы. Двадабр молчал — слишком долго, чтобы то было раздумьем.

— Понимаю. Ты должна услышать другое. Речь о Юлии.

Она замерла.

— Карим велел привезти её из Бултама. Сейчас её уже везут.

Холодок пробежал по спине. Юлька! Как он мог решать её судьбу без неё?

— Ты удивлена, — продолжил Двадабр, уловив её молчание. — Он не счёл нужным тебе сказать. По моим данным, Карим намерен воспитать её как потенциальную наследницу. Планирует выдать замуж — возможно, за своего будущего сына от Сафири.

— Нет… — Ария покачала головой, будто пытаясь отогнать наваждение. — Это неправда. Карим бы мне сказал. Он… он не стал бы так поступать.

В голове вихрем пронеслись мысли: У Карима уже есть Галия — малышка всего двух лет, законная наследница. Скоро появится ещё один. Зачем ему Юлия? Какая ему выгода от этого запутанного плана?

“Девочка…” - прошептала она, и это слово обожгло горло предательской горечью. Пальцы сами потянулись к животу, к тому месту, где когда-то зарождалась жизнь. Той жизни, о которой знали только двое. Тайна, похороненная под грузом власти и амбиций. Теперь эта тайна оживала, разрывая ее изнутри острыми осколками правды. Карим не изменится. Не отпустит… не отдаст.

— Он многое от тебя скрывает, — кротко произнёс Двадабр. — Мой шпион уверен: это часть большого плана. Укрепить власть, связать династии… Она — ключ к этому.

Ария прижала ладонь к груди. Злость поднималась изнутри, горячая, обжигающая. Как он мог? Почему не сказал? Глаза наполнялись слезами ярости, которые она отказывалась проливать. Воспоминания о Юлии - ее первый шаг, ее смех, теплые объятия перед сном - все это превращалось в оружие против нее самой. Сердце разрывалось между материнской яростью и болью предательства. Каждая сказка, рассказанная на ночь, каждый поцелуй в царапину - было ли то любовью или лишь частью злой судьбы?

— Ты должна действовать, — голос Двадабра стал строже, хотя в нём по‑прежнему звучала отеческая забота. — Пока не поздно. Ты — дочь великого шейха Хуссейна. Твоё место на родине. Ты можешь изменить всё. Спасти её. Спасти себя.

— Я… — Она закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Я не могу сейчас говорить.

— Подумай, Ария. Время работает против тебя. И против всех нас.

Звонок оборвался. Она опустила телефон, чувствуя, как мир вокруг теряет чёткость. Ветер усилился, швыряя в лицо холодные капли начинающегося дождя.

Карим… Почему ты смолчал? Зачем тебе Юлия, если у тебя уже есть наследники?

В голове крутились обрывки воспоминаний: его взгляд, его прикосновения, его слова. Всё теперь казалось ложью. Или нет?

Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь. Решение, которое казалось таким ясным всего несколько минут назад, теперь рассыпалось на осколки.

Ария стояла в сумраке дворцового коридора, сжимая в руке телефон, будто бы он мог стать последней опорой в разваливающемся мире. За окнами уже сгустились сумерки, но дождь так и не начался — лишь тяжкая духота висела в воздухе, придавливая к земле.

Мысль билась в голове набатом: сегодня же уехать в Бултам, забрать Юльку, вернуться к матери в Россию.

Она представляла, как переступает порог родного дома — того самого, где пахло мамиными пирогами и книгами, где висят ее рапиры. Как прячет Юлию за спиной, шепчет: «Всё будет хорошо». Могла предложить откупные, дать взятки — она достаточно богата, чтобы купить себе убежище. Но…

Карим оказался умнее.

Он выманил её к себе, увёз — и теперь каждое её движение под контролем. Юридически Юлька не только её племянница — она часть и его семьи. А он старший, и его слово — закон. И прав у него на нее больше.

Внутри разрастался ледяной ужас: она никуда не денется. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Дрожащими пальцами набрала Ариа номер мужа. Тот отозвался мгновенно — в голосе тревога:

— Что случилось?

Ария закрыла глаза. Слова вышли ровными, холодными, будто она резала по живому:

— Я больше тебе не жена.

Тишина на том конце провода показалась громогласной.

— Это он решил так… — голос у Рода дрогнул, и слёзы, которых она так долго сдерживала, хлынули из ее глаз потоком. Ария смахивала их, размазывая по лицу косметику, оставляя на пальцах чёрные разводы.

— Я не твоя отныне.

Молчание затянулось. Она представила его не в кабинете, а где‑то в гостиничном номере чужого города — в командировке, вдали от всего, что могло бы дать опору в этот момент. Они только нашли друг друга, только нащупали ту грань за которой начали расти чувства, хотя бы принятия, и теперь это… Наконец он выдохнул — горько, почти еле слышно:

— Ты уверена, что это твоё решение?

Её пальцы сжались в бессилии — ногти впились в пластик телефона. Глаза блестели лихорадочным блеском, в горячке, дыхание сбилось, вырываясь короткими, рваными вдохами. В уголке глаза скопилась влага, наконец… по щеке скатилась очередная предательская слеза. Ариа яростно смахнула её резким движением, будто пытаясь стереть не только влагу, но и саму слабость, что на мгновение прорвалась сквозь броню выдержки. Затем рассмеялась — несладко, надрывно:

— А есть разница? Род? Скажи она вообще есть?

— Есть. — Его голос стал решительнее. — Если это твой выбор — я приму его. Если нет… я найду способ помочь.

Она прикусила губу до боли. Помочь? Как? Как!? Против Карима, против традиций, против всей этой зверской машины, которая уже закрутила шестерёнки её судьбы.

— Уже поздно, — прошептала она. — Всё решено без меня.

— Никогда не поздно бороться. Особенно когда речь идёт о том, что тебе дорого.

Она закрыла глаза, представляя Юльку — её улыбку, смех, белые руки, цепляющиеся за подол, за ладонь. Бороться. Но как? И какой ценой?

— Мне нужно время, — наконец произнесла она. — Просто время. И господи, дай мне сил…

— У тебя есть столько, сколько нужно. Но помни: ты не одна.

Ария нажала «отбой», прижала телефон к груди. За окном дворцового коридора мерцали огни Магриба, равнодушные к её боли. Где‑то там, в Бултаме, Юлька уже не ждала её — зная, что мир вот‑вот перевернется. Снова. Теперь уже для нее навсегда. И в этой душной, без дождливой тьмы единственное, что согревало Арию — слабое, почти призрачное ощущение: Род понял ее.

Господи, дай же сил…

Глава 6

Карим наблюдал за ней из своего кабинета через систему камер. Его пальцы сжали ручки кресла, когда он увидел, как ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий.

Он поднялся и направился к двери, его тень скользила по персидским коврам, найти ее было не сложно. Она стояла у той же колоны, когда он остановился в двух шагах от нее.

- Я не позволю тебе уехать, - произнес он нежно, но так, чтобы каждое слово достигло ее слуха. - Не потому, что не отпускаю, а потому что не переживу твоего отсутствия.

Его голос дрогнул на последних словах, выдав ту боль, что он обычно так тщательно скрывал. Фигура Арии застыла в длинном пустынном коридоре. Очертание вырисовывалось в призрачном свете, пробивавшемся сквозь высокий забор : мерцание ночного города за его стенами едва освещало небесное пространство, ложась дрожащими полосами на полированный мрамор пола королевского двора.

Ее пальцы скользнули по холодной поверхности стены. Гладкий мрамор отдавал леденящим спокойствием, и каждое прикосновение отзывалось глухим эхом в безмолвном пространстве. Ария ощущала, как одиночество проникает в самую душу — тяжёлое и неотвратимое, как ночной туман, окутавший город за окнами. Фигура Карима возникла в полумраке: он остановился в нескольких метрах, и его силуэт словно вырезался из окружающей тьмы.

- Как ты мог?

— Силы ты просишь не у того бога, — отчётливо произнёс он. Голос пронзил пространство между ними, наполнив коридор едва уловимой вибрацией.

Он сделал еще шаг вперед, и свет от дальнего фонаря выхватил его лицо - усталое, с тенью вины в глазах.

- Я могу потому, что другой выбор означал бы потерять тебя навсегда, - слова прозвучали с непривычной хрипотцой. Он приблизился, остановившись так близко, что мог различать каждую слезу на ее ресницах. Его рука поднялась, но не коснулась ее, застыв в воздухе между ними. - Ты думаешь, мне легко было хранить эту тайну? Видеть, как ты шутишь с ним, зная, что...

Он резко оборвал себя, сжав кулаки. Ариа подняла на него глаза полные слез.

- Я не про Рода. Юлька и моя племянница, не только твоя. Но я ей мать. А ты отбираешь то, что мне дорого. Ты приказал, даже не сообщив, не спросив. У тебя есть сердце?

Карим отшатнулся как от удара, его лицо на мгновение исказилось настоящей болью.

- У меня сердце? - горько усмехнулся, ударив себя кулаком в грудь. - Оно разрывается на части каждый раз, когда я вижу, как ты смотришь на него!

Его голос сорвался, став тише, но от этого еще более пронзительным.

- Думаешь мне легко? - Он провел рукой по ее лицу, смахивая предательскую влагу с уголков глаз. - Но в нашем мире... в моем положении... иногда приходится выбирать между сердцем и долгом.

- Ты сам приказал нам пожениться!

Карим прижал ее к холодной мраморной стене, его тело дрожало от подавленных эмоций.

- Я приказал потому, что ты собиралась уехать! - его шепот стал горячим, отчаянным. - Ты думала я позволю тебе просто исчезнуть? После всех тех ночей, когда мы...

Его губы почти коснулись ее уха, дыхание смешалось с ее прерывистыми вздохами.

- Род знал. Он всегда знал о нас. Но использовать это против меня... - Карим провел пальцем по ее щеке, ласковыми движениями сжал ее лицо в ладонях. – Но его чувств я не мог предвидеть.

От обиды, слез, нежности, Ария прикусила губу. Да, все было так и не так. Пальцами Карим гладил ее по щекам, смахивали соленные слезы, и его слова говорили правду. Но правда заключалась и в том, что Род полюбил ее. А вот она… она…

- Карим, прошу, умоляю, отпусти нас с Юлией домой. Мы же никуда от тебя не денемся. Не исчезнем. Ты всегда можешь нас призвать, мы приедем в гости по первому приказу.

Он прижал лоб к ее лбу, его дыхание смешалось с ее прерывистыми вздохами.

- Ты не понимаешь... - голос сорвался на шепот. - Это не про контроль. Когда ты уезжаешь, часть моего сердца умирает.

Его пальцы вплелись в ее волосы с почти болезненной нежностью.

- Каждый раз, когда ты с ним, я не сплю ночами. Боюсь, что ты поймешь... что можешь быть счастлива без меня, - Он закрыл глаза, сжимая хрупкие любимые плечи. - Род уже забрал часть тебя. Не забирай у меня остальное.

Ария замерла, чувствуя, как каждое слово Карима отзывается внутри острой, щемящей болью. Её сердце билось неровно, то срываясь в бешеный ритм, то замирало на миг, будто пытаясь осмыслить то, что он говорил.

Она ощущала тепло его дыхания на своих губах, тяжесть его лба, прижатого к её лбу, и эту почти болезненную нежность в пальцах, вплетённых в её волосы. В этом прикосновении чувствовалось столько невысказанной муки, столько отчаянной привязанности, что ей стало трудно дышать.

Внутри груди бушевала буря противоречивых чувств. С одной стороны — жалость, почти физическая боль за человека, который так сильно страдает. С другой — глухое раздражение, желание вырваться, доказать, что она не вещь, не драгоценность в сокровищнице, а живой человек со своими мечтами и правом на выбор.

Её пальцы невольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь заземлить, вернуться в реальность. Ариа чувствовала, как слёзы вновь наворачиваются на глаза, но теперь это были не слёзы отчаяния, а бессильной ярости — и на него, и на себя, и на эту нелепую, запутанную ситуацию.

Каждое его признание, каждое прикосновение пробуждало в ней сложную смесь ласковости и протеста. Она понимала его боль, действительно понимала — но не могла разделить полностью. Потому что где‑то глубоко внутри знала: если останется, постепенно утратит себя. Предаст его. Уничтожит. А если уйдёт — разобьёт ему сердце.

Она с надрывом выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Её голос, когда она наконец заговорила, прозвучал севши, не уверенно:

— Карим, я не хочу быть причиной твоей боли. Но и жить в вечной тени страха тоже не могу. Я люблю тебя… но не так, как ты того хочешь. И не могу притворяться, что это не так.

Карим отстранился как от удара, его лицо стало маской ледяной боли.

- Любишь... но не так, - он произнес эти слова с горькой иронией, отступая на шаг в полумрак коридора.

Его рука опустилась, пальцы сжались в бессильном гневе.

- Все эти месяцы... все наши потери ... и теперь ты говоришь это.

Он остро повернулся к колонам, к огням города, которые вдруг стали казаться ему чужими.

— Значит, Род все же победил. Он смог дать тебе то, чего я не сумел, - голос у него стал спокойным и опасным. - Свободу, которую ты так хочешь... она будет твоей. Но знай - Юлия останется здесь. Это моя последняя воля.

Слова ударили словно хлыст, выбивая воздух из лёгких. Она инстинктивно шагнула вперёд, но тут же замерла — между ними теперь лежала пропасть, которую не перешагнуть парой фраз. Побледнела.

В груди всё сжалось от ужаса. Юлия останется здесь. Это решение эхом отдавалось в сознании, превращаясь в ледяной ком, растекающийся по венам. Она смотрела на его спину — прямую, напряжённую, словно высеченную из камня, — и понимала: он не шутит. Не блефует. Это не угроза, а приговор.

— Карим… — голос дрогнул, сорвался. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе способность говорить.

Глава 7

— Ты не можешь так… Это нечестно. Она ни в чём не виновата.

Карим не обернулся, только плечи чуть дрогнули, будто от порыва невидимого ветра.

— Нечестно? — в тоне прозвучала такая горечь, что Арии стало больно. — А что честно, Ария? Твоё «люблю, но не так»? Твои взгляды, полные тоски, когда ты думаешь о нём? Ты уже давно не здесь. Ты там — с ним. В той жизни, которую я не могу тебе дать.

Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы обжигают веки. Всё шло не так. Совсем не так. Она хотела правды, хотела честности — но не этой ценой. Не ценой чужой свободы.

— Я не просила у него никакой свободы, — прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. — Я просто… просто хочу, чтобы все были счастливы.

Карим повернулся. В его глазах не было гнева — только глубокая, выматывающая усталость. Глубокая печальная усмешка.

— Счастье — это иллюзия, Ария. Ты и сама это знаешь. Я дал тебе всё: дворец, роскошь, защиту. Но не смог дать то, что ты действительно хочешь. И теперь ты хочешь уйти. Что ж… уходи. Но не забирай с собой всё.