Упрямая Истинная для Ледяного Дракона

— О, я смотрю, вы сегодня в благостном расположении духа, господин ректор! — широко улыбнувшись, парировала я и протянула ему подготовленный мной список. — План, который вы просили.

Он взял блокнот с таким выражением лица, будто я подсунула ему живого, слегка мокрого слизня и начал читать. И вот тут началось самое интересное.

Сначала его брови лишь слегка поползли вверх. Потом они поднялись еще выше, угрожая скрыться в волосах. К моменту, когда он дошел до пункта “Обустройство зоны для вдохновленной, продуктивной и ничем не стесненной ругани для гнома Громобоя”, его глаза уже буквально лезли на лоб, а в них читалось чистейшее, неподдельное изумление.

— Компот? — выдохнул он, как будто прочитал самое шокирующее слово в своей долгой жизни. — Цветные платочки для вампира? Саншайн, ты сбежала из лечебницы для магически нестабильных оптимистов? Ты хочешь превратить мою академию в… в санаторий для душевнобольных?!

— Я хочу превратить ее из морга в учебное заведение! — вспыхнула я, упираясь ладонями в холодный камень стола и наклоняясь к нему. Воздух между нами снова сгустился, но теперь в нем чувствовалась не столько враждебность, сколько азартное, почти спортивное напряжение. — Ваши преподаватели тонут! Трепетус слышит осуждающие шепоты гобеленов, Моргана томится без зрителей, а Аларик боится собственной тени! Вы же сами сказали — атмосфера губительна! Я просто нашла корень зла — он в этих голых, скрипучих, вечно вздыхающих стенах!

— И поэтому предлагаешь лечить стены вазонами? — он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, но его взгляд не отпускал меня. В нем, сквозь слой привычного сарказма, проглядывало что-то новое — любопытство, смешанное с раздраженным интересом. — Это наивно. Глупо. И по-детски прямолинейно.

— Ну, во-первых, — отзеркалив его позу, начала я. — Вы, господин Мортигор, сами меня сюда притащили. Я вас об этом не просила, более того, была категорически против.

Он вздернул на меня одну свою идеальную бровь, как бы давая понять, что хватит тыкать его носом в этот опрометчивый поступок.

— Во-вторых? — спросил он, предлагая мне продолжить свою тираду.

— Во-вторых, вы в курсе, что внешняя обстановка непосредственно влияет на состояние любого коллектива, — охотно воспользовалась предложением я. — Даже такого бессознательного, как ваш.

Клянусь, в этот момент я увидела, как он усилием воли подавил смешок.

— А в-третьих, сложные проблемы иногда имеют простые, по-детски прямолинейные решения! И это нормально! — я выхватила блокнот обратно, листая страницы. — Вы требуете от них эффективности? Так дайте им возможность дышать! Громобою — пространство для размаха! Моргане — благодарных слушателей, пусть даже это будут работники кухни! Аларику — ответственность за тот самый “уголок уюта”, чтобы он перестал себя считать источником тоски!

— Ты распределяешь ответственность за уют, как генерал — войска на поле боя, — заметил Сайрон с неожиданной сухой усмешкой. — Стратегия, достойная… весьма специфического полководца.

— Спасибо за комплимент, — огрызнулась я, чувствуя, как жар поднимается к щекам не только от спора. — Или это был не комплимент? С вами никогда не угадаешь. Так вот. Для реализации этого блистательного, хоть и, по вашему экспертному мнению, “наивного” плана мне нужно: доступ к казне на закупку материалов, двух рабочих, полномочия отдавать распоряжения по интерьеру общественных пространств и… — я сделала драматическую паузу, — ваш официальный приказ, скрепленный печатью, об одобрении плана реорганизации.

Ректор смотрел на меня долго и пристально. Его взгляд скользнул по форме, по моему разгоряченному лицу, по блокноту в моих руках.

Казалось, он взвешивал все “за” и “против”, борясь с ледяной скрягой внутри себя.

— Знаешь, Саншайн, в этой форме ты выглядишь более… убедительной, — наконец, произнес он и в его голосе снова зазвучала та самая, сбивающая с толку, хриплая язвительная мягкость. — Как маленький, очень назойливый революционер. Ладно.

Он резким движением взял со стола пергамент и печать.

— Твое разрешение. Казнохранитель уже в курсе. Рабочих пришлю. Но предупреждаю, Саншайн, — он поставил печать с таким звуком, будто пригвоздил к столу собственную репутацию, — если из-за твоего плана Громобой разрушит южное крыло, а Моргана доведет поваров до экзистенциального кризиса, отвечать будешь ты. Лично. И твой очаровательный, сводящий скулы, оптимизм — тебя не спасет.

— Риск — дело благородное, — парировала я, хватая пергамент. Сердце бешено колотилось от победы. — А теперь, с вашего позволения, у меня есть мир, который нужно перекрасить в более жизнеутверждающие тона.

Я уже была у двери, когда его, все еще хриплый, голос остановил меня:

— Саншайн.

Я обернулась.

— Удачи. Тебе понадобится уйма этой глупости.

Я лишь усмехнулась в ответ и выскочила в коридор.

К полудню все необходимое было у моих ног. До вечера я трудилась не покладая рук, меняя шторы в кабинете Трепетуса, уговаривая поваров иногда ходить на лекции к Моргане, делегировав Громобою подбор помещений для его работы и выдавая Аларику банки с красками и кисточки.

Устала я, конечно, жутко, но у меня была еще одна задумка, которую важно было выполнить именно сегодня. С трудом взяв увесистый мягкий ковер темно-синего цвета, я уверенным шагом отправилась к кабинету ректора.

Дверь оказалась приоткрытой. В это время он уходил на вечерний обход. У меня был час. Идея была самоубийственной. И потому — совершенно неотразимой.

Засунув ковер подмышку, я проскользнула внутрь. Ледяная пустота кабинета, казалось, удивленно ахнула.

Я действовала быстро: расстелила ковер прямо перед его столом, заглушив звонкость шагов. На рабочий стол поставила тяжелую лампу из матового стекла, дающую мягкий, рассеянный свет — не для красоты, а “для предотвращения травматизма при работе с мелкими шрифтами в условиях недостаточной освещенности”.

На ледяной трон постелила меховую подстилку, а рядом, на тумбу, водрузила стопку самых срочных отчетов, но сверху положила увесистый фолиант “Влияние психологии цвета на различные проявления депрессии у драконов” — на удачу.

Я уже осматривала проделанную работу и делала последние штрихи, когда за спиной раздался голос, полный смешанных эмоций — язвительности, удивления и чего-то, что звучало почти как подавленное веселье:

— Я всего лишь на час отвернулся.

Я замерла, медленно разворачиваясь.

Сайрон стоял на пороге, опираясь о косяк. Он не был похож на грозовую тучу. Скорее, на человека, который обнаружил у себя в фортепиано игривого и крайне нахального енота.

— Я, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — провожу опыт по влиянию тактильных и визуальных стимулов на снижение уровня агрессивности рабочей среды. Начала с эпицентра.

— С моего кабинета?

— Именно. Наиболее показательная точка для сбора данных.

Сайрон вошел, позволив двери закрыться за ним. Его шаги по новому ковру стали беззвучными. Он подошел к лампе, коснулся матового стекла.

— А это?

— Мера безопасности. Вы же не хотите, чтобы наш ректор в процессе чтения очередного депрессивного отчета о провале на экзаменах по “Экзистенциальному кризису” напряг зрение и допустил ошибку в расчетах?

— Как трогательно, — пробурчал он, но пальцы его еще секунду задержались на теплом стекле. Потом он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но лед в нем дал трещину, сквозь которую проглядывало что-то живое и крайне заинтересованное. — Ты знаешь, что это прямое нарушение субординации, вторжение в личное пространство и акт неслыханной дерзости?

— Так отчитайте меня, — вызвалась я, подняв подбородок. — Выпишите взыскание. Лишите премии. Только сначала сядьте в кресло и оцените акустику.

Он медленно, не сводя с меня глаз, обошел стол и опустился в свое кресло. Помолчал, прислушиваясь.

— Скрип не исчез, — констатировал он.

— Но стал… менее осуждающим, — парировала я.

Он посмотрел на меня. Потом на ковер. Потом провел рукой по мягкой накидке, полностью погрузив в нее свои длинные пальцы. Потом снова на меня.

И вдруг… тихо хмыкнул. Это был не смех, а нечто более ценное — звук ледяной скорлупы, давшей еще одну тонкую трещину.

— Невыносимая, — сказал он тихим, хрипловатым голосом, от которого у меня почему-то пробежали мурашки по спине. В этот раз это прозвучало как комплимент. Самый странный и саркастичный комплимент из всех возможных. — Ладно, Саншайн. Твой “эпицентр” согласен с изменениями. А теперь иди, завтра тебя ждет общение с факультетом негативных установок. Пополни где-нибудь запас своего оптимизма.

— Есть! — я почти выскочила из кабинета, прижимая к груди остатки своего списка, чувствуя на щеках жар, а в груди — странное, ликующее и абсолютно непрофессиональное тепло.

Глава 10. Доброе Бессознательное — это сытое Бессознательное

Весь следующий день я пыталась выловить для беседы представителей факультета Негативных Установок, но они усердно от меня прятались. По своей воле они это делали или по указу Его Ледяного Величества, я не знала, но злило меня это добротно.

Кассиус растворялся в тенях при моем приближении, Веста делала вид, что срочно вспоминала о незавершенных отчетах, а Нихилистрон просто лежал лицом вниз на скамье в коридоре, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы.

Чудесно! А вот и первый бунт.

К вечеру я с тоской обнаружила, что еда в столовой стала еще хуже. Если раньше овсянка напоминала строительную шпатлевку, то теперь она приобрела отчетливый привкус философского пессимизма и консистенцию влажного песка, а чай пах забвением.

У меня появились крепкие подозрения, что это как-то связано с тем, что теперь повара, следуя моему же гениальному плану, ходили на лекции Морганы.

Видимо, “Смерть как метафора в магии низкого давления” оказалась слишком питательной для их профессионального энтузиазма.

Подозрения подтвердились утром следующего дня, когда я пораньше пришла в столовую, чтобы наконец выяснить, что у них там произошло. Поваров не было.

На кухне царила идеальная, звенящая чистота, а на двери висела записка, написанная дрожащей рукой: “Зачем готовить завтрак, если мы все умрем?”.

Великолепно. Просто прекрасно!

Я посмотрела на часы. Через час сюда явится вся академия, голодная и уже от природы не слишком жизнерадостная. Времени уговаривать философствующих кулинаров не было.

Я закатала рукава своей волшебной, но бессильной против идиотизма формы и полезла в кладовую.

Примерно через двадцать минут, когда я уже вовсю орудовала у плиты, пытаясь одновременно помешивать кашу в огромном котле, следить за яйцами и не поджечь себя, жаря тосты, в дверном проеме возникла высокая, темная и крайне недоумевающая фигура.

— Саншайн, — прозвучал его голос, в котором смешались привычная язвительность и чистое, неподдельное изумление. — Что ты здесь делаешь?

— Завтрак готовлю, — отрезала я, смахивая со лба пот и размазывая по нему муку. — Что, не видно?

— А что случилось с поварами?

— Экзистенциальный кризис. Коллективный. С осложнениями в виде полной потери воли к жизни и кулинарному ремеслу.

Он помолчал, переваривая информацию. Я видела, как в его ледяных глазах мелькает осознание.

— А я…

— Знаю, знаю, — перебила я, энергично помешивая кашу. — Вы говорили, вы предупреждали! Я обязательно признаю, что была не права. Но потом! А сейчас вместо того, чтобы читать нотации, лучше помогите. Каша вот-вот пригорит, а я одна не справляюсь.

— В смысле? — он произнес это так, будто я предложила ему станцевать на столе канкан.

— В прямом, — я ткнула ложкой в сторону другого котла. — У вас здесь в кладовке, между прочим, столько продуктов, из которых можно приготовить нормальную, вкусную еду! А каждый раз на завтрак мы получаем комок уныния, приправленный тщетностью бытия. Не удивительно, что все обитатели академии такие угрюмые и негативно настроенные! Они же не питаются, они существуют на пищевом суррогате отчаяния!

— И что ты предлагаешь? — спросил он, все еще стоя на пороге, словно боялся пересечь магическую черту, отделяющую мир порядка от мира кухонного хаоса.

— Я не предлагаю, я уже делаю! — рявкнула я, окончательно теряя терпение. — И вы мне в этом сейчас будете помогать. Белый хлеб там на полке, нарежьте его ломтиками.

— Я? — это прозвучало как последний вопль аристократического достоинства перед капитуляцией.

— Слушайте, соберитесь уже! — я взмахнула перед его носом покрытой кашей ложкой. — Хватит задавать глупые вопросы! Не хотите резать хлеб? Хорошо! Идите сюда, будете помешивать вот эту кашу, чтобы она не пригорела. И магию свою примените, пожалуйста, чтобы тосты подрумянивались равномерно! Вы же дракон, в конце концов, или как?

Что произошло дальше, было похоже на самый сюрреалистичный сон.

Сайрон Мортигор, Повелитель Бессознательного, Хозяин Ледяных Глубин, с величайшим, леденящим душу недоумением на лице, медленно снял свой темный мундир, аккуратно повесил его на спинку стула, закатал рукава черной рубашки (обнажив татуировки, которые при свете кухонного огня казались еще загадочнее) и… взял в руки огромную деревянную ложку.

— По часовой стрелке, — скомандовала я, отходя от котла. — И не останавливаться.

Он молча начал помешивать. Его движения были сначала скованными, неестественными, будто он управлял не ложкой, а сложным ритуальным артефактом. Но потом, видимо, взыграло профессиональное любопытство и он вник в процесс.

Я между тем поставила охлаждаться яйца, резала фрукты и обернувшись через плечо, попросила:

— Новая порция тостов ждет вашего волшебства, господин ректор! И помните про хрустящую корочку.

Я клянусь, я видела, как он, не отрываясь от котла, щелкнул пальцами свободной руки.

На противне, стоящем на другом конце кухни, ломтики хлеба дружно подпрыгнули и покрылись идеальной золотистой корочкой. Без дыма. Без гари.

— Великолепно! — воскликнула я одобрительно.

Он погасил огонь под котлом с кашей и накрыл его крышкой.

— Каша готова, — отчитался он.

Наши взгляды встретились и в глубине его, все еще недоумевающих глаз, плескалось веселье и что-то такое, что я не могла описать, но это заставляло моих мурашек бегать быстрее по спине.

— А сыр нарезать на тонкие ломтики сможете? — чтобы снять неловкость, спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я только что попросила его распустить клубок из звездной пыли, но молча взял нож.

И, боги, он резал сыр с такой хирургической точностью и холодной грацией, что это было почти искусством.

Я невольно засмотрелась на его тонкие пальцы, держащие сыр, на тонкие паутинки вен, проступивших из-за напряжения. Мозг тут же подкинул абсолютно непрошенные картины того, как эти прохладные пальцы прикасаются к моей коже и я от неожиданности вздрогнула, чем, конечно же, привлекла его внимание.

— Обожглась? — чуть хрипловатым голосом, где-то у меня над ухом, спросил Сайрон.

— Нет, просто задумалась, — ответила я и приготовилась к тому, что сейчас будет очередная колкость, но он лишь громко втянул носом воздух и отошел раскладывать по тарелкам кашу.

Пока мы так вот стояли плечом к плечу — он у котла, я у плиты — в коридоры академии начал просачиваться первый, робкий, но невероятно соблазнительный аромат: сладкой, настоящей овсянки с маслом и корицей, хрустящего хлеба, вареных яиц.

Этот запах, теплый, сытный, живой, будто прорвался сквозь многолетние пласты ледяного отчаяния и заполнил собой все пространство.

И он начал действовать. Сначала в дверях показалась испуганная мордочка Искрика.

— Пахнет… не унынием, — проскрипел он, широко раздувая ноздри.

Потом пришел Трепетус, осторожно выглядывая из-за косяка. За ним, привлеченные немыслимым для этих стен ароматом нормальной еды, потянулись и другие.

Фобиус, Анекса, Громобой (который почему-то принес с собой молоток, видимо, на всякий случай), даже лорд Перфектус явился, сохраняя вид человека, случайно забредшего в место, недостойное его особы, но… нос его чуть заметно вздрагивал.

Ровно в восемь утра на столах в столовой стояло нечто невиданное. Порция горячей, сладкой овсяной каши с кусочком масла, посыпанная сушеными ягодами и орехами. Вареное яйцо.

Горячий, хрустящий тост с ломтиком сыра и вяленого мяса. И, как вишенка на торте, кружка того самого ностальгического компота, сухофрукты для которого я, к счастью, тоже нашла в кладовой.

Обитатели академии замерли в изумлении. Потом, медленно, не веря своим глазам, стали рассаживаться.

Первой ложку каши попробовала Моргана. Ее стеклянный взгляд вдруг ожил, наполнился слезами — на этот раз, кажется, настоящими.

— Это… это вкус детства… — прошептала она.

Искрик, забыв обо всем на свете, уплетал свою порцию, причмокивая и время от времени выпуская маленькие, радостные дымочки из ноздрей.

Трепетус ел, не озираясь по сторонам, полностью погрузившись в тарелку. Громобой тихо, но с чувством произнес: «ВОТ ЭТО ДА!», что для него было равносильно овациям.

А потом случилось нечто совершенно немыслимое. Лорд Перфектус, доедая свою порцию с видом критика, пробующего блюдо в придорожном трактире, вдруг поднял глаза.

Его высокомерная маска на мгновение сползла. Он встал, подошел ко мне, все еще стоявшей в дверях кухни и сказал, слегка кивнув:

— Признаю, мисс… — видно было, что слова давались ему с трудом, но они все же были, — в Сверхсознании такую кашу не готовят. Могу ли я попросить добавки?

В столовой воцарилась тишина, которую нарушал только довольный звон ложек. Я видела, как лица вокруг меняются. Не сразу, не все, но меняются.

Угрюмые складки разглаживаются, в глазах появляется не то чтобы радость, но… удовлетворение. Спокойствие. Простое человеческое (ну, или не совсем человеческое) счастье от хорошей еды. Это было маленькое чудо. Чудо, сотворенное кашей и тостами.

Сердце у меня распирало от странной, теплой гордости. Я огляделась, ища в толпе его — того, кто помешивал котел с таким ледяной сосредоточенностью, но его нигде не было.

Я проскользнула назад, на кухню. Она была пуста. На столе рядом с потухшей плитой аккуратно лежала его ложка. Мундира на стуле тоже не было.

Он, словно исполнив свою нелепую роль, растворился в привычном для него холодном воздухе, оставив после себя только чистые котлы и тишину.

Глава 11. Невыносимая близость и предательский кофе

Сбежать.

Это было первое и единственное логичное решение, которое мой разум смог выцепить из хаоса, пока я стоял на проклятой кухне, уставившись на свои пальцы, все еще хранящие призрачное тепло от прикосновения к шершавой деревянной ложке.

И я сбежал.

Словно юнец, застуканный за чем-то постыдным. Я просто щелкнул пальцами, не дожидаясь, пока этот солнечный смерч в человеческом обличии обернется и бросит очередной вызов, или — что было страшнее — улыбнется той самой улыбкой, от которой в моей ледяной крепости осыпается штукатурка.

Я материализовался в своем кабинете, в привычной, спасительной, звенящей, ледяной тишине. И сразу же ощутил предательство.

Тишина была уже не та. Она была мягкой и уютной. Я взглядом зацепился за темно-синюю шерсть, расстеленную прямо перед столом. Этот чертов ковер. Он заглушал даже эхо моих шагов, делая пространство неестественно приглушенным.

Я отвернулся, и мой взгляд упал на кресло. На ту самую меховую накидку, которую она, с видом полководца, водрузила на спинку. Раньше кресло было просто функциональным куском льда и дерева. Теперь оно выглядело… приглашающим. Мягким. Теплым.

“Великолепно, Мортигор, — прошипел я сам себе, начиная мерить кабинет шагами. — Она не просто вломилась в твое царство с цветными тряпками и дурацкими идеями. Она его… обставила. Сделала уютным. И самый ужас в том, что это чертовски работает”.

Воздух все еще казался пропитанным тем запахом — каши, корицы, подрумяненного хлеба. Не ее парфюмом, нет. Запахом чего-то простого, домашнего, живого. От этого запаха что-то сжималось в глубине груди, вызывая приступ чистейшей, первобытной ностальгии по тому, чего у меня никогда не было и быть не могло.

А потом были… ощущения. Ее плечо, на секунду коснувшееся моего, когда мы одновременно потянулись к полке со специями. Исходящее от нее тепло, физическое и то, другое — яркое, наглое, словно миниатюрное солнце.

Ее смех, сорвавшийся, когда тост идеально подпрыгнул на противне. Не саркастический, а настоящий, легкий, звонкий. Он врезался в слух, как заноза.

И самый непростительный момент — когда я стоял с этим идиотским ножом, резал сыр и почувствовал на себе ее взгляд. Не оценивающий, не насмешливый. Задумчивый. Глубокий.

И я, обладающий вековым опытом чтения самых темных мыслей, на миг потерялся, пытаясь расшифровать, что именно она чувствует. А потом она вздрогнула.

И я, вместо того чтобы съязвить, спросил, не обожглась ли она. Какая забота! Черт бы побрал это все!

Я шагал от окна к двери и обратно, пытаясь вытряхнуть из головы образ ее пальцев, смахивающих муку со лба. Пытаясь заглушить странное, щемящее желание… вернуться.

Стоять там, на этой душной, пропахшей едой кухне, и слушать, как она отдает команды. Потому что рядом с ней даже помешивание каши казалось действием, наполненным ярким, пьянящим смыслом.

Именно в этот момент, в пик моих глупейших размышлений, дверь кабинета без стука открылась.

Она вошла спиной вперед, осторожно, сосредоточенно глядя на что-то в своих руках. И мой взгляд, против моей воли, немедленно провел молниеносный, подробный аудит ее внешности.

Форма сидела на ней как влитая, подчеркивая каждый изгиб ее точеной фигуры. Стоит говорить, что своим пристальным взглядом, пока она не видит, я прошелся по каждой чертовой, сводящей с ума, линии?

“Идиот. Полнейший идиот. Это я про себя, на случай, если кто-то не понял. Кто, спрашивается, придумал эту форму? Ах да. Я. С благой целью “защиты от уныния”. Блестяще. Уныние она, может, и отгоняет, но и все остальные разумные мысли выжигает на корню!”

Она повернулась и я увидел, что держит она поднос. На нем дымилась та самая каша, лежал идеально подрумяненный тост с сыром, и стояла кружка, из которой пахло кофе. Настоящим, крепким, не этой бурдой, что обычно давали в столовой.

— Вы так быстро ушли, — сказала она без упрека, а с губительной для меня заботой в голосе. — Я решила принести вам завтрак сюда. Голодный ректор — злой ректор. А зачем нам злой ректор, правильно?

Она прошла к столу, поставила поднос, небрежно сдвинув мои документы локтем. Движения были уверенными, как будто она делала это каждый день.

— Приятного аппетита, — добродушно сказала она, развернувшись и направляясь обратно к двери.

Каждый ее шаг по ковру отдавался во мне глухим стуком. Внутри разверзлась настоящая битва. Ледяной инстинкт приказывал оставаться неподвижным, пропустить ее, кивнуть с холодной благодарностью и погрузиться обратно в одиночество, где все предсказуемо и безопасно.

Но что-то другое, теплое, наглое и абсолютно иррациональное, поднялось из самых глубин, сметая все ледяные заслоны.

Еще два ее шага. Она уже почти поравнялась со мной, ее взгляд был устремлен на дверь, губы плотно сжаты.

“Нет, — пронеслось в голове. — Не так”.

Когда до двери оставался один шаг, я двинулся. Не резко, но с той самой ледяной, не оставляющей пространства для маневра скоростью, которую оттачивал веками.

Я оказался у двери раньше, чем она успела до нее дотянуться, преградив путь. Просто встав между ней и выходом.

Она остановилась, подняла на меня глаза. В них промелькнуло удивление, затем настороженность, а потом — вопрос, мол, “чего тебе надо еще?”.

И это был чертовски хороший вопрос, на который у меня не было ответа.

Я смотрел на нее, на эти карие глаза, в которых сейчас отражался я — напряженный, как струна. Слова, которые я собирался сказать — саркастичные, отстраненные — испарились. Осталось только простое, нелепое, смертельно опасное желание.

— Саншайн, — произнес я и мой голос прозвучал ниже и хриплее, чем я планировал. — Позавтракаешь со мной?

Она медленно выдохнула, не отводя взгляда.

— Тут только одна порция, — неопределенно развела руками она и в ее глазах появилась нотка растерянности.

Я сделал едва заметный шаг вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами. Запах кофе, теплого хлеба и ее — просто ее — ударил в голову. Голову, которая мне теперь не подчинялась.

— Я поделюсь, — как кот промурлыкал я и сам обалдел от того, что я, оказывается, так умею.

Глава 12. Новые ледяные грани и первое занятие Искрика

— Я поделюсь… — мурлыкнул он и в глубине его глаз вспыхнул невидимый мной ранее, игривый и абсолютно коварный огонь.