Упрямая Истинная для Ледяного Дракона

“Боги! За что? — мысленно взмолилась я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Зачем он так смотрит? И… почему стоит так близко? Это же явное нарушение всех этических норм. Летиция, ты же профессионал! Отойди от своего начальника”.

Он наклонился еще чуть-чуть. Его дыхание, уже не такое ледяное, коснулось моей кожи, поднимая по ней мурашки. Весь мир сузился до синевы его глаз, в которой теперь плескалась не арктическая пустошь, а какая-то темная, магнитная буря.

Мой разум отчаянно сигналил: “Сделай шаг назад!”, но тело отказалось подчиняться. Оно замерло в ожидании, внутри все сжалось в тугой, сладкий комок предвкушения.

Губы Сайрона были уже так близко, что я различала мельчайшие трещинки на них, будто от мороза, но они вовсе не казались холодными.

На миг я позволила себе представить, что они вот-вот коснутся моих и мой внутренний мир взорвется, потому что такой мужчина явно должен уметь хорошо целоваться…

Взрыв, впрочем, случился снаружи. В дверь кабинета постучали. Нет, не постучали — в нее долбанули чем-то тяжелым и металлическим.

— Господин ректор! Мисс Летти! — донесся скрипучий, взволнованный голос Искрика. — У нас по расписанию индивидуальное занятие! Летти, ты обещала!

Сайрон замер. Не отпрянул, нет. Он просто остановился в миллиметре от точки невозврата и в его глазах мелькнула целая гамма эмоций: ярость, досада, ирония и… облегчение?

Он медленно выпрямился, сделав шаг назад и холодок снова вполз в пространство между нами.

— Занятия, — произнес он, приглушенно-хриплым голосом, — начинаются через полчаса, Искриус. Иди и… подготовься. Обеспечь пожарную безопасность…

За дверью послышалось растерянное шипение и удаляющиеся шаги.

Сайрон повернулся ко мне. Его лицо снова стало маской, но маской потрескавшейся, через трещины в которой пробивалось что-то очень живое.

— Ты, — сказал он, указывая на поднос, — сейчас сядешь и съешь все, что принесла. Кашу. Тосты. Даже этот восхитительно пахнущий кофе.

— Это для вас, — попыталась я запротестовать, чувствуя, как жар медленно отступает с щек, оставляя после себя дурацкую слабость в коленях.

— Саншайн, ты что, не в курсе? — он приподнял бровь. — Злобные ледяные драконы не питаются кашей. У нас строгая диета. Непослушные практикантки, нарушающие субординацию и врывающиеся в кабинеты начальства с подносами — вот наш рацион. А каша — это для того, чтобы жертва не была слишком тощей. Я, знаешь ли, не очень люблю глодать кости. Голодной на занятие я тебя не пущу.

С этими словами он щелкнул пальцами и… исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкую прохладу и стойкое ощущение, что меня только что обыграли, причем по всем статьям.

“Ну что ж, — подумала я, усаживаюсь в его кресло и пододвигая к себе тарелку с кашей. — Раз уж меня записали в диетическое драконье меню, надо поддерживать форму. То есть калории”.

Каша была божественно вкусной. Тосты — идеальными. А кофе… кофе был крепким, как взгляд Сайрона секунду назад.

***

Занятие с Искриком проходило в заброшенном тренировочном зале, где пахло пылью, старыми страхами и… слегка подгоревшим камнем. Идея была проста: учиться распознавать эмоции до того, как они станут пламенем.

— Вот смотри, — говорила я, показывая ему карточку с нарисованной улыбкой. — Это — радость. Она теплая, но не обжигающая. Она как… как запах свежей выпечки. Попробуй воспроизвести.

Искрик, сидя передо мной в своей наручной манжете, скривил морду в невероятную гримасу, больше похожую на боль в животе и из его ноздрей повалил серый дым.

— Нет-нет, не дым! Представь что-то приятное! Печеньки! Помнишь печеньки?

— Помню! — проскрипел он и на секунду дымок стал светлее, а в желтых глазах блеснула искорка. Но тут же погас. — Но их больше нет!

— Мы испечем новые! — пообещала я. — А теперь — грусть. Она тяжелая, влажная. Как туман.

Я и не заметила, как в дальнем конце зала, в тени колонны, материализовалась высокая фигура. Сайрон стоял, прислонившись к камню, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его присутствие было таким же остро ощутимым, как хлебная крошка в носке.

Искрик, стараясь изо всех сил, надул щеки и выпустил из пасти струйку… пара. Правда, пар был таким горячим, что на каменном полу зашипело.

— Молодец! — воскликнула я. — А теперь — злость. Вот с ней надо быть осторожнее.

— Злость я знаю! — обрадовался Искрик и, недолго думая, развернулся в сторону той самой колонны и выпустил короткую, яростную струю пламени прямо в сторону ректора.

В воздухе резко запахло озоном и… жженой кожей. Сайрон даже не пошевелился. Пламя столкнулось с невидимым ледяным щитом в сантиметре от его груди и погасло с обильным шипением.

— Искриус, — раздался его ледяной, ровный голос. — Если твоя злость настолько неразборчива, что атакует источник твоего благополучия и печенек, нам стоит пересмотреть учебный план. В сторону усиления дисциплины.

— Он просто тренируется! — вступилась я.

— В разрушении? Сомнительный навык для будущего покорителя огненной стихии, — парировал Сайрон, смахнув несуществующую пылинку с слегка обгоревшего рукава. — Продолжайте. Это чертовски увлекательно. Надеюсь, следующая эмоция — “раскаяние”? Я бы с удовольствием на нее посмотрел.

Мы продолжили. Было еще пару инцидентов с легкими возгораниями (один раз загорелся учебный манекен, изображавший “панику”, второй раз — мои конспекты, когда я попыталась объяснить “восторг”), которые Сайрон тушил одним взмахом руки, не прекращая сыпать саркастичными комментариями.

Но к концу часа Искрик смог продемонстрировать “любопытство” (аккуратная струйка теплого воздуха, исследующая карточку) и даже подобие “нежности” (едва ощутимое тепло, исходящее от его лапок, когда он осторожно взял угощение — сухарь).

Это была победа. Маленькая, пахнущая гарью, но победа.

После занятия, чувствуя себя заправским укротителем стихий (пусть и слегка обгоревшим), я наконец-то выследила представителей Факультета Негативных Установок.

Они прятались в подсобке архивов, среди кип пыльных томов с названиями вроде “Хроники Неудач: Том LXIV”.

Кассиус, Веста и Нихилистрон сидели втроем за столом, покрытым слоем пыли толщиной в палец.

— А, — мрачно сказал Кассиус, увидев меня. — Это она. Та, что несет с собой… оптимизм. Берегись, Веста, это заразно.

— Я просто хочу поговорить, — начала я, садясь на единственный свободный ящик.

— О чем? — спросила Веста, смерив меня взглядом профессионального обесценивателя. — О твоих мнимых успехах с пироманом? Поверь, это просто статистическая погрешность. И ему просто повезло, что ректор был рядом, чтобы потушить последствия.

— А зачем вообще что-то тушить? — философски протянул Нихилистрон, уставившись в стену. — Все равно в итоге все обратится в прах. Или в пепел.

— Отличная мысль, — кивнула я. — Значит, и сопротивляться моим вопросам тоже бессмысленно? Все равно отвечать придется.

Нихилистрон на секунду задумался, затем медленно повернул ко мне голову.

— В этом есть своя… нерушимая логика, — признал он.

— Вот и славно. Давайте так: что нужно вам троим, чтобы перестать… ну, быть таким вот фоном вселенской тоски? Кроме как отмены вселенной в целом.

Кассиус тяжело вздохнул.

— Гарантии. Чтобы ничего не менялось к худшему. А лучше — чтобы ничего не менялось вообще.

— Понимаю. Стабильность. А тебе, Веста?

— Признание, — выпалила она, затем смущенно поправила очки. — То есть не мое, конечно. Признание того, что любые позитивные изменения — случайность, ошибка системы или временное явление. Чтобы все знали истинную цену всему этому “прогрессу”.

— Звучит как должностная инструкция критика. А тебе, Нихилистрон?

Он медленно перевел на меня свой потухший взгляд.

— Печенье. С шоколадом. Перед тем как все обратится в прах, хочется попробовать печенье с шоколадом. В последний раз я ел его… никогда.

Я записала это в блокнот. “Печенье с шоколадом. Для Нигилистрона. Срочно!”

— Считайте, что ваши требования приняты к сведению, — сказала я, вставая. — Кассиус, вам будет предоставлена зона стабильности — кабинет, где ничего нельзя переставлять. Веста, вы получите официальный статус внутреннего ревизора и право составлять отчеты о потенциальных рисках любого нововведения. А печенье… печенье будет.

Я уже выходила из подсобки, когда меня догнал голос Нихилистрона, в котором впервые прозвучали нотки слабого, едва уловимого интереса:

— А… какао будет?

— Двойная порция, — пообещала я, не оборачиваясь.

День подходил к концу. Я шла по коридору, размышляя о шоколадном печенье, отчетах Весты и о том, как странно пахнет обгоревшая кожа на ледяном драконе.

Усталость была приятной. Дела шли. Пусть медленно, со скрипом и мелкими пожарами, но шли.

И уже почти добралась до своей комнаты, когда из ниши в стене вынырнул Искрик.

— Мисс Летти! — прошептал он таинственно, озираясь. — Там к тебе пришли.

— Ко мне? — насторожилась я, удивленно взглянув на дракончика. — Кто?

— Не знаю. Двуногие. Не наши. Один — пахнет дешевым пивом и злобой. Другая — страхом и мерзкими духами. Они спрашивали тебя у входа. Говорили… что ты им должна.

Ледяная волна, не имеющая ничего общего с магией Сайрона, прокатилась по моей спине.

Глава 13. Ледяная защита и неожиданная откровенность

Идти в комнату для приема “гостей” мне пришлось через ощущение ледяного кома в горле. Каждая ступенька скрипела сочувственно.

“Гости”. Какое лицемерное слово для тех, чей визит сулит только возвращение в болото, из которого я, казалось, уже выползла.

Я уже почти дошла до тяжелой двери в гостевой зал, когда услышала голоса. Знакомый, сиплый от дешевого самогона и вечного недовольства голос отчима.

— …Она тут у вас на всем готовом! Практика, говорите? Значит, зарплата есть! А кто за нее все эти годы платил? Кто кормил-поил? Я! Я в нее вкладывался! А она — раз! И удрала! Так не пойдет, ваше хол… э-э-э, сиятельство! Закон есть! Она обязана!

Тихий, жалобный голос матери, похожий на писк затравленной мыши:

— Леточка… она всегда была своенравная. Но должна же понимать, мы в долгах…

Я замерла за портьерой, стиснув зубы до боли. Внутри все сжалось. Не от страха даже, а от ядовитого, знакомого до тошноты чувства стыда и бессильной ярости.

Они не побоялись прийти сюда, в эту ледяную крепость. Притащили сюда свою грязь и еще что-то требуют.

Руки сами сжались в кулаки и я сделала шаг к двери, готовая ворваться и наконец-то высказать все, что копилось годами.

И тут раздался его голос.

Тихий. Без единой эмоции. Но от него по спине побежали ледяные мурашки даже у меня.

— Вы закончили? — спросил Сайрон. В наступившей тишине его слова прозвучали как падение ледяной глыбы в глубокий колодец. — Ваши притязания лишены оснований. По законам Сознания, дееспособный совершеннолетний гражданин, каковым и является мисс Саншайн, не обязан содержать трудоспособных родителей. Обучение в академии, на которое вы, как утверждаете, “собирали медяки”, — ее личная заслуга и результат государственного финансирования. Ваши вложения, если таковые были — добровольные и безвозмездные траты. Не более.

— Да вы кто такой вообще, чтобы мне указывать?! — осмелев, видимо, от того, что его не сожгли на месте, возмутился отчим. — Я ее законный представитель! Я требую…

— Вы находитесь на территории Академии Бессознательного, — воздух даже в коридоре, где я стояла, резко похолодел. Сквозь щель в дверях потянуло запахом далекой, чистейшей и смертельной стужи — как на вершине горы, где замерзают насмерть. — Юрисдикция Сознания здесь имеет ограниченную силу. Моя сила — нет. Мисс Саншайн находится под моей защитой как практикантка и временный сотрудник. Если ваше присутствие или любые попытки контакта с ней будут мной расценены как угроза ее психологическому состоянию или работоспособности, — он сделал крошечную паузу, — то вы очень скоро познакомитесь с понятием “заблудиться в глубинах Бессознательного” на личном, крайне неприятном опыте. Вам это не понравится. Поверьте.

— Но… — предпринял последнюю попытку отчим, но Сайрон перебил его:

— Аудиенция окончена, — произнес он ровно. — Выход там.

Больше я не слышала ни слова. Только приглушенное, испуганное хныканье матери и тяжелые, поспешные шаги. Дверь захлопнулась.

Я стояла, вжавшись в стену, пытаясь перевести дух. Ярость и унижение кипели во мне, но поверх них накатывала странная, почти нереальная волна облегчения.

Кто-то встал на мою сторону. Не просто встал — снес всю проблему одним ледяным взмахом.

Дверь из зала открылась, и вышел Сайрон. Он увидел меня сразу. Его лицо было все тем же непроницаемым ледяным маскарадом, но в глазах, когда они на мгновение встретились с моими, мелькнуло понимание? Раздражение? Я не разобрала.

Он сделал шаг ко мне и прежде чем я успела что-то вымолвить, его рука легла мне на талию — не холодной хваткой, как тогда, в коридоре академии, а скорее… направляющим жестом.

— Все закончилось, — сказал он мягко. — Идем.

— Куда? — по инерции спросила я.

— На кухню, — тихо ответил он. — У меня сегодня аллергия на голодных и нервных практиканток.

***

На его личной кухне пахло согревающими травами, печеными яблоками и… безопасностью.

Тот самый, камин, у которого мы сидели с Искриком, горел, освещая уже не голый каменный пол, а небольшой, но крепкий кожаный диван с лежащим на нем мягким одеяло из темной шерсти. А перед диваном стоял небольшой кофейный столик.

— Присаживайся, — бросил Сайрон, направляясь к шкафу с печеньками. — Сидеть на полу — дурной тон даже для Бессознательного.

Я молча опустилась на диван. Он оказался невероятно удобным. Сайрон поставил передо мной тарелку с печеньками и две кружки: одну с травяным чаем для меня, другую — с чем-то темным и терпким для себя.

Снял свою неизменную кожаную куртку, оставшись в одной рубашке, засучил рукава, как тогда на кухне и устроился напротив, откинув голову на спинку.

— Спасибо, — тихо произнесла я, сжимая теплую кружку в ладонях.

— Не за что, — кивнул он с легкой усталостью в голосе. — Неприятные типы. Таких страхи в Бессознательном гложут особенные. Мелкие, липкие, как плесень.

Я вздохнула и отломила кусочек печенья.

— Он… он и правда может попытаться что-то сделать, — с несвойственной мне тревожностью, сказала я. — В Сознании. Подаст жалобу…

— И ему бы объяснят, что его права заканчиваются там, где начинается моя юрисдикция, — спокойно и даже почти ласково объяснил Мортигор. — А здесь она абсолютна. Ты в безопасности, Саншайн. Забудь про них.

Но почему-то его слова наоборот прорвали во мне плотину откровенности.

— Он не мой отец, — не понимая, зачем это говорю, сказала я. — Я не знаю, кто мой отец. Мать вышла за этого экземпляра, когда мне было пять. Он считал, что я — обуза, которая должна окупать свое содержание. Сначала — работой по дому и в кабаке. Потом… другими способами. Академия была моим билетом на свободу. Я вырвалась. Думала, навсегда.

Сайрон молча слушал, его пальцы медленно водили по краю чашки.

— Простите… — потупившись в кружку, произнесла я. — Я не должна была грузить вас всем этим…

— То место, где ты родилась, — сказал он наконец, чуть наклонившись ко мне, — идеально, чтобы вырастить либо жертву, либо беглеца. Ты нашла в себе силы, чтобы сбежать, а это уже достойно уважения.

Не ожидая услышать такие слова от него, я резко подняла на него глаза и встретилась с тем Сайроном, которого я еще не видела. Он был теплым и участливым и смотрел на меня взглядом, полным понимания и поддержки.

— А вы? — спросила я, внезапно осмелев. — Как так получилось, что вы оказались… здесь?

— О, очень просто, — он усмехнулся, но в этот раз усмешка была не язвительной, а горькой. — Нужно быть молодым, дерзким драконом из старинного, но никому не нужного ледяного рода. Слишком сильным для обычной службы, слишком холодным и саркастичным для придворной карьеры. Обладать неприятным талантом видеть суть вещей и еще более неприятной привычкой эту суть высказывать. Иметь неосторожность на одном скучнейшем приеме заметить Верховному Дракону, что его новая политика “гармонии сознаний” напоминает попытку нарядить болотного тролля в кружева и представить его на балу.

Я прыснула от смеха, представив эту картину.

— И что? Вас сослали сюда за это?

— “Назначили на ответственную должность”, — процитировал он с ледяной иронией. — На самом деле, отправили меня сюда, потому что Верховный не смог мне простить арест своего сыночка. Но об этом, конечно же, не принято говорить вслух. Это было сто лет назад. С тех пор я здесь. Консервирую страхи, систематизирую кошмары и пытаюсь придумать, какого черта тут можно преподавать.

В его голосе не было жалости к себе. Была лишь привычная, въевшаяся в кости усталость. Я вдруг с болезненной ясностью поняла, что он тоже в ловушке. Просто его клетка больше и намного холоднее.

А еще мне было трудно представить, какой силой и властью он обладает, если арестовал сына самого Верховного.

— Вы справляетесь, — тихо сказала я, попытавшись поддержать его в ответ.

— Я замораживал проблемы, а не решал их. До тебя, — он посмотрел на меня и в его синих глазах было какое-то всепоглощающее тепло и признание. — Ты первая, кто попытался не заморозить, а… согреть. Это невыносимо. И чертовски интересно.

Тепло от камина, сытость, усталость после эмоциональной бури и странное, необъяснимое чувство безопасности начали делать свое дело.

Голос Сайрона, тихий и ровный, становился постепенно таким… убаюкивающим. Я слушала, как он что-то говорит про архивные отчеты Верховного, но слова начали терять смысл, сливаясь в приятный, низкий гул.

Мои веки стали невыносимо тяжелыми. Я попыталась сделать глоток чая, но кружка показалась внезапно очень тяжелой. Диван был таким мягким, одеяло — таким теплым, а звук потрескивающих поленьев…

Последнее, что я осознала, — это то, что голова сама собой опустилась на мягкую кожаную спинку дивана. Где-то вдалеке, будто из другого измерения, донесся его голос, в котором впервые за весь вечер прозвучала едва уловимая, почти неузнаваемая нотка… мягкости?

— …Спи, Саншайн. На сегодня достаточно.

И я провалилась в сон…

Глава 14. Ночная вахта, утренний конфуз и то, чего не должно было быть

Они ушли, эти два отвратительных человеческих подобия, оставив после себя запах дешевого алкоголя, алчности и той самой мелкой, липкой плесени, что пожирает души.

Моя ярость была холодной и тихой, как лед на глубине. Вышвырнуть их было легко. Сложнее было унять волну абсолютно иррационального желания отправиться вслед и навечно замуровать их в какой-нибудь ледник, где они могли бы служить наглядным пособием по теме “Основы человеческой глупости”.

Но я остался. Потому что она стояла в коридоре, бледная, с кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели, и глазами, в которых кипела знакомая смесь гнева, стыда и отчаяния.

Та самая смесь, что когда-то заставила ее огрызнуться на меня, а теперь почему-то заставляла сердце остро сжиматься у меня под ребрами. Идиотский рефлекс.

“Защитить, утащить в свою пещеру, успокоить, накормить”, — сработал какой-то примитивный, драконий алгоритм, который я считал давно атрофированным.

Чай, печеньки, диван… ее тихая исповедь, вырвавшаяся наружу.

И вот наступила самая абсурдная часть вечера. Она говорила, говорила, а потом ее слова начали замедляться, путаться. Глаза стали стекленеть, тяжелеющие веки опускались все ниже.

Я что-то бубнил в ответ про Верховного и его политику, просто чтобы заполнить тишину, а сам наблюдал, как ее борьба со сном становится все более комичной и тщетной.

А затем… затем ее голова, как перезрелый плод, упала мне на плечо.

Я замер. Хотя все внутри меня немедленно запротестовало:

“Великолепно, Мортигор! — возмущенно фыркнул я про себя. — Просто великолепно. Ты, Хозяин Ледяных Глубин, теперь еще и живая подушка для переутомившихся практиканток. Каков карьерный рост”.

Она устроилась поудобнее с тихим мычанием, ее дыхание стало глубоким и ровным, теплым ветерком касаясь моей шеи сквозь тонкую ткань рубашки.

Это ощущение было… невыносимым. И чертовски приятным. Противоречие, от которого хотелось зарычать.

“Аккуратно положи ее на диван, — пытался уговорить я себя. — Укрой. И проваливай отсюда, пока эта солнечная зараза не разъела тебе остатки разума”.

Я даже честно попробовал так сделать. С величайшей осторожностью, будто деактивировал древний артефакт, я медленно вытащил из-под нее плед и укутал ее.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась щекой к моему плечу еще сильнее. Мой план “аккуратно положить” потерпел крах.

“Ладно, — смирился внутренний голос, полный сарказма. — Пять минут. Просто дай ей погрузиться в глубокий сон, а потом иди”.

Я сидел неподвижно, слушая, как трещат поленья в камине, как тикают старинные часы где-то в глубине башни, как она дышит.

Ее дыхание было живым, навязчивым метрономом в моей вечной тишине. Мышцы начали затекать, но я боялся пошевелиться. Боялся потревожить это хрупкое, нелепое и почему-то бесконечно ценное спокойствие на своем плече.

“Что с тобой происходит? — допрашивал я сам себя. — Она просто человек. Яркий, шумный, нахальный, со сложным прошлым, которое ты, кстати, взял на себя ответственность исправить. Ничего более”.

Но это была ложь. И мы оба это знали. Она была не “просто” кем-либо. Она была солнечным светом в моей полярной ночи. Неприятным, ослепляющим, сбивающим с курса. И я уже не мог, да и не хотел, искать тень.

Мысль о том, чтобы отпустить ее спустя месяц, о выполнении этой дурацкой сделки, вдруг стала казаться не просто невыгодной, а невозможной. Абсурдной. Как если бы я решил добровольно выключить солнце.

Именно с этой крамольной мыслью я, сам того не заметив, и уснул.

***

Проснулся я от легкого движения. Сознание вернулось мгновенно, как всегда. Я был в той же позе, скованный и затекший, а ее голова все так же покоилась на моем плече. Но теперь она не спала. Я чувствовал, как ее тело напряглось, как дыхание стало прерывистым.

Она медленно, очень медленно, подняла голову. Я притворился спящим, наблюдая за реакцией Летти сквозь полуприкрытые ресницы.

Растрепанная, с покрасневшей полоской на щеке от шва моей рубашки. Она выглядела потрясающе глупо и очаровательно.

Ее широко раскрытые глаза, в которых бушевал ураган паники, смущения и попыток собрать в кучу рассыпавшиеся воспоминания, сверлили меня молчаливым непониманием.

Затем она осторожно, как вор, начала отодвигаться, стараясь не скрипнуть кожей дивана. Это было так трогательно нелепо, что я не выдержал.

— Успокойся, Саншайн, — произнес я, не открывая глаз, хриплым от сна голосом. — Я не съем тебя за то, что ты использовала меня в качестве подушки. Хотя идея и заманчива.

Она вздрогнула и отпрянула, наконец освободив мое онемевшее плечо.

— Что… что здесь? — выдавила она, хватаясь за голову. — Вы…? Мы…?

— Произошло страшное, — я наконец открыл глаза и повернул к ней голову, чувствуя, как мышцы шеи негодуют. — Ты уснула после сентиментальной исповеди, а я, в силу врожденной вежливости, не стал тебя будить. В итоге провел ночь в роли подставки. Моя спина высказывает тебе отдельное, категорическое и бесповоротное “фи”!

Ее щеки пылали от смущения. Она смотрела то на меня, то на плед, то на пустую кружку.

— Мне очень жаль, — пробормотало солнечное недоразумение. — Я не хотела… я просто так устала…

— Очевидно, — я сделал вид, что разогнулся с трудом, кости похрустывали с мелодичным протестом, но забавнее всего было наблюдать за ее реакцией. — После эмоционального визита родственничков и последовавшей драмы — это предсказуемо. Не извиняйся. Просто в следующий раз предупреждай, что собираешься использовать меня вместо кровати. Я лучше подготовлюсь.

Она фыркнула, и это прозвучало облегченно. Смущение начало отступать, уступая место привычной дерзости.

— А вы что, не могли просто встать и уйти? — Летиция подняла на меня глаза и в них снова заблестел тот самый огонек.

Вопрос был прямым попаданием в самую точку. Я посмотрел на нее, на ее растрепанные волосы, на след от шва на щеке, на все это нелепое, живое совершенство и внутри что-то окончательно капитулировало.

“Нет, — пронеслось у меня в голове с кристальной, раздражающей ясностью. — Не мог. И не хотел. Все. Конец дискуссии!”

— И рискнуть тем, что ты, спросонья, упадешь с дивана и разобьешь свою драгоценную, полную оптимизма голову? — парировал я вслух, поднимаясь и потягиваясь. — Увольте. Отчетов о несчастных случаях я и так заполняю выше крыши. А твоя кончина от падения с полуметровой высоты стала бы анекдотичным финалом моей и без того пестрой карьеры.