Астро, Пустой Дом

Алексей помнил Капитанскую дочку. Помнил, как отец читал медленно, выговаривая каждое слово, и в каком-то месте — там, где Пугачёв говорит что-то Гринёву — Алексей почувствовал, что у него перехватывает горло. Не потому, что страшно, а потому что что-то в словах было таким точным, что тело реагировало само. Он ничего не сказал тогда. Но запомнил.

Мать была учительницей русского языка и литературы в школе через квартал. Учительницей хорошей — Алексей знал это по тому, как к ней относились в магазинах, как здоровались на улице бывшие ученики, иногда уже взрослые, с детьми. Она была строгой дома и, говорили, строгой в классе, но без той мёртвой строгости, которая отбивает всякое желание учиться. Просто — требовательной. К словам особенно. Не „ложить", а „класть", — это было первое, что Алексей запомнил из её педагогических замечаний, хотя ему было тогда четыре года.

Деньги в доме не обсуждались. Это Алексей понял уже потом, ретроспективно — когда стал взрослым и научился замечать, о чём разговаривают семьи за столом. В его семье за столом разговаривали о книгах, о том, что происходит в мире, о Блокаде — бабушка по материнской линии жила в Ленинграде во время осады и иногда рассказывала, хотя и редко, — о музыке, о природе. Деньги не были темой. Они были фоном, условием, как вода или электричество.

Жили скромно — Алексей понимал это уже в школьные годы, когда начал замечать разницу между тем, что есть у него, и тем, что есть у одноклассников. Но скромно в его доме не было синонимом бедно. Это было скромно в смысле, без лишнего. Игрушек покупали мало. Зато книг — много. Мать привозила их из командировок, отец доставал у знакомых через систему обменов и знакомств, которая в советские годы была единственным способом иметь дефицитные издания. Полка с книгами в детской росла — Алексей следил за ней примерно с тем же вниманием, с каким следил за тополем во дворе.

Он не помнил, чтобы хотел чего-то дорогого. В классе некоторые мальчишки ходили с хоккейной формой, говорили про кроссовки Адидас, чьи-то родители привезли из Финляндии. Алексей слушал и не ощущал того, что должно было бы ощущаться зависти, желания, укола несправедливости. Ему было просто неинтересно.

Пустой второй дом — это, объяснила бы Вера Николаевна, если бы Алексей спросил тогда, в детстве, — не значит бедность духа. Это значит просто внимание направлено в другую сторону. Как антенна, которая настроена на другую волну.

Его волна была — знание.

Бабушка Нина Яковлевна, мать отца, жила отдельно, на Обводном канале, и приходила по средам. Маленькая, сухая, с цепким взглядом из-под круглых очков, она была совершенно другим существом, нежели мать, — менее книжным, более земным, более укоренённым в вещественном мире. Она знала, как называется каждое растение в сквере, умела определять погоду по облакам, знала птиц — не из книги, а лично, по голосу.

Летом, когда Алексея отвозили к ней на дачу в Токсово, они вставали рано и шли гулять вдоль железнодорожного откоса, где бабушка показывала ему, вот это — иван-да-марья, вот — пижма, вот — кипрей, иначе называемый иван-чай. Показывала и называла. Запоминай. Это важно.

— Зачем запоминать?

— Потому что безымянная вещь — это как потерянная вещь, — отвечала она.

Алексей думал об этом потом много раз. В профессии, которую выбрал, это оказалось одним из ключевых убеждений, назвать точно — значит увидеть. Слово не просто обозначает — оно фиксирует, удерживает, делает вещь или явление присутствующим. Без слова — нет присутствия.

Бабушка была неграмотной в формальном смысле, школу не закончила, в войну стало не до неё. Но знала столько, что Алексей в детстве не понимал, как можно знать столько, не читая книг. Потом понял она читала мир. Просто другим способом.

Грибы, звёзды, облака — всё это было у неё в голове как систематизированный каталог, без карточек и полок, просто как часть того, чем она дышала. Вон та звезда — Полярная, по ней всегда найдёшь север. Если берёза листья рано сбросила, зима ранняя будет. Кукушка кукует — считай лета.

Алексей считал. Четыре. Пять. Шесть.

— Шесть лет осталось, — говорил он серьёзно.

— Куда осталось? — смеялась бабушка.

— Жить.

— Глупый кукушка ничего не знает, — говорила она, но не строго. — Просто кричит.

Он думал об этом потом как легко принимаешь в детстве любую систему интерпретации мира. Кукушка знает. Берёза знает. Звёзды говорят. Потом взрослеешь и начинаешь сомневаться. А потом, возможно, сидишь в кабинете у астролога и снова — на каком-то уровне — хочешь, чтобы планеты тоже знали.

В семь лет он пошёл в школу. Школа была районная, близко от дома, ничем не примечательная — обычная советская школа с деревянными партами, запахом мела и краски, учительницей начальных классов Зоей Михайловной, которая носила большие очки в пластмассовой оправе и говорила всегда очень чётко, по слогам, как будто её слушают глухие.

Читать Алексей уже умел — мать научила в четыре года. Считать тоже. Поэтому первый класс был лёгким — в смысле не трудным. Зоя Михайловна объясняла алфавит, он сидел и слушал, иногда читая что-нибудь под партой. Один раз поймали. Зоя Михайловна не разозлилась — просто сказала -После урока останешься — и после урока спросила тихо -что читаешь? Он показал, Носов, Приключения Незнайки. Дочитал? — Нет. — Дочитай дома. На уроке — учебник.

Это был контракт. Негласный. Он соблюдал.

Учился легко и с удовольствием — предметы, которые были связаны с языком, с историей, с наблюдением. Труднее давались арифметика в той её части, где нужна была точность без смысла знаешь, что дважды два четыре, но почему это важно — непонятно. Мать объясняла -Ты будешь в магазине, тебе дадут сдачу — надо же проверить. Алексей кивал и думал, в магазине кассирша сама считает, зачем мне.

На уроках труда он скучал. Это была правда, которую он потом вспоминал уже взрослым и про которую немного стыдился — потому что ручной труд казался правильным, достойным занятием, а скука казалась проявлением какой-то барской неприспособленности. Но скучал честно когда нужно было строгать деревянную дощечку, склеивать что-то из картона, шить мешочек — время замедлялось, руки делали своё, а голова уходила куда-то в сторону, начиная разматывать какую-нибудь историю или переформулировать задачу, которую видел раньше на доске.

Однажды Зоя Михайловна спросила класс — это было на каком-то торжественном уроке, что ли, ближе к зимним каникулам -Кем вы хотите стать?

Мальчики говорили, космонавт, лётчик, футболист. Девочки, учительница, врач, балерина. Алексей сидел и думал. Когда дошло до него, сказал без колебаний:

— Писателем.

Пауза была небольшой, но он её заметил.

— Писателем? — Зоя Михайловна посмотрела на него поверх очков. — Это... интересно. А зачем?

— Чтобы рассказывать, — сказал он.

— О чём рассказывать?

Он подумал.

— Обо всём. Что вижу. Что интересно.

— А это прибыльно? — спросила Зоя Михайловна — не насмешливо, искренне, видимо решив, что мальчику семи лет — это важно объяснить.

Он пожал плечами. Это было честным ответом он не знал и, главное, не понимал, почему это должно быть важным вопросом. Писатель — это человек, который пишет. Деньги — это что-то, что есть в кошельке у родителей. Связь между первым и вторым не была для него очевидной.

Зоя Михайловна сказала что-то нейтральное — вроде посмотрим — и перешла к следующему ученику.

Соседский мальчик Дима Котов, с которым Алексей дружил с пяти лет, был другим. Дима собирал монеты. Это было серьёзным делом, у него имелась специальная папка с прозрачными файлами, куда монеты укладывались по годам и странам. Он знал, что советская копейка 1961 года стоит дороже, чем 1975-го, что некоторые юбилейные рубли выпущены ограниченным тиражом и потому ценятся коллекционерами. У него было несколько монет в маленьких пластиковых защитных капсулах — он их не трогал, только рассматривал.

Алексей ходил к нему в гости и смотрел на коллекцию с вежливым вниманием — примерно с тем же, с каким смотрят на чужое увлечение, когда уважаешь человека, но сам к этому совершенно равнодушен. Монеты были круглые, иногда красивые, с орлами или гербами, — но это была красота предмета, не красота смысла. Алексею было интереснее, что написано на обороте, какое число, какой год.

— А помнишь, в каком году это было? — спрашивал он.

— В 58-м, — отвечал Дима.

— Что было в 58-м?

Дима смотрел на него с удивлением причём тут что было? Важно, что монета 58-го.

Это было честное непонимание с обеих сторон. Дима видел в монете предмет со стоимостью, редкостью, местом в системе. Алексей видел в монете дату — дверь в историю, которая его интересовала.

Они дружили всё детство тем не менее. Мальчики иногда дружат именно потому, что они разные.

Лет в восемь он начал писать сам. Не потому что кто-то сказал пиши. Просто в какой-то момент оказалось, что внутри накопилось слишком много слов, которые некуда деть. Разговор был одним способом, но в разговоре слова исчезали — сказал и нет, никто не помнит, ты сам уже не уверен, правильно ли сказал. А написанное оставалось.

Первый текст — это слово он применял к нему уже потом, взрослым, смеясь, — был в тетради в клеточку. Назывался Кот. Речь шла о дворовом рыжем коте по имени неизвестно как, которого все во дворе кормили, который жил в подвале и выходил утром греться на солнце. Алексей описал, как кот сидит на бордюре. Как щурится. Как его шерсть выглядит в разном свете. Как он вдруг встаёт и уходит — медленно, с достоинством, которое не объяснишь, просто видишь и понимаешь вот кто никому ничего не должен.

Это было страниц пять. Рукой, аккуратно. Он дал читать матери. Она прочитала молча, потом подняла голову:

— Ты написал золочёная. Это слово означает покрытая золотом. Ты это имел в виду?

— Нет, — сказал он. — Я имел в виду, что она как золото — цветом.

— Тогда напиши золотистая.

Он переписал. Мать перечитала.

— Хорошо, — сказала она. Просто хорошо. Без восторга. Но и без снисхождения. Именно так, как если бы это было нормально — написать про кота и написать точно.

Он спрятал тетрадь в ящик стола. Потом написал ещё. Про двор после дождя. Про трамвай, на котором они с отцом ехали к Неве. Про то, как бабушка называет грибы по именам.

В третьем классе появился Виктор Сергеевич — учитель истории, молодой, лет тридцати, с бородой и привычкой говорить быстро, как будто он уже опаздывает к следующей теме. Он вёл историю у старших классов, но иногда заходил к младшим — в библиотеку, где была кружковая работа по краеведению. Алексей пришёл на первое занятие случайно просто зашёл вслед за соседом по парте, которому сказали принести что-то в библиотеку.

Виктор Сергеевич говорил про Ленинград — про его историю, про дома, улицы, про людей, которые жили здесь до них. Говорил так, как будто это всё было живым, происходящим, а не случившимся и закончившимся. Вот этот дом на Зверинской — видели такой? Там в 1905 году собрание рабочих, там кто-то прятался, там потом жил поэт, которого никто теперь не помнит. А он жил.

Алексей остался на следующее занятие. И на следующее.

— Почему ты ходишь? — спросил его Дима. — Там же скучно.

— Нет, — сказал Алексей. — Там интересно.

Он не умел объяснить точнее. Там было интересно потому, что Виктор Сергеевич делал то же самое, что бабушка делала с растениями и птицами, называл вещи. Давал им имена, возвращал им присутствие. Безымянная история — это не история, это просто время.

Примерно тогда же он прочитал Паустовского. Золотую розу — книгу о писательстве, о том, как слова и жизнь переплавляются друг в друга. Ему было девять. Он прочитал её два раза подряд — второй раз медленнее, останавливаясь на фразах, которые хотелось запомнить.

Каждая минута, каждое случайно брошенное слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже — всё это крупинки золотой пыли. Мы, литераторы, извлекаем их десятилетиями, эти миллионы песчинок, собираем незаметно для самих себя, превращаем в сплав и потом выковываем из этого сплава свою „золотую розу" — повесть, роман или поэму.

Он переписал этот отрывок в тетрадь. Почерком уже почти устоявшимся, мелким, правым. Перечитал. И подумал, вот это — то, что я хочу делать.

Не стать писателем. Это — делать. Собирать пыль. Переплавлять.

К деньгам он в детстве относился как к погоде, они были или не были, это влияло на то, что доступно, но не определяло настроения. В начальных классах на карманные расходы давали по пятнадцать копеек в день — на пирожок в столовой. Иногда он пирожок покупал, иногда нет. Иногда копил несколько дней и покупал мороженое Каштан — за двадцать две копейки. Это было стратегическим решением, но не финансовым, просто мороженое нравилось больше пирожка.

В пятом классе одноклассник Генка Фролов принёс в школу японский автобус — игрушечный, пластмассовый, с открывающимися дверями и маленькими пассажирами внутри. Вещь была очевидно дефицитной, явно привезённой из-за границы, и половина класса ходила смотреть на неё на переменах. Алексей тоже посмотрел. Автобус был красивый. Но красота эта была красотой предмета — Алексей не чувствовал желания владеть, только любопытство как устроено, как сделано, откуда такие.

Хочешь? — спросил Генка с той интонацией, с которой дети иногда предлагают взаймы вещь, которая им самим очень нужна, — проверяя.

Нет, спасибо, — сказал Алексей.

Генка удивился. Потом пожал плечами.

Это нет, спасибо — не демонстративное, не из принципа, а просто настоящее — Алексей потом встречал в себе много раз. В студенчестве, когда можно было идти торговать чем-нибудь и заработать, — не шёл. В редакции, когда предлагали выгодный заказ на рекламный текст, — отказывался. Не из-за гордости. Из-за отсутствия импульса. Деньги сами по себе не были импульсом.

Лет в одиннадцать мать дала ему почитать Чехова. Студент — маленький рассказ, страницы три. Он прочитал, не очень понял, в чём суть. Мать спросила -Что понял?

Что всё связано, — сказал он после паузы.

Мать посмотрела на него.

Да, — сказала она. — Всё связано.

Это было одно из немногих прямых подтверждений в его детстве — не похвала, но что-то более точное признание, что он сказал правильное слово.

Отец в это время читал ему по воскресеньям уже не Пушкина — Пушкин был для совсем маленьких, теперь был Гоголь. Вечера на хуторе, потом Нос, потом — неожиданно — Мёртвые души, хотя это, наверное, было рановато. Алексей слушал и смотрел, как отец читает, он делал это с удовольствием, иногда сам смеялся в смешных местах, иногда читал медленнее там, где текст давил. Это тоже было уроком что читать можно медленно, что торопиться не нужно.

Меркурий в Деве — это, по астрологической логике, внимание к деталям, точность, аналитика, способность разбирать целое на части. Меркурий в соединении с Солнцем в десятом доме — это самовыражение через слово, публичность мышления. Асцендент в Деве — тело и манера поведения, сдержанные, внимательные, наблюдающие.

Всё это складывалось в ребёнка, который рано замолкал в компании, зато долго мог слушать. Который в играх предпочитал быть рассказчиком — когда в дворовых играх требовался ведущий, который объясняет правила, он охотно брал эту роль. Не из желания командовать. Из желания говорить точно.

В двенадцать лет отец принёс домой сломанный пишущий механизм от пишущей машинки. Не саму машинку — просто механизм, без корпуса. Поставил на стол в качестве, видимо, какой-то технической диковинки. Алексей долго рассматривал его, нажимал на рычажки, смотрел, как они поднимаются и опускаются. Потом спросил:

— А печатать можно научиться?

Отец удивился:

— Зачем тебе?

— Ну, — сказал Алексей, — чтобы быстрее.

Отец усмехнулся, но достал откуда-то старый советский учебник по машинописи, предназначенный, видимо, для секретарш. Алексей прочитал его с той же серьёзностью, с которой читал Золотую розу. Десятипальцевый метод. Расположение клавиш. Стандартный формат страницы.

Машинки в доме не было. Но пальцы начали запоминать схему на столе — он стучал по столешнице, воображая клавиши. Мать смотрела на это и молчала.

Через два года в школе появился кабинет с машинками — для будущих секретарей, для факультативных занятий. Алексей записался. Учительница была удивлена мальчики на машинопись не записывались. Он объяснил, что хочет уметь. Она пожала плечами и сказала иди.

К концу года он печатал сорок знаков в минуту.

В детстве не было ни одного момента, когда он подумал -Я хочу быть богатым. Это не значит, что он был каким-то особенно духовно возвышенным ребёнком. Просто — не было этого желания. Как у некоторых людей нет слуха. они слышат звуки, но не слышат музыку. У него было устроено похожим образом с деньгами он понимал, что они существуют и нужны, но не слышал их как зов.

Зато был другой зов.

Он обнаружил его примерно в тринадцать лет, когда написал первый текст, который уже можно было назвать статьёй — не рассказом, не заметкой в тетради, а именно статьёй. Это был разбор книги, которую они читали на уроке литературы, Тургенев, Отцы и дети. Учительница задала сочинение на тему Базаров и его время. Алексей написал что-то другое не пересказ и не анализ в привычном смысле, а попытку понять, почему Базаров так держится за нигилизм, что именно его к нему привело, в чём его страх. Что скрывается за отрицанием.

Учительница — уже другая, не Зоя Михайловна, это был восьмой класс — прочитала и оставила пометку, Не по теме. Но интересно.

Не по теме. Но интересно — это было точнее любой пятёрки.

Он понял тогда что-то важное его интерес — это не пересказ, не воспроизведение, не выполнение задания. Его интерес — это вопрос. Настоящий вопрос, который ещё не имеет ответа. Именно в этом зазоре — между вопросом и возможным ответом — рождалось что-то живое. Туда хотелось идти.

Меркурий в десятом доме, управитель второго, несущий всё, что будет заработано в жизни, — уже в детстве намечал путь. Не деньги как цель, а слово как способ присутствия в мире. Деньги придут через слово, потому что слово — это единственное, что у него было по-настоящему много.

Во дворе тополь снова выпустил листья. Алексей смотрел на него из окна, считая, сколько дней прошло с начала апреля до первого листа. Это тоже было знанием — маленьким, домашним, принадлежащим только ему.

Он записал дату в тетрадь.

Глава 3. Университет и пустой кошелёк

1 сентября 1997, 10:00, Москва. Солнце в 8 градус Девы, Сатурн в 15градус Овна квадрат к натальному Солнцу.

Комната была восемь квадратных метров, если мерить шагами — четыре на два, плюс угол, который занимал шкаф. Шкаф не закрывался, нижняя петля была сломана, и дверца стояла вечно приоткрытой, под углом в тридцать градусов, как рот человека, который хочет что-то сказать и не решается. Окно выходило в узкий колодец двора, и в солнечные дни свет проникал туда только около полудня, ненадолго, — бледный, отражённый от противоположной стены луч, похожий скорее на воспоминание о свете, чем на него самого.

Алексей приехал в Москву двадцать пятого августа, за неделю до первого сентября, с двумя сумками, одна с одеждой, другая с книгами. Книг было двенадцать штук. Одежды — три смены. Мать, провожая его на Ленинградском вокзале, держала лицо спокойно, только в момент, когда поезд уже тронулся, сжала его руку сильнее, чем нужно, и отпустила. Он смотрел в окно на платформу, пока она не скрылась, и думал о том, что Москва — это не Ленинград. Не Петербург, который к тому времени уже назывался правильно. Москва — это что-то другое. Что именно — он ещё не знал.

Комнату он нашёл через объявление в газете. Коммуналка на Таганке, пять комнат, общая кухня и ванная с бойлером, который надо было включать за полчаса до того, как захочешь помыться, иначе вода будет холодной. Хозяйкой была Нина Евгеньевна — семьдесят два года, бывший работник библиотеки, небольшая, сухая, в неизменном халате серо-голубого цвета. Она сдавала комнату студентам уже больше десяти лет и смотрела на них с привычным терпением — как на явление природы, которое приходит и уходит по сезонам.

— Тихо будете? — спросила она, когда они договаривались.

— Тихо, — ответил Алексей.

— Приходили одни тихие, — сказала она. — Значит, всё равно живите. Платите первого, без задержек.

Аренда была сто двадцать рублей в месяц. Стипендия на журфаке — восемьдесят три. Разница покрывалась родителями, ежемесячным переводом на сберкнижку — ещё пятьдесят рублей, иногда семьдесят, смотря как у отца шло с зарплатой. Получалось двести, иногда чуть больше. После аренды оставалось примерно семьдесят-восемьдесят рублей на месяц. Это было мало даже по меркам 1997 года, когда рубль ещё не упал окончательно, но уже качался.

Он не думал об этом арифметически. Цифры существовали где-то на периферии, как шум трамвая за окном — есть, слышно, но не требует реакции. Пустой второй дом не производит внутреннего давления в сторону денег, не создаёт постоянного фонового тревожного счётчика, который у многих людей работает круглосуточно сколько есть, сколько уйдёт, сколько останется. У Алексея этого счётчика не было. Деньги просто кончались — и тогда он понимал, что их нет. До этого момента — не думал.

Москва в первые дни оглушала. Он шёл от метро Таганская до МГУ на Воробьёвых горах на первое собрание курса, час пешком, потому что не хотел тратить на метро. Улицы были широкими, машины — многолюдными даже для утра, всё казалось чуть крупнее нормального здания, потоки людей, объявления, ларьки с одинаковыми витринами. Он шёл и смотрел. Меркурий в Деве — это наблюдательность, внимание к деталям, привычка замечать то, что другие скользят взглядом. Он видел лица в метро, читал вывески, слушал обрывки разговоров. Город собирался в его голове постепенно, как текст из разрозненных фрагментов.

Журфак МГУ встретил его коридорами, гулкими и длинными, запахом старых книг и плохо проветренных аудиторий. На стенах висели фотографии известные журналисты, выпускники, редакционные летучки давних десятилетий. Люди с диктофонами и блокнотами, люди у печатных машинок, люди в чёрно-белых редакциях. Алексей остановился перед одной фотографией — мужчина в плаще, снятый где-то на улице незнакомого города, лицо сосредоточенное, рука с блокнотом. Подпись внизу, Специальный корреспондент, 1968. Год и имя только. Он простоял перед ней дольше, чем следовало.

На первом курсе их было около ста человек. Разные москвичи, как правило уверенные в себе, с рюкзаками хорошими и телефонами, которые тогда ещё были редкостью и поэтому предметом известного социального сигнала. Приезжие — такие как Алексей — держались чуть осторожнее первые дни, ощупывали пространство. Была Наташа из Воронежа, Костя из Омска, Лена из Минска, приехавшая по обмену. И Марина — москвичка, в клетчатой юбке и с длинными тёмными волосами, которая на первой же лекции по истории журналистики задала вопрос такой, что преподаватель замолчал на секунду, прежде чем ответить. Алексей заметил её. Не сразу заговорил — только через три недели, случайно, в библиотеке, когда тянулся за той же книгой, что и она.

Деньги кончились к шестнадцатому сентября. Остался ровно один рубль сорок копеек.

Он стоял у автомата с газированной водой — вода стоила тридцать копеек без сиропа, пятьдесят с сиропом — и думал, что следующий перевод от родителей будет первого октября, то есть через две недели. Это было конкретно, ощутимо две недели с рублём сорока. Вот тут, в этот момент, что-то материальное дошло до него как реальность, а не как абстрактная арифметика.

Он не запаниковал. Пустой второй дом не производит паники по поводу денег — он производит нечто более странное любопытство. Алексей посмотрел на монеты в ладони и почувствовал что-то похожее на академический интерес к собственной ситуации. Вот задача. Две недели. Один рубль сорок. Что можно сделать?

Прежде всего он пересчитал то, что у него есть. Чай в пачке — хватит на неделю, если экономно. Половина банки кофе. Макароны — граммов четыреста. Хлеб — полбуханки. В кармане старого пальто обнаружилась трёхрублёвая монета, о которой он забыл. Итого четыре рубля сорок. Это уже лучше.