Танго с прошлым

— Не имею, — стискивает челюсти, но прямого взгляда от моего лица не отводит.

Щёки и кончики ушей пылают.

Мелкими толчками выгоняю лишний воздух из лёгких, чтобы не лопнуть как воздушный шарик.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что… не могу не спрашивать.

Сердце, глупая моторная мышца, которую давно пора уволить за профнепригодность, делает такой кульбит, что мне хочется стукнуть себя кулаком по грудине, чтобы вправить его обратно.

— Очень трогательно, но абсолютно бесполезно для всех участников циркового представления. Особенно для Алисы. Герман, пожалей свою невесту. И меня тоже.

Герман наконец отводит взгляд. Делает глоток кофе и морщится, потому что его американо наверняка уже стал горькой холодной бурдой. Заслужил.

— С Алисой всё сложно.

— Ой, только не надо, — выставляю ладонь. — Пожалуйста. Не начинай эту песню. У меня на неё аллергия.

— Какую песню?

— «Всё сложно, ты не понимаешь, обстоятельства сильнее нас, я не хотел, оно само». Мужчины, когда хотят объяснить свинство, почему-то всегда превращаются в безвольных существ. О, конечно, ты не безвольный. Ты просто избирательно бессилен там, где нужно поступить честно.

Его глаза вспыхивают. Он зло и устало усмехается.

— А давай, злись! Ругай меня. Снимай с себя вину. Крути хвостом и дальше, раз уж у тебя это так хорошо получается. Охмури очередного болвана, чтобы перед самой финишной чертой показать ему свою двуличность. Надеюсь, он окажется умнее меня и раскусит тебя раньше.

Беззвучно хапаю воздух ртом.

Что за бред сумасшедшего? Это я-то двуличная?

Да я наизнанку перед ним вывернулась! Я показала ему самые уязвимые уголки своей души!

— Твой баянист тебя не вывезет, — продолжает свои пророчества Герман.

— А меня надо вывозить?

— Он сбежит после первого же твоего выпада.

— Некоторые и без выпадов сбегают, — теряя последние крохи терпения, поднимаюсь из-за стола. — Герман, ты совсем заблудился в собственных полномочиях. Моей жизнью ты больше не управляешь. Спасибо за кофе и прекрасно проведённое время.

Сбегаю.

До машины иду на ватных ногах. Внутри всё дрожит, как натянутая струна. Сажусь за руль, закрываю дверь и только тогда позволяю себе выдохнуть. Руки трясутся.

Всего один кофе с бывшим, и я снова чувствую себя женщиной, которая несёт в руках гранату без чеки.

Лезу в сумочку, проверяю накопившиеся уведомления и пропущенные звонки. Среди них сообщение от моего баяниста.

Антон: Лида, я надеюсь, музей современного искусства завтра в силе?

Перевожу расфокусированный взгляд с экрана телефона на дверь кофейни, из которой как раз выходит Герман. Он стоит под тёплой неоновой вывеской, неотрывно пялится в окна моей машины, и весь его вид транслирует явное «я не договорил!».

Нет уж, дорогой. Не сегодня.

Мне давно пора перестать ждать объяснений от человека, который четыре года назад оставил после себя только руины.

Снова опускаю взгляд к экрану.

Лида: В силе. До встречи завтра.

Завожу машину и выезжаю с парковки с таким чувством, будто только что не согласилась на свидание, а объявила войну бывшему.

Возможно, так оно и есть.

Глава 12

Лида.

Тащусь на это грёбаное свидание не по зову сердца, а из вялого чувства долга. А тот факт, что машинка моя в сервисе, и приходится ехать на такси, лишь добавляет раздражения в переполненную копилку.

У музея современных искусств настоящий ажиотаж. Люди лягаются и толкаются локтями, пытаясь пробить себе дорогу ко входу, минуя огромную очередь. Возмущённый ор летит от тех, кого опередили в спины тем, кто обогнал.

Не знала, что у нас так много ценителей искусства…

Зависаю взглядом на огромной колбасе из людей, мысленно подсчитывая, сколько драгоценных минут и нервных клеток потрачу здесь прежде, чем доберусь до заветного входа. Кажется, я обречена состариться в этой очереди.

Телефон в кармане коротко вибрирует.

Антон: Я подъехал. Через минуту буду у входа. Дождись, не заходи без меня.

А этот сын маминой подруги настоящий оптимист!

Боюсь, в музее успеет смениться три экспозиции, прежде чем мы окажемся внутри.

Поднимаю голову как раз в тот момент, когда ко мне быстрым шагом направляется мужчина.

Высокий. Подтянутый. Хороший тёмно-синий костюм, аккуратная стрижка, уверенная походка. Не красавец с рекламного билборда, но очень даже ничего. Он явно из той породы мужчин, на которых невольно задерживаются женские взгляды. И реакция женщин в очереди красноречиво мои домыслы подтверждает.

Может, мама всё же была не совсем неправа?

— Лида? — улыбается он, подходя ближе.

— Да. Антон?

— Он самый. Не похож?

— Да я просто…

— А я сразу тебя узнал. Ты вообще не изменилась со школы.

Лесть, конечно, но чертовски приятная.

Он окидывает очередь взглядом, чуть слышно присвистывает.

— М-да, как в мавзолей. Давно стоишь?

— Минут двадцать, но не продвинулась, кажется, ни на метр. Не уверена, что у нас вообще получится туда попасть. Может, просто прогуляемся без лишних проблем?

— Брось, это вообще не проблема, — подмигивает и хватает меня за локоть, вытаскивая из очереди.

— Антон, мы место потеряем!

— Найдём получше. Давай, не отставай!

На ходу вытаскивает телефон, набирает кому-то, перекидывается парой фраз. Я почти ничего не слышу из-за гомона толпы, но кажется, Антон остаётся доволен разговором, потому что, убрав телефон, он одаривает меня ослепительной улыбкой.

— Ну, вот, говорил же — никаких проблем, — он тащит меня дальше, минуя людей, стоящих на ступенях музея перед входом.

Ловлю на себе тяжёлые взгляды, отравленные иглами немого возмущения. Кажется, ещё немного, и нас линчуют прямо здесь, выпотрошат и набьют соломой, превратив в ещё один арт-объект современного искусства.

С серьёзными фейсерами Антон почти по-братски обнимается, а я удивлённо вскидываю брови. Дверь перед нами распахивается.

— Прошу, — он взмахивает рукой, пропуская меня вперёд.

Закрывшаяся дверь отсекает раздражённые крики людей.

Ладонь Антона ложится на мою поясницу, чтобы едва заметно подтолкнуть дальше по широкому коридору. Дёргаюсь от неожиданного, слишком личного касания и ускоряю шаг.

— Почему нас впустили? Ты знаком с охраной?

— Бери выше, Лидочка, — с ноткой самодовольства. — Наше архитектурное бюро занималось реконструкцией этих залов. В частности, твой верный слуга приложил руку к созданию этой выставки.

— Впечатляет.

— Не буду отрицать, работу мы проделали колоссальную. Начнём отсюда? — Указывает на один из коридоров, ведущий в затемнённый зал.

Медленно бредём вдоль экспонатов.

Я почти начинаю верить, что вечер можно пережить без жертв и членовредительства.

Антон держится легко, уверенно, рассказывает о выставке, о художниках, о том, почему эта инсталляция — комментарий к травме постиндустриального общества, а та груда кирпичей в углу на самом деле исследование памяти и распада.

Я в современном искусстве понимаю примерно столько же, сколько в устройстве карбюратора. Могу сделать заинтересованное лицо, кивнуть и даже нечленораздельно что-нибудь промычать, но в глубине души всё равно буду думать, что кто-то просто разбросал по полу строительный мусор и удачно это монетизировал.

Антон, впрочем, не замечает моей неопытности. Или замечает, но воспринимает это как повод блеснуть ещё сильнее.

— Современное искусство вообще не про красивое, — объясняет он, заложив руки за спину, стоя перед полотном, на котором кто-то в ярости размазал грязно-серый с красным. — Оно про честность высказывания. Про способность выйти за рамки декоративности.

С подозрением кошусь на холст.

— То есть вот это — честное высказывание?

— Именно. Хотя, конечно, без базы это трудно считать.

— Ясно. Значит, мне пока рано.

— Ничего, — со снисходительной улыбкой. — У тебя просто другое восприятие. Более прикладное. Но если как следует заняться твоим воспитанием, из этого выйдет толк.

Вмиг забываю, что ещё хотела сказать.

Воспитанием? Заняться моим воспитанием?

Стараюсь не придавать его словам значения. Пытаюсь убедить себя в том, что Антон просто неудачно выразился.

Мы переходим в следующий зал. Там висят фотографии чего-то голого, холодного и очень депрессивного. Антон говорит о структуре пространства, мужском взгляде, визуальной доминанте и значении пустоты.

Ловлю себя на том, что уже минут пять думаю лишь о чашке крепкого кофе. Подозрительно знакомо вибрируют виски.

Останавливаемся перед очередным шедевром. Это мерзкий серый комок, напоминающий мне нечто, что выходит с хрипом изо рта Маэстро после того, как он налижется собственной шерсти.

— Ну, Лида, расскажи, чем ты сейчас занимаешься? Мама говорила, у тебя какой-то свой проект.

— Не какой-то, а вполне конкретный. У меня свадебная студия.

— Да? — Антон поднимает брови. — Даже так.

— Даже так.

— Интересно. И очень по-женски, кстати. Красивое дело, эстетика, эмоции, атмосфера. Возможность проявиться, но при этом не лезть в жёсткую конкуренцию.

О, что это? Первая пощёчина?

— Если бы я продавала арматуру, это уже было бы серьёзнее?

Антон смеётся, будто я удачно пошутила. Но я вообще не шутила.

— Я не в том смысле, не обижайся. Я человек традиционных взглядов. У меня есть чётко сформированное понятие о том, какой должна быть моя женщина. На мой взгляд, это и отличает зрелого мужчину от глупого юнца.

Медленно идём дальше. Он говорит, я киваю. И чем дольше он говорит, тем сильнее во мне крепнет ощущение, что я не на свидании, а на пробном собеседовании на должность правильной женщины при муже.

Все его высказывания источают плотный шлейф мизогинии, а рассуждения строятся на цитатах из пацанских пабликов в соцсетях.

Обойдя ещё два зала, приземляемся за столик в кафе при музее, и слава богу! Стук в висках медленно нарастает, но я всё ещё надеюсь, что это просто головная боль, а не очередная атака мигрени. Антон берёт два кофе и пирожные.

— Ты молодец, конечно, — медленно размешивает он сахар. — Так мило монетизировала своё чувство прекрасного.

— Прости?

— Ну, свадьбы, декор, цветы, — пожимает плечами. — Это же, по сути, такое красиво оформленное женское чувство прекрасного. И ты очень удачно нашла ему применение. Но я бы не назвал это прямо бизнесом. Не обижайся, я просто стараюсь смотреть на вещи трезво.

— То есть бизнес — это когда мужики в серых костюмах перекладывают бумажки и называют друг друга партнёрами, а если женщина зарабатывает на красоте, логистике, организации, то это не в счёт?

— Вот видишь, ты и сама это понимаешь, — Антон снова снисходительно улыбается.

А я чувствую себя ребёнком, слишком эмоционально защищающим свою поделку из шишек и палок, и доказывающим взрослым, что это настоящий шедевр!

Борюсь с желанием взять вилку и воткнуть её себе в бедро, чтобы нарисовалась уважительная причина свалить с этого свидания, больше смахивающего на ментальную кастрацию моего самоуважения.

— Ты производишь впечатление человека, который всё время с кем-то борется. Это утомляет. В первую очередь саму женщину.

— Что плохого в том, что женщина работает и достигает целей?

— Женщина может работать, кто ж спорит. Главное, чтобы это не мешало её основному предназначению.

Прищуриваюсь мстительно. Окидываю зал быстрым взглядом в поисках тупого предмета, которым можно было бы выбить из головы этого альфа-самца все его древние установки.

— И какое же основное предназначение женщины, на твой взгляд? Стоять у плиты и рожать детей?

Антон разводит руками как бы говоря: «смотри, ты снова всё сказала сама».

— Я считаю, что женщина может работать, если ей это в радость. Но без фанатизма. Ну вот ты добилась своего, а дальше что? Ну, свадьбы, цветочки, ленточки... это же, по сути, баловство. Думаю, ты и сама прекрасно осознаёшь, что твои попытки кому-то что-то доказать не более, чем желание заткнуть пустоту. А пустота в твоей жизни образовалась из-за отсутствия правильного мужчины.

— Правильного? — Давлюсь кофе.

— Того, кто сможет указать верный вектор развития. Одинокие женщины как заблудшие овцы, часто теряют ориентиры и всю жизнь идут не в ту сторону. Им нужна твёрдая рука. Правильное воспитание, если позволишь.

— То есть женщину нужно воспитывать?

— А как ещё? Гулянки с подружками, безнравственное поведение, соцсети. Я уже не говорю о том, что женщина порой даже одеться подобающим образом не может, отсюда эти кричащие цвета, короткие юбки, призванные цеплять взгляды мужчин. Я бы, конечно, не стал ломать тебя через колено, но мягко скорректировать жизненные ориентиры точно бы смог. Ты хорошая. Просто тебя бы чуть приземлить.

Пытаюсь не крякнуть от откровенного возмущения, рвущегося наружу.

Да, этот Антон внешне мамами одобряемый, и формально не пьёт кровь младенцев, но рядом с ним отчаянно хочется выйти в окно. Он не орет открыто, что мое место на кухне, зато оценивает меня как нечто симпатичное, но совершенно несерьёзное.

И даже мои попытки через иронию донести своё несогласие с его точкой зрения он, видимо, расценивает как женскую игру, флирт.

— В доме всё-таки должен быть один центр принятия решений, — продолжает Антон, размешивая давно растворившийся сахар. — И, честно говоря, это не женщина.

Медленно поднимаю на него глаза. Правый подёргивается предостерегающе.

В мозгах постукивает неприятно, предупреждая о том, что если я не выйду сейчас же из зоны поражения, мигрень врубит спецэффекты.

— Как интересно. А женщина в доме тогда что? Филиал службы клиентской поддержки?

Антон улыбается, будто я сказала что-то забавное и глупенькое.

— Ну зачем ты так? Женщина — это атмосфера. Красота. Тепло. Дом. Вдохновение. Мужчина строит внешний мир, женщина наполняет внутренний.

— А если женщина тоже строит внешний мир?

— Может, конечно. Но не в ущерб главному.

— Главному — это чему?

— Семье, Лида. Себе как женщине. Своей мягкости. Ты же очень красивая, но твоя манера выражать мысли меня откровенно пугает.

— Вот как.

— Да. В тебе много колкостей. Это не плохо, если рядом мужчина, который умеет с этим обращаться. Мне, например, нравятся женщины с характером. Главное, чтобы характер не мешал им оставаться женщинами.

Почти физически чувствую, как где-то внутри меня медленно встаёт, потягивается и разминает плечи моя внутренняя ведьма. Та самая, которую я обычно держу на коротком поводке ради общественного порядка.

— Антон, а можно я уточню, что значит быть женщиной в твоём понимании? Красиво молчать, рожать, убираться, варить борщ и благодарно смотреть на центр принятия решений?

Он терпеливо вздыхает.

— Ты утрируешь.

— Да что ты.

— Конечно. Я за самореализацию, правда. Но без перегибов. Когда работа становится важнее дома, это уже тревожный звоночек.

— Да. А когда мужчина на первом свидании проводит аудит моей женской пригодности, это что? Романтика?

Он впервые хмурится. Вероятно, не такой реакции он ожидал. Он рассчитывал, что я с радостью сброшу со своих хрупких плеч непосильную ношу и брошусь в его объятия, чтобы стать послушной английской женой.

— Лида, ты красивая, умная женщина. Но ты сама себе мешаешь. Я вижу в тебе потенциал для нормальной семейной жизни.

— Потенциал? Как в помещении под ремонт?

— Не цепляйся к словам.

— Да я просто любуюсь масштабом бедствия.

Пульсация в виске становится сильнее. Свет над стойкой вдруг делается слишком ярким, звон чашек слишком резким, а голос Антона скребёт по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу

Надо уходить.

Срочно.

Пока я не сделала что-нибудь такое, после чего музей современного искусства пополнится инсталляцией «Мужчина, внезапно осознавший ценность молчания».

—Ты просто давно одна, — голос Антона смягчается. — И отвыкла от нормальной мужской опоры. Но с правильным мужчиной это проходит. Он снимает с женщины лишнюю ответственность. Даёт ей направление. Позволяет расслабиться.

Отодвигаю чашку.

Кофе остыл. Пирожное осталось нетронутым. Свидание умерло, не приходя в сознание.

— Знаешь, Антон, я всё пыталась понять, что именно меня смущает. И теперь поняла.

— И что же?

— Ты говоришь «опора», а имеешь в виду поводок.

— А вот это было грубо.

— Нет. Грубо — это прийти на свидание с женщиной и сорок минут объяснять ей, что её бизнес вовсе не бизнес, её характер требует корректировки, её жизнь без мужского руководства дефектна, а главная ценность её существования — быть красивой функцией при правильном мужчине.

— Я такого не говорил.

— Ты сказал ровно это. Просто завернул всё в красивый фантик.

Резко встаю и тут же жалею об этом, потому что мир качается, а боль в виске вспыхивает россыпью горячих искр. Приходится вцепиться пальцами в край стола. Тошнота подкатывает к горлу, свет расплывается мутным ореолом.

Антон смотрит на мою руку.

— Тебе плохо?

— Да. Но, к счастью, причина устранима.

— Лида, не устраивай сцену.

Но Лиду не остановить уже.

— Если бы женщины боялись устроить сцену, мы бы до сих пор спрашивали разрешения открыть счёт в банке, голосовать, учиться, разводиться и, возможно, выходить из комнаты без сопровождения центра принятия решений. Так что позволь мне, как испорченной современной женщине, сделать маленький вклад в историю личного освобождения.

Антон поджимает губы.

— Ты ненормальная.

— Возможно. Зато не твоя.

Беру сумочку. Ремешок цепляется за спинку стула, и я раздражённо дёргаю его на себя.

— И ещё. Моя жизнь не нуждается в твоей корректировке. Мой бизнес не нуждается в твоём одобрении. Моя женственность не нуждается в твоей сертификации. А моё одиночество, если оно вдруг существует, всё равно в тысячу раз приятнее общества мужчины, который видит в женщине красивую мебель с репродуктивной функцией.

В кафе становится тихо.

Антон смотрит на меня так, будто я сорвала с него приличный костюм и показала всем дешёвую подкладку.

Разворачиваюсь и иду к выходу.

Каблуки стучат по полу. Свет бьёт в глаза, но я упрямо держу спину ровной. Пусть в голове работает маленькая строительная бригада с перфоратором, пусть желудок угрожает устроить собственную революцию, но уйти красиво я обязана хотя бы ради собственной гордости.

В спину мне летит возмущённое:

— Эй! Тогда верни деньги за кофе!

Останавливаюсь и медленно оборачиваюсь. Достаю из сумочки купюру, возвращаюсь к столику и кладу её перед Антоном.

— Держи. Это не за кофе. Это компенсация за то, что тебе сегодня пришлось столкнуться с женщиной, у которой есть мнение, работа и способность покидать помещение без разрешения мужчины. И да, сдачу оставь себе. Купишь методичку поновее. Эта морально устарела примерно во времена отмены крепостного права.

С гордо поднятой головой выхожу на улицу.

Глава 13

Лида.

До дома всего несколько кварталов, и я, поверив в собственные силы и устойчивость каблуков, решаю отправиться в пешее путешествие.

Вечереет.

В висках нарастает уже хорошо знакомая мне пульсация, но я легкомысленно отмахиваюсь от неё, уверенная в том, что до начала настоящей боли точно доберусь домой. Не удивительно, что мигрень решила навестить меня сегодня — она вообще чувствует мою уязвимость и приходит обычно добить сверху.

Расстроенная, плетусь вдоль улицы вверх.

Искоса поглядываю на своё отражение в витринах бутиков, но стараюсь сильно не вглядываться — можно ненароком увидеть очередные туфли за много тысяч денег, и непременно захотеть их купить. А учитывая моё пошатнувшееся психическое равновесие, от импульсивной покупки сейчас меня ничего не отделяет.

В толпе мелькает знакомый профиль, а сердце учащённо долбит в рёбра, потому что на мгновение мне кажется, что это Герман. Но разглядеть как следует не выходит — мужчина растворяется среди прохожих.

Я же ускоряю шаг.

Зачем? Догонишь его и…?

С чего ты вообще взяла, что твоя галлюцинация обязана быть Германом? Да и если это он, какое тебе до него дело, Лидия? Осади коней!

Сбавляю темп…

Нет, вряд ли бы он тоже оказался здесь по случайному стечению обстоятельств. И это хорошо. А вот то, что я вижу его образ в других — плохо.

Мне казалось, что я точно разлюбила. Что невозможно любить человека после такого унижения. Но собственные же реакции лишь подтверждают тот факт, что ничего не забыто.

Да, я больше не реву в подушку по ночам, и не порываюсь позвонить ему после пары лишних бокалов вина с Соней, но мне всё ещё больно от воспоминаний.

Возможно, я скучаю не по нему. Я скучаю по себе, когда была с ним.

Тогда я была лёгкой и открытой. С Германом я смеялась чаще, дышала свободней и жила как-то проще, не стиснув зубы, не собрав себя в кулак. Рядом с ним мне не нужно было всё время быть сильной, собранной, начеку. Мне хватало того, что у меня есть возможность любить, доверять, строить планы, выбирать скатерть для будущей кухни и спорить о том, какого цвета будут стены в спальне.

Господи, как сейчас помню, как мы в пух и прах разругались с Германом из-за цвета стен. Тогда это казалось чем-то принципиальным и фундаментально важным, ведь это кусочек нашего общего будущего. Тогда я ещё не знала, что никаким общим будущим там и не пахло…

От этого воспоминания в висках простреливает сильнее. Морщусь, сбавляя шаг. Боль уже не пульсирует где-то на фоне, она с ноги распахивает дверь и косит мои несчастные нейроны мачете, прокладывая себе путь.

Молодец, Демидова, отличный был план пешочком до дома!

Ближайшая аптека светится впереди зелёным спасительным крестом. Толкаю стеклянную дверь плечом, вваливаюсь внутрь и несколько секунд просто стою под слишком ярким белым светом, пытаясь сфокусировать взгляд на витринах.

Девушка за кассой что-то спрашивает, но слова доносятся до меня как через толщу воды.

— От мигрени, — мямлю невнятно. — И воду.

Она кивает, перебирает коробочки. Роюсь в сумке, вытаскиваю карту, едва не роняю её на пол. С таблеткой, бутылкой воды и остатками достоинства выхожу обратно на улицу.

Свет фонарей режет глаза. Шум пролетающих мимо машин ввинчивается прямо в череп. Без сил опускаюсь на ступеньки аптеки, откручиваю крышку, закидываю таблетку.

Контуры витрин дрожат, буквы на вывесках двоятся, лица прохожих будто на секунду выпадают из фокуса. По краю зрения идёт мерзкая, мерцающая рябь.

Аура, чёрт бы её побрал. Сегодня моя мигрень особенно лютует, раз захватила подружку. Сейчас они на пару разнесут мой мозг.

Откинувшись спиной на прохладную стену, прикрываю глаза.

Дыши, Лидок. Просто дыши. Сейчас отпустит.

В ответ на мои внутренние уговоры боль только крепче сжимает голову в тиски.

Чёрт.

Надо такси вызвать, иначе откинусь прямо здесь, и на мой хладный труп с утра помочится чья-нибудь болонка.

Достаю телефон. Экран вспыхивает так ярко, что глаза вот-вот выпадут из орбит. Буквы расплываются, прыгают, будто кто-то нарочно переставляет их местами. Щурюсь, промахиваюсь мимо нужной иконки, тыкаю не туда, злюсь ещё сильнее.

— Лида?

Голос звучит так близко и так неуместно, что я не сразу понимаю, мерещится мне это или нет.

Заторможенно поднимаю голову, непонимающе моргаю.

И правда Герман.

Стоит в нескольких шагах от меня, хмурый, собранный и слишком реальный для галлюцинации.

— Теперь ты мне и в бреду являешься, — выдыхаю.

Он подходит ближе, оценивающе смотрит на бутылку в моей руке и на моё перекошенное лицо. Кажется, мгновенно всё понимает.

— Сильно болит? — Присаживается на корточки.

— Ничего не болит.

— Таблетку выпила?

— Угу.

— Давно?

— Только что.

Кивает. Пробегается взглядом по моему лицу ещё раз и хмурится сильней прежнего.

— Встать сможешь или помочь?

— Я в твоей помощи не нуждаюсь.

Пытаюсь подняться и тут же понимаю, что ляпнула глупость, потому что мир качается, а ненадёжная ступенька уходит из-под ног. Я едва не заваливаюсь вперёд, но Герман успевает подхватить меня прежде, чем я окончательно опозорюсь, распластавшись на асфальте.

Широкая ладонь ложится мне на талию.

И даже сейчас, когда меня тошнит, ломит голову и хочется взвыть от бессилия, тело всё равно мгновенно узнаёт его. Ширину плеч, твёрдость рук и манеру держать крепко-крепко.

— Я машину бросил вон там, на парковке, — тычет куда-то пальцем, наивно полагая, что мне есть до этого дело сейчас. — Дойдём?

— А есть варианты?

— Я могу донести.

— Не смей трогать меня своими руками.