Танго с прошлым

Обидно, чёрт возьми…

— Что ж…

— Итак… — начинаем мы одновременно, и одновременно смолкаем.

Роняю взгляд на свои туфли, найдя вдруг в бархатных брошах, украшающих носы, нечто невообразимо интересное.

— Значит, это твоя студия? — Герман с таким же преувеличенным интересом разглядывает кабинет.

Прищуриваюсь.

— Нет, я просто прихожу сюда иногда полежать на диване.

— Без острот никуда?

— Предпочитаю не оставаться безоружной рядом с психами.

— Мудро. Учитывая, что четыре года назад ты собиралась за одного из них замуж.

— Вижу, ты всё ещё не изжил потребность напоминать о своих подвигах при каждом удобном случае.

— Подвигах? Интересное определение.

— Могу подобрать другое. Более точное. Но боюсь, в приличном обществе его не оценят.

— Будешь строить из себя жертву? Сделай одолжение, не начинай.

— Что именно? Говорить вслух о том, что случилось? Да, это обычно неудобно для тех, кто красиво свинтил с места преступления.

— Ты правда именно так это запомнила?

— Может, ты сейчас любезно предложишь мне альтернативную версию событий? Более удобную лично для тебя?

Он подходит ближе. Не вплотную, но достаточно для того, чтобы меня снова накрыло неконтролируемой смесью эмоций, определения которым я не могу дать.

Я столько лет с ненавистью выжигала из памяти этого человека, но одного его появления достаточно, чтобы взбаламутить воду и поднять со дна ил. Как бы я не пыталась отрицать, но между нами всё ещё натянуто что-то живое, злое, искрящее. Что-то, что не сдохло там, где обязано было.

— Удобных версий у меня нет, Лида.

— Вот и отлично. Потому что у меня тоже.

Герман первым отводит взгляд и отступает, неторопливо проходит по кабинету, скользит взглядом по образцам тканей, каталогам, доске с референсами, нарисованным от руки эскизам цветочных арок.

— Занялась свадьбами, — кивает на папки и ткани. — Неожиданно.

— А по-моему, вполне закономерно. После тебя у меня выработался редкий талант красиво упаковывать катастрофы.

— Продолжай корчить невинную овечку, — с презрением. — Тебе очень идёт.

— Твоя невеста в курсе, что ты патологически плохо влияешь на свадебную статистику?

На лбу Германа пульсирует голубая вена, свидетельствующая о том, что мои слова пробили брешь в броне. И я испытываю мстительное, гадкое удовлетворение.

Мелочь, а приятно.

— Ты правда хочешь сейчас это обсудить, Лида?

— Нет, я хочу лишь одного — чтобы ты исчез. Но, как видишь, и с моими желаниями мир сегодня не особенно считается.

Он медленно выдыхает, стараясь взять себя в руки.

— Ты всё такая же.

— Живая? Да, представь себе. Твоё разочарование я как-нибудь переживу.

— Не переоценивай себя.

— В твоих советах больше не нуждаюсь. Это надо было делать до того, как ты разнёс мою жизнь в щепки.

— Твою жизнь? Это я потом целый год заметал дерьмо под ковёр.

— Бедный Герман, — произношу почти шёпотом. — Так сильно пострадал, что решил компенсировать это сейчас?

— Ты вообще ничего не понимаешь, да?

— Так объясни, — резко перебиваю. — Давай. Я вся внимание. Обожаю, когда мужчины, спустя четыре года, внезапно находят слова!

— К чёрту твою иронию! Если у тебя не хватает храбрости даже сейчас, спустя четыре года, признать, что и за тобой водились грехи, я…

— Водился грех, да! Я была падка на мужчин, прикрывающих свою трусость высокими формулировками! Но я, так уж и быть, сделаю милость и спланирую твою свадьбу. И на этот раз прослежу, чтобы ты не бросил невесту прямо у алтаря так, как бросил меня.

Лицо Германа идёт красными пятнами. Он делает ещё один широкий шаг, обходя стол. Запаниковав, хватаю первое, что попадается под руку — злосчастную бутылку с водой.

— Стой, где стоишь! — выплёскиваю содержимое бутылки Герману в пылающую морду.

Он застывает каменным изваянием.

Я тоже застываю, пытаясь осознать, что сделала.

Будем откровенны, не каждый день мне приходится устраивать клиентам холодный душ…

Выхожу из ступора первая. Оббегаю Германа по широкой дуге, хватаю свою сумочку и устремляюсь к выходу из кабинета, где и встречаю шокировано хлопающую ресницами Алису.

— А что здесь…

— На сегодня мы закончили. Напишите мне, выберем дату для следующей встречи.

Глава 4

Лида.

Встаю на лыжи и направляюсь в комнату отдыха. Кажется, не ухожу, а эвакуируюсь, потому что голова раскалывается так, будто кто-то сунул мне в череп маленькую дрель и теперь с удовольствием тестирует режимы. Тошнота подкатывает к горлу, и единственное, чего мне сейчас хочется, это лечь в темноте, перестать существовать и никого, вообще никого, больше сегодня не видеть.

Наверное, я так себе профессионал, раз позволила личному внести свои коррективы в мои реакции и поведение. Но мне трижды плевать, что думают сейчас «драгоценные» клиенты. И если они откажутся от идеи работать со мной, я буду только рада.

Ничего, перебьюсь как-нибудь без обещанных несметных богатств.

Открываю дверь и остаюсь в проёме.

— Да ладно тебе, родная, — доносится от кофеварки вкрадчивый голос Ивана. — Мы же с тобой взрослые люди. Я не прошу ничего противозаконного. Просто дай мне двойной эспрессо и разойдёмся красиво. По-моему, весьма скромный запрос.

Иван стоит ко мне вполоборота. Рукава белой рубашки закатаны, обнажая предплечья, забитые татуировками. С лицом человека, успевшего пройти все стадии принятия, он тыкает в кнопки кофемашины.

Вообще, он из тех мужчин, на которых у женщин стабильно случается коллективное помешательство.

Когда он появляется в моей студии, все девчонки резко вспоминают про помаду, без конца поправляют волосы и находят тысячу и одну причину пройти мимо него с папкой или подойти с очень срочным вопросом. И никого, кажется, не смущает ни пятилетняя дочь, ни сбежавшая к любовнику жена в анамнезе.

У него своя компания, которая занимается внутренней отделкой помещений, поэтому часто мы работаем в тандеме. Когда нужно из унылого банкетного зала сделать настоящую конфетку, я звоню Ивану. Когда нужно не просто повесить драпировку, а полностью перестроить зал под идею, я звоню Ивану. Когда хочется невозможного, но в сроки, в смету и без истерики, я звоню Ивану.

На звук моих шагов Иван оборачивается, улыбается.

— О, Заноза, и ты здесь. Мне сказали, ты на выезде.

Молча оттесняю его плечом в сторону и нажимаю две кнопки. Кофемашина оживает и с покорным урчанием выдаёт тёмную струю кофе.

Иван смотрит на меня сверху вниз с подчеркнутым уважением.

— Ясно. Очередное подтверждение, что ты ведьма.

— Только сейчас дошло?

— Раньше я надеялся, что это просто профессиональная деформация.

Без всякого настроения на диалог опускаюсь на диван и закрываю глаза ладонью.

Кофемашина шипит. Слышу шаги, чувствую, как диван рядом чуть прогибается под весом чужого тела.

— Снова мигрень?

— Если бы только она.

— Что случилось?

— Ничего.

— Кто умер?

— Пока вроде никто.

— Уже радует. Значит, ситуация обратимая.

— Спорное утверждение, — приоткрываю один глаз и смотрю на него сквозь пальцы.

Он вытягивает ноги и смотрит на меня с той самой своей насмешливой, чуть лукавой внимательностью. Иван вообще умеет быть одновременно и надёжным, и несерьёзным. В нём нет тяжёлой правильности, от которой хочется бежать. Он даже заботится так, будто слегка подтрунивает над самой идеей заботы, чтобы никого не смущать.

— Я приехал показать тебе предварительный план по залу, — кивает на папку на углу кухонного гарнитура. — Помнишь, ты хотела посмотреть, как можно обыграть свет и не потерять воздух у входной группы? Я всё нарисовал, даже смету почти не испортил. Но, судя по твоему лицу, ты сейчас не в том состоянии, чтобы восхищаться моим гением.

— Я в полном порядке.

— Конечно. Именно так обычно и выглядят люди, у которых всё в полном порядке. Бледная как смерть, глаза стеклянные, рука дрожит. Красота!

Опускаю взгляд на пальцы.

Чёрт.

И правда дрожат.

— Просто день дерьмо.

— Расскажешь?

Что тут рассказывать?

Что мой бывший жених надумал жениться, а я подписала сделку с дьяволом и теперь вынуждена лицезреть его морду в ближайшие несколько месяцев?

Говорить про Германа не хочется вообще. Даже имя его сейчас кажется чем-то токсичным, отравляющим мой организм смертельной дозой радиоактивного коктейля чувств.

— Сегодня ещё и ужин с мамой, — выдаю со стоном.

Иван отпивает свой кофе и запрокидывает голову к потолку.

— Инга Павловна опять проведёт тебе лекцию на тему того, что ты красивая, талантливая и одинокая, а часики тикают?

— Ага. Строго по расписанию.

— Обожаю последовательных людей.

— Ты же знаешь мою маму. Она умеет быть дотошной, особенно в вопросах, касающихся моей личной жизни. У неё острая потребность внуков нянчить. Но при чём тут я?

— Действительно, — Иван со скепсисом ведёт бровью. — Так, Заноза, план такой. Сейчас ты посидишь тут пять минут, придёшь в себя, и я отвезу тебя домой переодеться к ужину с мамой. А если Инга Павловна начнёт особенно усердно делать тебе мозги за одиночество, я готов, так уж и быть, пожертвовать собой и заехать с цветами. Скажу, что мы тайно обручены.

Фыркаю.

— Она тебя сразу раскусит.

— Я буду играть убедительно.

— Ты слишком довольный жизнью для мужчины, которого можно выдать за моего жениха.

— Хорошо, — кивает серьёзно. — Тогда сделаю лицо пострадальца. Приеду мрачный, в слезах и с трагической складкой между бровей. Скажу, что ты истязаешь меня эмоционально, но я держусь ради любви и твоей жилплощади в центре города.

Пряча улыбку, качаю головой.

Стучащая в висках отбойным молоточком боль никуда не делась, но дышится мне явно легче. Ваня умеет разрядить обстановку одним лишь своим присутствием.

— Так что, подбросить тебя домой? За руль в таком состоянии я бы тебя не пускал хотя бы из уважения к остальным участникам движения.

— Откажусь, пожалуй.

— Хорошо, сформулирую это не как предложение, а как рациональное и безапелляционное решение.

— Какой ты сегодня властный.

— Говорят, девчонкам нравятся альфачи. Смотри слюной мне рубашку не закапай, я только из химчистки, — беззлобно подтрунивает.

Какой же хороший.

Понимающий, умеющий поднять настроение. Не лезет с непрошенными советами, но всегда готов подставить своё плечо.

И если бы у тебя были мозги, Лида, ты бы давно пересекла эту черту, отделяющую ваши приятельские отношения от чего-то более интригующего.

Но мозгов, кажется, не водится…

— Подбросишь? — Выдыхаю я наконец.

Иван улыбается.

— Вот. Верное решение. Полежи ещё пару минут, Лидок, а я закину документы по проекту в твой кабинет. Завтра глянешь, — он встаёт с дивана.

Выплёскивает недопитый кофе в раковину, споласкивает стакан и выходит из комнаты отдыха.

Остаюсь одна, и мысли мои тут же устремляются к Герману и его новой пассии.

А эта Алиса красивая. Не просто хорошенькая, а породистая, словно отшлифованная вручную опытным ювелиром. Но почему-то не было между ними с Германом этого искрящего напряжения, тока, химии.

Они выглядят как идеально подобранные манекены на витрине свадебного салона.

Есть ли там любовь?

Тут же себя одёргиваю и раздаю ментальных пощёчин за неуместные мысли.

Какое тебе вообще дело, Лида?

Прикрываю глаза ладонью и медленно выдыхаю.

Нет. Не сейчас.

Разбираться в мотивах Германа, его новой куколки и всей этой дурно пахнущей истории я буду не сегодня. Сегодня мне бы просто пережить ужин с мамой.

А завтра...

Завтра, как известно, тоже вполне подходящий день для катастрофы.

Глава 5

Лида.

К вечеру мне удаётся собрать себя в единое целое, что хорошо — мне понадобятся все силы, чтобы отбивать мамины лобовые атаки.

Я прекрасно знаю, зачем она позвала меня на ужин. Чтобы промариновать как следует мозги на тему отсутствия постоянного мужчины в моей жизни. И если раньше она действовала осторожно, полупрозрачными намёками и вопросами вскользь подводя меня к заветной теме, то сейчас совсем не стесняется и словно котёнка тычет меня мордой в дефициты.

Волнуется, да.

Переживает, что я не реализую свой материнский потенциал, а она не понянчит внуков, если я и дальше буду корчить из себя сильную и самодостаточную женщину.

Только вот ничего я не корчу. Мне и правда хорошо одной. Не нужно ни перед кем отчитываться, не нужно подстраиваться и превращать свою жизнь в вечный поиск компромиссов.

Серьёзные отношения? Зачем? Мне вполне хватает раздобревшего вширь на элитных кормах, самовлюблённого кота Маэстро. Он с лихвой компенсирует мне все эмоции, которые я недополучаю из-за отсутствия отношений.

Перехватываю тортик и дёргаю дверную ручку маминой квартиры, с неудовольствием отмечая, что она снова не заперта. Мама, видимо, совсем не читает новостей.

— Мам, это я! — Прохожу в прихожую, включаю свет.

Мама живёт в вечном творческом бедламе.

Нет, у неё не грязно. Это именно бедлам особой, почти сакральной природы, понятной только людям искусства, театра и тем, кто хотя бы раз пытался найти среди ночи катушку ниток оттенка «приглушённый брусничный» и не сойти с ума.

Меня обнимает знакомый с детства запах пропаренной, отутюженной ткани, мела, и лака для волос. В гостиной на спинках кресел висят недошитые кружевные юбки, на диване разложены эскизы, в углу, прикрытая простынёй, дремлет швейная машинка, на подоконнике теснятся коробки с лентами, пуговицами, тесьмой и какими-то перьями.

Мама работает в театре художником по костюмам. Придумывает, рисует, подбирает ткани и, если нужно, сама до ночи сидит за машинкой, доводя чужую халтуру до ума.

Швейных машинок, к слову, у мамы не меньше пяти. И каждая, по её словам, для разного характера ткани. Я в это никогда не вникала. Для меня все они всегда были просто страшными железными тварями с иглами, норовящими пришить палец к бархату.

Шить я не умела, не любила и вряд ли когда-нибудь полюблю. Но, наверное, именно мама стала причиной того, что я вообще пошла в сторону красоты и творчества. Просто выбрала чуть иной вектор — сначала подалась во флористику, а потом в свадебное оформление.

— Ой, Лида! — Выглядывает из кухни мама, вытирая руки полотенцем. — А я думала, кто тут бродит?

— Когда научишься дверь закрывать?

— Опять не закрыла? Забыла, видимо…

— Бесстрашная, да? — С упрёком качаю головой и передаю маме тортик.

— Только зашла, и уже воспитывает. Давай, мой руки, ужин остывает.

Голос у мамы бодрый, но я слишком хорошо её знаю, чтобы не расслышать за этим бодрым тоном другое: готовность и предвкушение охоты.

За тарелкой с котлетами, картофельным пюре и салатом из свежих овощей неизменно скрывается ещё один слой. Мамино осторожное, но очень упорное желание прощупать почву. Оценить её на плодородность. Понять, не пора ли уже что-нибудь там засеять, желательно внуками.

Мою руки, смотрю на своё отражение в зеркале и морщусь. Видок такой, будто меня переехали асфальтоукладчиком, несмотря на подправленный макияж и заново уложенные волосы. Глаза выдают всё, что внутри.

Надо было не ехать.

Но мама бы обиделась. А я и так за сегодняшний день собрала слишком много чужих и своих эмоций, чтобы ещё и её добавлять в этот винегрет.

Прохожу на уютную кухню.

Подоконник заставлен горшками с фиалками, весь холодильник обвешан магнитиками из театров и других стран, на столе клетчатая скатерть, в центре блюдо с пирожками. Мама суетится у плиты в своём любимом домашнем платье, поверх которого всё равно зачем-то наброшен сантиметр, словно без него она перестаёт быть собой.

Волосы убраны в небрежный пучок, в прямоугольных очках она выглядит особенно сосредоточенной и хищной. Не женщина, а творческая разведка.

— Садись, — командует, ставя передо мной тарелку. — Худая как узник Освенцима. Ты вообще ешь что-нибудь, кроме кофе?

— Бывает, откусываю чужие головы.

Мама кидает на меня быстрый взгляд.

— Лидок, случилось чего?

— Не больше, чем обычно.

— Никаких интересных знакомств? — Прищуривается.

— М-м, дай подумать… — тоже прищуриваюсь, и зажимаю в губах кончик вилки. — Да, познакомилась с бабушкой тремя этажами выше. Её панталоны слетели с бельевой верёвки на балконе и упали ко мне. Представляешь?

— Лида!

— Что? Это было знакомство. И оно было интересным.

Мама разочарованно вздыхает. Садится напротив, подпирая щёку ладонью.

О, этот взгляд я узнаю из тысячи. Сейчас начнётся!

— Кстати, ты помнишь Тамару Аркадьевну? — Произносит она будто бы между прочим.

— Кого?

— Музыкальный директор!

— А-а…

— Так вот, сын её недавно вернулся из Питера.

Господи! А вот и он, первый выстрел и сразу в голову.

— От всей души поздравляю Тамару Аркадьевну.

— Ты его помнишь. Антон. Высокий такой, в твоей школе учился на два класса старше. На всех праздниках на баяне играл. Сейчас он, правда, работает в архитектурном бюро. Очень приличный молодой человек. Спокойный. И даже собственная квартира есть.

— Какой блистательный набор личностных качеств.

— Лида!

— Что Лида? — Бросаю на неё усталый взгляд. — Скажи ещё, что у него нет плоскостопия, и я совсем потеряю голову.

Мама фыркает, но не отступает.

— Я, между прочим, серьёзно. Тебе тридцать три, ты красивая, умная, успешная, а живёшь одна. Это ненормально.

— Почему сразу ненормально?

— Потому что человек не должен жить один.

— У меня есть кот.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Конечно понимаю.

Она о том, что время идёт, а я не молодею. О том, что она хочет нянчить внуков и шить костюмы бабочек и зайчиков не чужим детям, а своим. О том, что ей больно смотреть, как я делаю сказку всем подряд, а сама обхожу её стороной.

С кислым лицом ковыряю пюре, собираюсь с мыслями. Мама же, почувствовав, что пора сбавить обороты, смягчается.

— Доченька, я не хочу на тебя давить. Просто немного переживаю.

Наверное, именно эта искренность в её словах, этот неприкрытый материнский нерв заставляет меня прошептать на выдохе всё, как есть:

— Герман женится.

На кухне становится тихо.

Мама очень медленно снимает очки, словно реальность вдруг стала настолько невыносимой, что лучше бы на неё не смотреть.

— Господи. Всё-таки вспомнила про него.

— Я не вспоминала. Он сам очень не кстати нарисовался.

— Где?

— У меня в студии. Со своей невестой.

Мама закрывает глаза и растирает переносицу так, будто мигрень у нас теперь семейная.

— Только не говори, что ты взяла их свадьбу.

Молчу.

Мама распахивает глаза.

— Лида!

— Взяла.

— Совсем сдурела?

— Вопрос дня, между прочим.

— Зачем?!

Хочется ответить «потому что я идиотка», но я только пожимаю плечами.

— Она пришла без записи. Давила. Уламывала. Голова раскалывалась. Я была не в ресурсе. Да и деньги очень нужны. Это хороший шанс расшириться, и я его не упустила.

— Расшириться ценой чего, Лида? — Всплескивает в негодовании руками. — Ценой душевного равновесия, которого у тебя и так кот наплакал? Ты еле собрала себя по кускам после того, как он тебя по стенке размазал, а теперь снова добровольно лезешь в это болото! Это не работа, это какое-то изощрённое членовредительство!

— Спасибо, твои формулировки деликатны, как всегда.

Мама подаётся вперёд.

— Лида, этот человек однажды уже вывернул тебя наизнанку и бросил на глазах у всех, о какой деликатности может идти речь? Я прекрасно помню тебя после этих «отношений»! — Обозначает она пальцами кавычки в воздухе. — Помню, как ты не могла заставить себя встать с кровати, и как скатывалась в истерику от одного только его имени. А что теперь? Ты снова лезешь туда. Сама!

В этом вся мама.

Я пережила, переварила, затолкала поглубже, присыпала сверху работой и заботами, постаралась забыть.

А вот мама, кажется, будет помнить всё до конца своих дней. И неприязнь, направленная в сторону Германа, за эти годы в ней ничуть не истёрлась. Может, даже наоборот, настоялась и превратилась в ядрёный, убийственный коктейль.

— Думаешь, я не понимаю, как это выглядит и чем пахнет?

— Тогда откажись.

— Не могу. Договор подписан.

— Расторгни.

— Мама, это не кружок кройки и шитья, куда можно приходить по настроению. Это моя работа. Репутация. Деньги. Обязательства, в конце концов.

— А здоровье твоей нервной системы в этот список не входит?

— Она давно уже сама по себе, — усмехаюсь криво.

Мама смотрит так пристально, словно пытается мысли прочитать.

— Ты всё ещё его не отпустила, да?

Вопрос бьёт неприятно точно.

— Отпустила.

— Врёшь.

— Спасибо за поддержку и за веру в меня.

— Я не поддерживать тебя сейчас должна, а за шиворот оттаскивать от очевидной глупости.

— Уже поздно, глупость совершена.

— Никогда не поздно перестать мучить себя, Лида.

Отодвигаю тарелку, аппетит пропал окончательно.

— Речь не о нём. И даже не обо мне. Мне сейчас просто нужен этот контракт. Нужны деньги. Мне надо двигаться дальше, понимаешь? Я не могу всё время жить с оглядкой на то, что когда-то там сделал Герман.

— Так не живи с оглядкой. Откажись и иди дальше.

— Это побег.

— Доченька, бежать от волка — это не трусость, а здравый смысл. И в твоём возрасте пора бы уже с ним подружиться.

Молчу.

Мама тоже. Потом вздыхает и неожиданно мягко накрывает мою руку своей.

— Лидочка... Германа этого давно пора оставить в прошлом. Он не стоит ни твоих слёз, ни бессонных ночей, ни испорченного настроения. Ну сколько можно носить в себе этот мёртвый груз?

Мёртвый груз… Чертовски красивое определение тому, что я чувствую.

Вот только не мёртвый он. Судя по тому, как кровит с новой силой когда-то затянувшаяся рана, оставленная тупым ржавым ножом.

— Не начинай, — прошу тихо.

— Я и не начинаю. Я заканчиваю. Уже в который раз. Ты достойна нормального мужчины, Лида. Спокойного, надёжного человека, рядом с которым тебе будет не больно, а хорошо.

Смотрю на неё исподлобья.

Мама хитро улыбается.

— Ешь котлетку, пока совсем льдом не покрылась. И да, насчёт сына Тамары Аркадьевны ты всё же подумай. Он хоть и не Аполлон, но…

— На безрыбье и рак рыба?

— Жуй! — Строго. — А я пока чай поставлю.

Под её неусыпным надзором ужинаю.

Ладно, если совсем уныло станет, так уж и быть, выведу баяниста в свет…

Глава 6

Лида.

Уже спустя два дня мы с Алисой и Германом встречаемся в ресторане в центре города. По летней террасе гуляет тёплый ветерок, заигрывающий с клетчатыми скатертями на круглых столиках. По перилам тянутся плети дикого винограда, над головой лениво позванивают подвесные лампы в плетёных абажурах. В воздухе смешались запахи кофе, свежей зелени и терпкого женского парфюма.

Сладкой парочки пока нет. Я специально приехала пораньше, чтобы морально подготовиться ко встрече, но кажется, мой план провалился, потому что ни о каком спокойствии и речи не идёт.

Меня потряхивает.

Мандраж застрял где-то между рёбер и дёргает за невидимые ниточки, заставляя то и дело поглядывать на вход. Ладони становятся липкими, спина напряжена, а скулы уже сводит от того, что я с силой сжимаю челюсти.

Проходящий мимо официант в очередной раз интересуется, не желаю ли я что-нибудь заказать, пока жду остальных гостей. Но желаю я сейчас лишь одного: чтобы во всём мире ввели официальный запрет на встречи с бывшими, сорвавшими твою свадьбу.

Через несколько минут на террасе появляется Герман. Почему-то один.

Он сразу замечает меня, идёт к столику неторопливо. Светло-голубая рубашка подчёркивает глаза — такие же светло-голубые, прожигающие меня насквозь даже с расстояния в десяток метров.

Когда-то мне предназначался совсем иной взгляд. В нём сквозили нежность и тепло, а теперь он смотрит так, будто между нами никогда не было ни любви, ни бессонных ночей, ни общих планов. Только холод, раздражение и тяжёлая, опасная сосредоточенность человека, который заранее ждёт удара и готов ударить в ответ.

Память, неумолимая сволочь, до сих пор хранит в своих чертогах иной образ Германа, и с радостью подсовывает теперь мне эти фрагменты: вот он склоняется надо мной утром на кухне с сонной улыбкой, вот накидывает на плечи свой пиджак на прогулке, вот сжимает руку так крепко, словно не намерен отпускать никогда, вот прижимает к своему разгорячённому, твёрдому телу так, будто мы вечно будем принадлежать друг другу.

Но мужчина, идущий сейчас через летнюю террасу, мне не принадлежит уже очень давно.