Цивилизационная катастрофа, или Преображение

Принятое в христианстве толкование библейского сказания о творении и грехопадении сложилось в определённую эпоху, и на нём запечатлен дух того времени. К первому веку до нашей эры в иудаизме формулируется концепция грехопадения, которая становится господствующей и в христианстве вплоть до настоящего времени: «Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть, и испытывают её принадлежащие к уделу его» (Прем. 2. 23–24); «О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим» (3 Езд. 7. 48).

Предхристианские века, когда в иудаизме сложилось определённое толкование творения мира и грехопадения человека, характеризуются конкретной духовной ситуацией, которая наиболее ярко проявилась в жизни богоизбранного народа: погружённостью вечных душ в мировую плоть, порабощенностью космическим и социальным хаосом, оглушённостью стихиями мира сего, всеобщим чувством богооставленности, духовным отчаянием, растерянностью, религиозным испугом, – всё это концентрировалось в борьбе неустойчивых монотеистических тенденций с доминирующим язычеством.

Человек дохристианской эпохи мог вычитать в вечных сказаниях то, на что был способен, находясь в состоянии падения и беспредельного отчаяния. Когда дух человечества ещё не просветлен Боговоплощением, все его видения смутны, в них истина уживается с ложью. Ужас богооставленности заслонял людям смысл земного пути и его начало. Племена и народы, вглядываясь в своё пра-прошлое, смутно различили в нём начало своих земных терзаний. И в таком состоянии духовного смятения начало мира было оценено как падение и грех. Казалось, что на бессмысленные страдания людей могла толкнуть только их бессмысленная своевольная гордыня. У человечества не могло хватить религиозных сил взглянуть объективно на своё состояние и объяснить своё стенание. На формирование концепции грехопадения оказал влияние не столько бескорыстный поиск истины, сколько стремление снять с себя невыносимое бремя богооставленности. Это вызывало стремление найти виновных. Виновны же те, с кого все начало быть – перволюди, по воле которых человечество оказалось во тьме богооставленности. Поэтому первый шаг первых людей, шаг, который кладёт начало греховному состоянию мира, осознавался как полное грехопадение, первородный грех. Такова ретроспективная – обращённая к прошлому логика падшего, потерянного, ветхого сознания.

Получается, что люди определили важнейшую религиозную истину и свои отношения с Творцом в состоянии религиозного отчаяния. Чтобы увидеть мировое назначение таким, каково оно есть, Бог должен был сойти на землю, ибо чисто человеческих усилий недоставало. И мы, христиане, мудрее не потому, что мы лучше и умнее, а потому, что с нами Бог.

После явления Бога на землю иудейская концепция грехопадения была некритически заимствована христианской мыслью. Почему это произошло? С Боговоплощением история мира не закончилась. Смысл христианской истории в том, что христианское Благовестие постепенно прорастает в плоть мира, воплощается в истории. Поэтому не всё явлено сразу в полноте, невозможно дать мгновенно ответы на всё. Бог воплотился, чтобы человек обожился. Бог своё совершил и протянул руку с Чашей причастия к каждому человеку. История мира после явления Христа и есть история медленного, трагического возрастания человечества к истинам христианского Благовестия. Процесс обретения истины экзистенциален. Человечество не воспринимает истину извне, а внутренне рождается к ней. И человеческая мысль пытается всё больше открыться опаляющей истине Боговоплощения, меряя единственной Истиной множественность земных истин. В каждый отдельный период христианской эпохи богословская и философская мысль сосредоточивается на определённом направлении поиска. Творческие результаты различных периодов взаимодополняют друг друга, более ранние могут служить ступенью для позднейших.

Сформировалось христианское богословие, прежде всего, вокруг проблем христологического и троического богословия. Мысль христианского человечества мучительно пыталась проникнуть в тайну Благовестия Воплотившегося Бога и Триипостасную сущность Творца. Через господствующее языческое жизнеощущение, через опасности гнозиса[10] и ересей богословская мысль, умудрённая духовными битвами, пробилась к глубокому и ясному никейскому синтезу – формуле христианского вероучения – Символу Веры, составленному на Никейском Первом Вселенском Соборе. Христианский мир в эпоху патристики открыл для себя истину о сущности и природе Воплотившегося Распятого и Воскресшего Бога. С тех пор христологическое и троическое богословие остаётся непревзойденным. Это был пик богопостижения.

Но само по себе это ещё не делало людей богоподобными. После того как высветилась конечная цель, ещё предстояло найти путь к ней и ещё надо было научиться ходить этими путями. В этом и состоит назначение послепатристической христианской истории и христианской мысли. Поэтому патристическое богословие, будучи венцом богословствования ещё не является концом христианской богословской эпохи. Напротив, отцы Церкви дают пример того, как находить богословское решение различных проблем. Жизнь же ставит всё новые вопросы, на которые христианин призван дать христианский ответ. И то, что многие проблемы не нашли христианского решения, делало жизнь во многом нехристианской.

Долгие века вне христианского осмысления оставались многие богословские вопросы. Проблема грехопадения формулировалась так, будто не было Нового Завета, не было богословских достижений Никейского Символа Веры. Патристическое богословие с течением времени стало восприниматься не как богословский завет и ключ к решению всех проблем, а как склад готовых формул на все случаи жизни. Богословская пассивность последующих эпох впрямую связана с тем, что жизнь во многом оставалась нехристианской. Как можно по-христиански выстроить жизнь, если основополагающая проблема земного бытия не имеет христианского осмысления? Как можно найти истинные пути на земле, если искажены представления об исходном начале, о христианском назначении человечества?

Христианство, воспринимая древние истины, требует их переплавки в огне Нового Благовестия. Задача христианской философии состоит в том, чтобы снимать слои исторических заблуждений и искажений, которые накапливались в веках, и установить тот смысл, к которому мучительно пытался прорваться дух человечества.

Библия – ось человеческой памяти о глубинах бытия. Книга Бытия выводит наш взор за пределы истории и времени в метаисторическое, вечное. В ней представлены события, предшествовавшие началу мира во времени. Это воспоминание падшего, погружённого в поток времени человечества о довременнóм. На угасающие образы домирового эона накладываются проекции мирского состояния человека. Таким образом, в книге Бытия воспоминания об исторических событиях перемешаны с памятью о доисторическом. Поэтому библейские образы являются наиболее достоверными из всего, что удерживается в человеческой памяти, хотя и они оказываются замутненными потоками исторического времени.

Но у нас есть критерий для вычленения истинного в древних письменах и отделения в них ретроспекций (попыток понять прошлое), искажённых падшестью человеческой природы. Это образ нисшедшего с небес на землю и воплотившегося Бога и то, что Он поведал о богоподобном достоинстве и вселенской ответственности человека. Только в свете Боговочеловечности, в свете Распятия Бога и Его Воскресения открываются как конечные перспективы мировой истории, так и сокровенные её начала.

В свете откровения Нового Завета вскрылся духовный смысл библейских пророчеств. Новозаветное откровение позволяет связать прерывистый пунктир библейских образов в линию истории богочеловеческого творческого пути. За конкретными историческими событиями и ветхозаветными образами, не отменяя их относительного значения, духовный взор нового откровения позволил обнаружить провиденциальный путь Богочеловечества: путь Бога к человеку и путь человека к Богу. Подобно этому нуждается в новозаветном осмыслении и библейское сказание о творении человека и его грехопадении.

И вечность, и время требуют, чтобы концепция творения была выстроена в соответствии с истинами христианского Благовестия. Она предназначена не быть музейным экспонатом, а давать человеку метафизические ориентиры, вещать истину о вечности души, о космическом назначении человека, о богоподобной свободе и вселенской ответственности человека, о тайне жизни, смерти и воскресения. То есть, учение о творении-грехопадении должно быть выстроено под сенью Креста Христова.

Прежде чем перейти к рассмотрению поставленных проблем, вдумаемся в притчу, отражающую предлагаемый подход. Представим себе любящего отца, который задумал осуществить своё дело совместно с сыновьями. Отец обращает к ним своё упование. Это требует от сыновей своего вклада и своего пути. Они свободны принять предлагаемое бремя или отказаться от него. Во имя общего дела сыновья призваны покинуть кров родителя, удалиться от него, пройти самостоятельную дорогу жизни и по возвращении принести отцу собранные плоды. Путь их преисполнен опасностей, мучений и чреват забвением сыновнего долга. Оставаясь вблизи родителя, можно сохранить ясное знание о его замысле, но осуществить его можно, только покинув отчий дом и выйдя в мир. Ибо свободное сотворчество может быть только самостоятельным, и грандиозность задачи требует погружения из света во тьму, выхода из родительского лона в гущу жизни.

Таким образом, в самом отцовском замысле заложен призыв к уходу как условию выполнения творческой миссии. Не является ли в таком случае уход сына – его первым собственным шагом к отцу, к обретению полного единения с отцом? Ни в этом ли основной смысл притчи о блудном сыне, вернувшемся грешном скитальце, который оказался дороже оставшегося сына? Блудный сын – это Адам-человечество, принявший свою долю в деле Отца Небесного и вышедший в мир на путь воплощения Божественного Предустановления. Другой сын – это образ сонма ангелов, вне плоти служащего Богу. На собственном человеческом пути богочеловеческого творения потребовался шаг, который в ослеплении и отчаянии падшего состояния был сведён к грехопадению. Но он несёт в себе и принятие миссии сотворца Божиего, и первый испуг, и первое забвение целостного космического назначения. Мир держится на волоске милосердия Божиего. Но наша вера в Творца и Промыслителя показывает, что мы не случайно здесь, а мир не является местом изгнания. Что же открывает в ответ на вызовы нашей эпохи вечное библейское сказание?

В начале

Божественные идеи о мироздании – есть мысли Бога, умопостигаемый образ мира. Это уже тварное бытие, но не мирское.

Это предвечный райский мир первообразов, сотворённый ранее мира сего.

Дневник самосознания. 13.02.84

«В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1. 1–2).

Импульс к сотворению мира в глубинах Божиих совершился в начале. Таинственное первое слово Священного Писания указывает на лоно Божественных перводействий.

Это начало – «ни с чем не связано, ничему не раболепствует, не в отношении к чему-либо рассматривается; но свободно и не подчиненно, отрешённо от всякого отношения к другому; за него не переступает разумение; далее его нельзя простираться помыслами; для него нельзя найти и чего-либо запредельного» (св. Василий Великий).

На русский язык словосочетание в начале Владимиром Соловьевым переводилось – как во главе, что может означать главенство этой сферы над всеми прочими, а также указывать на область творческих мыслей Бога, и, в то же время, на сами эти мысли. В начале может переводиться и как в основании, что значит основа и начало всего. Другой перевод – в лучшей своей части – указывает на то, что область творения выделена в сердцевине бытия Божия.

Библейское «в начале» – это выделенное в самом запредельном, в глубине Собственного бытия Бога лоно творения Божиего. В сокровенной глубине Божества, в домировом эоне (вечности) проявляются первореальности творения: небо и земля. Это реальности сотворённые, и в Самом Боге никогда не бывшие, являющиеся из небытия. И это раскрывает другой аспект начала как исходного ничто. Божественное ничто – порождающее лоно в Боге, вместе с тем, это ничто и вовне «Я» Бога. Но таковое «вне Бога» нужно понимать не пространственно. Бог объемлет Собою всё, и вне Его ничего нет и быть не может, но в природе Бога может быть нечто вне Его сущности, нечто экзистенциально (по существованию) не входящее в Его «Я».

Итак, сущность Самого Бога – абсолютно трансцендентна всему тварному, но в лоне творения концентрируется творящая энергия Бога. По учению св. Григория Паламы, «энергии – это Сам Бог в Его обращении к твари. Его творческая мощь, промыслительное попечение о мире, все Его явления миру и человеку не суть сама сущность Божия, которая остаётся неприступной и непознаваемой, а Божественные энергии, или точнее, единая, но многообразная и многочастная энергия (действование) всех Трёх Божественных Ипостасей… Усия Св. Троицы есть понятие Бога, Сущего в Себе, Бога трансцендентного миру, но Который к этому миру, следовательно, и к человеку, обращён своею энергией или силою… Эта единая числом, но многообразная в своих явлениях миру энергия есть общее действие всей Св. Троицы. Оно не принадлежит одной только какой-либо Ипостаси, но всем Им Трём… В Боге кроме Его сущности и Ипостасей надо отличать и общую божественную энергию, одну числом, но многообразную в своих проявлениях (выступлениях, передачах, причастиях), как-то: промышление, силу, благость, предведение, чудотворение, воздаяние, созидание» (арх. Киприан).

Творение из ничего означает, что производящий акт исходит из необусловленных глубин Божественного хотения. Создание абсолютно нового сюжета не обосновано ни самой Божественной природой, такой, какова она была до акта творения, ни какой-либо материей, хаосом или меоном (не-сущим), ни возможностью какого-либо бытия вне Бога. Творение из ничего означает только, что Бог возжелал в Себе иметь небывалое и сотворил то, чего в нём ещё не было. Это глубинное в начале и является первоимпульсом и первосферой творческого акта Создателя.

Реальность начала исходит из Самого «Я» Бога, но выделяет в природе Божией лоно создания абсолютно нового бытия. Даже современная наука смутно предощущает началополагающее лоно творения: «Сегодня самой авторитетной космогонической моделью является так называемая инфляционная модель, в ней принимается, что массивный космос начал своё существование не с точки, как считалось до этого, а с некоторого объёма “физического вакуума”, раздувшегося от нулевых размеров на предыдущей, очень короткой стадии» (В. Н. Тростников). Предыдущая же очень короткая стадия – это первый акт творения из небытия в бытие.

В начале – означает, наверное, что и для Бога этим было положено начало не только твари, но и самого творчества, творения, а также иных начал в бытии Божием. В начале Бог становится Богом-Творцом. Творчества не было, как не было противопоставления бытия небытию, и оно начало быть. Собственно, с этого противостояния и начинается творение. Но это начало не есть начало времени, и оно явлено не во времени, а ещё до временнóго эона. Отсчёт времени начнётся с появления мира сего.

Природа Божия преисполнена динамики и жизни. В тот момент, когда Бог помыслил создать Новое Бытие, Он становится Богом-Творцом. В апофатической (отрицающей все положительные бытийные характеристики) глубине Божества, в начале, выделяется сфера творения, куда входит то из природы Бога, что предназначено участвовать в творении. В нём образуются два полюса творения, в результате чего всё распадается на противоположные сущности. Таким образом, появлению нового творения предшествует обнажение противоположных начал, создающих поле творческого напряжения.

Обратим взор в ту глубину Божественного Я, в которой принято решение о творении и в которой осуществились первичные импульсы, даже предымпульсы творения, в сферу всех предначал, она же и есть самоё начало. Бог творит в Себе и из Себя, но то, чего никогда и нигде не было, – в этом сущность творчества, которою наделил его Творец. И здесь возникает антиномия, противоречие или парадокс творения: в Божественной природе есть всё, но, с другой стороны, в ней творится то, чего ещё не было. Как Бог творит из ничего и в то же время в Себе и из Себя?

Трагическая диалектика этой проблемы и лежит в основе Божиего творения, и свидетельство этого трагизма – Божие Распятие. В то мгновение, когда Творец решает создать нечто никогда не бывшее, в недрах Божиих происходит первичная творческая поляризация. То, чем всё должно стать, то есть заданный идеал, цель творения – противопоставляется тому в природе Божией, что должно стать иным. Наличная природа по отношению к новому бытию оказывается ничем, небытием; ибо она ещё только должна начать быть. Но того, чем всё должно стать, в бытии ещё нет, а всё остальное – есть. С одной стороны, ничто ещё, а с другой – ничто уже. Это первичное творческое противопоставление и есть начало творчества и творения.

Как в природе Бога что-то может быть частичным, недостаточным или даже небытийным, когда по определению Божественное есть сама полнота? Никакие рациональные категории не охватывают неизреченных глубин Божиих. Но мы можем исходить из начального экзистенциального факта, из опыта Творения-Самораспятия Бога, явленного нам в образе Иисуса Христа и в откровении Святой Троицы.

Бог творит в Себе и из Себя, возжелав всеобъемлющую полноту Собственной природы наделить новым качеством. Сам Бог в Своей природе, то есть в том, что есть, вычленяет то, что должно стать иным. И хотя оно есть в своём прошлом, его нет по отношению к тому, чем оно должно стать. В отношении к тому, что должно быть, всё, что есть, является аморфной массой, потенцией, материей. Это – ничто. Причём оно ничто не изначально, но потому, что перестаёт быть самим собою с момента противопоставления его новой заданности. Теперь сфера ничто уже есть только в связи с тем, чем всё должно быть – небом, как его иное, его материя – земля. Оно есть ничто принципиально и независимо от того, каким бы оно ни являлось само в себе.

Итак, с обнажением неба и земли явилась, с одной стороны, задуманная Богом новизна, то, чего ещё не было и что оказывается по отношению к тому, что было, новой заданностью, целью. Значит, с другой стороны, то, что было, вне зависимости от того, каково оно само по себе, по отношению к новому оказывается неупорядоченной массой. Всё старое являет неустройство, неупорядоченность, бессмысленность само по себе по отношению к новизне и потому является по сути ничем. Из этого слагается инертная масса – хаос земли, то есть сфера того, что ещё не есть что-либо определённое.

Это не означает, что природа Бога определяется свойствами недостаточности. Бог ничем вне Его воли неопределяем. Но по воле Творца в глубинах Его природы произошли некоторые процессы, последовательность и разумность которых отражены в строе нашего мироздания. По нему мы можем судить о том, что новый порядок по отношению к себе явно предполагает неупорядоченность, новый смысл возможен только по отношению к бессмыслию. Если Богом задумано что-то в Себе преобразовать в новое качество, то по отношению к нему всё старое, каково оно ни было бы само по себе, оказывается голой потенцией, в которую будет внесён новый смысл.

Первообразный мир неба, в противопоставление бессмысленному хаосу земли, олицетворяет собой то, чем все должно стать по сути, вбирает в себя заданности, смыслы, назначения в их идеальном, то есть невоплощенном аспекте. Мир идей Платона отражает формальный, структурный, то есть чисто идеальный аспект небесной первообразности. Ангельские сферы христианского предания выражают персоналистическую наполненность того же первообразного мира.

Всё это в природе Божией, но, очевидно, не распространено на всю её полноту, а сосредоточено в некоем лоне творения. Поэтому оно внутри Божественной природы, непосредственно внедрено в неё, но не определяет её сущности, а определяемо ею.

Таким образом, та часть природы Божией, которая выделяется к новому творению в начале – лоно Божиего творения – разделяется и расщепляется на два полюса: небо и землю. Разделяется Творцом провиденциально, но расщепляется внутри самой ветхой природы и потому болезненно и трагично в самой себе. Эта изначальная трагичность творения отзывается на состоянии Самого Творца, и потому рождение Нового Бытия есть мука и боль Самого Бога – Самораспятие Творца.

Небо и земля изначально и абсолютно противостоят друг другу. Это – два полюса или центра, выделившиеся в Самом Творце, и в то же время то, что создано в основании, то есть призвано к единению. Это явившаяся в Боге активная, творящая сфера, и то иное в нём, что призвано к преображению. Всемогущество Бога беспредельно. Он может не только быть полным, но и ощутить неполноту в своём Бытии, не становясь при этом недостаточным и не ограничиваясь. Умаление Бога по Собственной Его воле не умаляет Его Божественного достоинства.

Что-то в Боге было иным и было призвано стать таковым, каким оно должно быть. Сам Бог решил стать другим, и, возжелав этого, Он породил в Себе образ желаемого, и, с другой стороны, выделил то в Себе, что должно будет подвержено изменению. Эта расщеплённость бывшего (небытия) и будущего (преображённого бытия) в Боге отражена в нашем мире в том, что нужно преодолеть, и в том, к чему должно стремиться.

Итак, в домировом эоне предстали в Боге предвечные «что-то» и «нечто» (ничто), то, что стало тем, чем всё должно стать.

Небо

«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы» (Быт. 1. 3–4).

В начале книги «Бытие» (Быт. 1, 1) сообщается, что сотворено Богом в начале (небо и земля). Затем (Быт. 1. 2) раскрывается исходное качество этих сфер (земля – безвидна и пуста, и тьма над бездною, небо – Дух Божий) и показывается их изначальное взаимоотношение (первое над вторым, то есть выше по существу). Далее (Быт. 1. 3–4) происходит последующее означение и разделение первореальностей творения.

Небо – это свет Божий. Бог видит, что он хорош, – такова сущность света, ибо в́ идение Бога есть в́ идение сущности. Отделением света от тьмы устанавливается их довременнóе взаимное отношение. То, что по сути своей хорошо, отделено от того, что ещё не есть хорошо, и вообще ещё не есть, потому что – тьма, ничтожество.