Право на жалость

Радио мы не отключали и сейчас нас слушала вся сеть. Но идей не было.

— Нас отвлекают? — спросил Николай.

— Не знаю. Посмотри, сколько сил уже вбухано, и для чего? Получить на выходе пшик?

Но слова оставляли ощущение неправильности. Голема со щитом смогли победить по совокупности и только потому, что двое не участвовало. Голем около музеев был банально задавлен грубой силой, и где-то в городе сейчас остывают трупы с пулевыми ранениями и электрическими ожогами.

Нет, это не отвлечение внимания. Это что-то иное. Что?

Попытка вывести нас за границы человечности? Заставить нас удариться в нравственный парадокс «убить сразу всех и без боли» или «знать, что каждая твоя пуля, направленная в голема, убьёт человека, пока голем убивает сам»?

Нет, для этого кадавры не нужны.

С мысли сбил окрик. «Добро, Глагол, Веди, — застряли что ли? Добейте перевёртыша и готовьтесь к пополнению».

О пополнении я подумаю потом, пока нужно было найти револьвер и автомат. Или не нужно. Их уже протягивали два парня из основной команды Глагола. Приятно, чёрт возьми.

Револьвер заклинило, но оказалось, что это вопрос в перекосившейся стреляной гильзе. Зарядил барабан заново, прокрутил по одному, всё ок. С автоматом ещё лучше — просто улетел прикладом вперёд, даже под затвором не оказалось снега и грязи.

Или почистил кто?

Короб-кабинка, не выпускающий голема, был на самом деле металлическим. И очень тяжёлым. «Тяжесть — это хорошо, тяжесть — это надёжно», — вспомнились крылатые слова. Но, что делать с тем, что внутри?

— Лёш, — Родион повернулся ко мне. — Ты можешь вырезать небольшое окошко? Я попробую выжечь этой сволочи управляющие кристаллы.

Мысль подкупала новизной. У людей, даже связанных с кадавром, точно нет такого же органа, а значит, и уничтожение его не будет провоцировать передачу повреждений. Или будет? Жизнь за жизнь?

Неожиданно я вспомнил, что Зверь умеет проходить сквозь стены. Может ли он принести кристаллы, пройдя сквозь монстра?

На зов он явился сразу. Практически вслед за этим от Второго пришёл запрос, в котором он с сомнением в голосе передавал просьбу медиков отпустить какого-то зверя обратно. Потому что он, цитата, «помогает стабилизировать раненых, указывая на пропущенные очаги поражения».

Передав, что обязательно, но сейчас помощь нужна нам, я выключил связь и спросил спутника, что же он ещё может, хороняка такой. Ответа я не дождался, но вид его говорил только «А? Что? Где?» Поэтому верить не было никаких оснований.

А доверять — были.

Я попытался представить камни в том виде, в каком запомнил их, положив руку на голову Зверю. Тот переводил глаза с меня на гулко стучащее в коробе тело.

«Сможешь?»

«Для всех нас».

Мне показалось, что он кивнул, и я уставился в его желтоватые глаза, растворяясь в них, отпуская сознание.

Острый запах растёкшейся соляры щекотал ноздри, сбивая концентрацию, я тряхнул головой и чихнул. Запах не исчез, но отодвинулся в дальний угол, перебитый смесью сгоревшей меди и растёкшейся недалеко крови.

Железный короб содрогался. Запах глины, смешанной с… человеком? Пеплом? Неважно… Металл. Холодный, плотный, не пускает. Под мёртвым металлом кровь. Живая. Твёрдая. Дышит. Хочу!

Нельзя! В голове возникают образы. Кровь. Немытые тела. Крики. Стоны. Человеки. Щенки. Много. Запах страха. Густо заляпанный пол. Каждый шаг заставляет прилипнуть. Запах. Запах кристаллов, пульсирующих внутри. Неживых, но и не мёртвых. В каждом — память.

В каждом боль. Отпустить. Свободы.

Железный ящик — не преграда. Бьющееся тело замирает.

Надежда? Страх? Искушение?

Рывок. Мимо.

Запертая сущность жаждет свободы любой ценой. Инстинкты самосохранения, вбитые хозяевами — мерзкий образ, не должно быть — заставляют сопротивляться.

Язык лижет холодный горький металл, дыхание проникает в глазную щель.

Пульсация затихает.

Рывок.

В пасти замирают две сущности. Хочется поглотить, получить весь мир, запертый между гранями.

Нельзя. Падают на снег.

Отвернуться. Соблазн. Хотя бы краешек.

Нельзя!

Пока есть силы бороться, рвусь туда, где мерцает жёлтая искорка той, что родня и не родня. Там уютно. Там просто. Там те, кому больно. А потом нет. Там делятся силой просто из любви ко всем.

Очнулся. Голова болит от чудовищной какофонии синестезии. Почему сталь — горькая? Что за жёлтое тепло? Почему тряска сопровождается запахом пота?

Понемногу пришёл в себя. Сижу на земле. Ногами вперёд. Руки удерживают голову.

В снегу перед нами лежали два камня. Живые. С бегающими по поверхности тонкими нитями абстрактных узоров. Неуловимо похожие на кристаллы, которые мы видели в Иваново. Видели и…

Я потянулся к камням, накрыл ладонью. Вздрогнул от образов, пронёссшихся сквозь меня. В отличие от прошлого раза, здесь царили боль, страх, ненависть.

Скрип садящегося человека. Мою ладонь накрыла другая, в латной перчатке. Стук керамопласта трудно спутать с чем-то ещё. Мелкая дробь соприкасающихся пальцев. Не мне одному страшно. Третья, четвёртая ладонь.

Где-то фоном орёт наушник, но это сейчас неважно. Мы должны выслушать. Хотя бы так. Хотя бы одного, одну, одних.

Кисть сжимается, кроша кристаллы в мелкую пыль.

— До последнего…

— До последнего…

— Не жалеть… Никого…

Глава 25. Декабрь 2017. Москва.

— Вэгэдейка, чего расселись? Заняться нечем? — Злой усталый голос поднимал за уши и заставлял двигаться дальше.

— Глагол здесь. Голема обезвредили. Боекомплект в норме. Жду ориентира на големансера.

— Раньше надо было. — Голос Третьего звучал сокрушённо, несмотря на помехи. — Ваша… Алия сознание потеряла. То ли истощение, то ли слишком контакт плотный.

Меня перебила Татьяна, ещё не отошедшая от того, что мы почувствовали в кристаллах.

— Я Добро. А что Вера? Девочка?

— Она забилась в угол и не выходит.

Мы переглянулись. Хрень какая-то. Чтобы Вера, которая ни бога, ни чёрта. И вот так? Ещё и Алия. Противодействие? Или просто какой-то дикий ужас? В голову ничего не лезло, хотя шёпот из кристаллов заставлял нервно повести плечами. Что же творили с людьми, что это стало движущей силой этих махин?

Не уверен, что хочу знать.

«А придётся…»

— Центр, а что у вас с оставшимися кадаврами? Есть информация о движении? — Карасёва было едва слышно.

— Никакой. И точки пустые. — Третий помолчал. — Кроме первой. Из второй, кстати, ремонтники вышли, ложная тревога.

— То есть, получается, вот это вот всё — это отвлечение внимания?

— Или перестройка схемы. На ходу.

Третий как будто говорил по сценарию. Плохому. Когда актёр не верит ни одному слову на листе.

— Третий, не смеши меня. Ты прекрасно знаешь, что планы такого уровня проработки на ходу не меняют. Потратить силы, чтобы продемонстрировать, что есть доступ к газу, и только для того, чтобы десяток человек друг друга в коридоре под кайфом кинжалом поколол? Чушь.

— А что ты, — голос превратился в обвинительный акт, — готов предложить.

— Предательство. — Спокойно, даже буднично, выплюнул Карасёв. — Явки засвечены, план под угрозой. Импровизация.

Первый вклинился в разговор, пока мы, слушая вполуха пререкания, обошли на всякий случай собор. Само собой, там не было никаких следов. Где-то сильно впереди полицейские восстанавливали проломленные ограждения, мелькала проблесковыми маячками машина ДПС, а мы со Зверем кружили, пытаясь найти вчерашний день.

Чуть ближе к стенам другие два отряда прикрывали меня и друг друга. Наверное, тоже рассчитывали на Зверя.

Я вернулся, развёл руками. Глупо. Нелепо.

А в эфире Первый спорил с Карасёвым, который вбивал гвозди в картину произошедшего. И если бы не отчётливый запашок паранойи в его словах, я бы в неё поверил.

— Хорошо, Ярослав… Шестой. Почему тогда после гибели двух големов мы никаких смертей не получили новых?

— А где вы их хотите получить? Вы знаете, сколько людей и как было инициировано? И где?

Понемногу смысл стал доходить. Мы обсчитывали бой в парадигме «Здесь и сейчас». А всё могло оказаться совсем наоборот.

— Едут. Две машины. — Голос Четвёртого прозвучал с неестественным облегчением. — ДПС пытается остановить. Два тягача с открытой платформой, затянуты брезентом. Чёрт… Ещё два… рефрижератора?..

Я рванулся обратно. Если там те же водители, что были в грузовиках первой волны, то останавливать их было бессмысленно. Чем бы их ни накачали, владельцы постарались на «отлично».

«All inclusive, мать их так».

А бежать потом к Кремлю наперегонки со слезшими с платформ големами — тот ещё биатлон.

— Добро, Веди. — Почему-то люди под этими позывными казались ирреальными. — Качайте друг друга. Сколько сможете.

— Прости, я офф. — Родион понизил голос, чтобы мы не слышали разочарования. — Я пробовал. Ударить — смогу, отдаться — нет.

— Коля, ты давай без героизма! — Я надеялся на благоразумие брата.

— А Даша? — Я был удивлён, что спросила именно Татьяна. Кто угодно, но не она.

— А что ты от неё хочешь? — Марина и Родион подходили к воротам. Девушка немного запыхалась. — Ты же сама рассказывала, как оно — голема магией бить при живых щитах. Ты же с ума сойдёшь от откатов, прежде чем хотя бы половину щитов… людей перебьёшь.

— Да подпитаемся просто. Ты будешь подмораживать, чтобы влипали и не могли идти, я — суставы спекать. Глина, металл, нагреть, остудить. Так, чтобы не убивать.

— Ершова, твою дивизию! Ты головой думаешь? — Карасёв почти кричал, чтобы перебить нарастающие помехи. — Ты думаешь, если только руки-ноги отрывать, то не передастся? Люди погорят, а толку? Вот если вы какую яму проплавите или там разрушите, метров сорок в глубину…

Мысль повторить финский опыт была интересной. Но развернуть её нам не дали. Первый аж взвизгнул в динамиках. На ямы, колодцы, шахты и прочие образцы магического землекопства было наложено табу. На разрушение любых объектов на территории Кремля — аналогично. За Спасские ворота потом ответим отдельно.

— Угомонись, Первый, — Карасёв говорил с прямотой обречённого. — У тебя тут в подчинении боевая техника есть?

— Нет, — буркнуло в рации. — Но я уже вызвал подмогу. Сразу.

— К шапочному разбору успеют. — Ярослав с Борисом подошли к нам. Голос стал чище. — Вертолёты тоже ждать, видимо, бесполезно?

Вместо Первого ответил Пятый. Пространно посетовал на погоду и пообещал, что «как только, так сразу». Это мы и без него понимали.

Из глубины кремлёвского комплекса к нам подтягивались парни со стрелковым вооружением. Распределялись по стенам. Туда же забрались пулемётчики и пара расчётов с гранатомётами. Припустил снег. Не метель, конечно, но ГУМ уже выглядел силуэтом. Загорелись прожекторы, но они не освещали и четверти площади.

— Машины прорвались на Никольскую. Готовность — ноль!

Карасёв поднял забрало и, морщась от снега, жестами предложил мне выключить связь. Я подчинился, повторил его жест.

— Лёш. Я не хочу накаркать, но вариантов у нас хрен и нихрена. Сам на сам ты голема не одолеешь. — Я кивнул. — А если девчонки будут впустую жечь жертв, то и сами сгорят, и толку никакого. Понимаешь?

Противное слово. Прямо просится в учебник по манипуляторике.

— Рефы?

— Рефы, майор. И не пустые. Я думаю, что за нас сейчас тупо логистика сыграла. По такой погоде в центр тягачи загнать — не лобио кушать. — Ярослав торопился. — Вот и не хватило последним болванам запаса сил. Так бы хрена лысого вы их уложили.

Его идеи моим не противоречили. Но это мало что меняло в текущем раскладе. Какая бы ни была задержка, сейчас судьба нам выдаст недоимки.

— Пойдёшь со мной?

— Нет, Витю забирай, из Добра. И без того тяжёлого оружия кот наплакал. — Он отвёл глаза. — А наши стволы — хоть что-то. Ты только отдай пару магазинов. Там тебе ни к чему особо. А тут — пригодится. Набивать на холоде — небыстрое дело.

— Давай и автомат отдам? — До меня не сразу дошла глупость идеи.

Без брони он первым же выстрелом поломает кисти и выбьёт суставы. Я расстегнул пояс с магазинами, снял перевязь и отдал Ярославу. Если охранять фуры будет голем или халк — почему-то теперь ничего не казалось невероятным — нам с Витей лишние два десятка патронов не помогут. А если нули, то отобьёмся и так.

— Слав, ты только не дай девчонкам на Даше замкнуться… пока…

— Постараюсь.

Я захлопнул забрало и, не включая связь, отдал жестом приказ: «Следуй за мной».

— Товарищ майор. — Виктор догнал меня буквально в три шага. Постучал по плечу. — Что от меня требуется?

— Прикрывать от простых противников, стараться не обратить на себя внимание голема. Не мешать мне. — Я помолчал. — Даже если ты поймёшь, что я неправ.

— Это как?

— Поймёшь. И пока не закончим. Или пока я не… Рацию не включай. Хотя боюсь, что нам тут уже РЭБ подогнали. Кстати — тебе задача будет.

— Понял, товарищ майор. Выполню!

— Да ты не майоркай. Главное, домой вернись. — В успех не верилось. Хотелось только максимально затянуть действо и дождаться какой-никакой кавалерии.

Мы шли к центральному входу в ГУМ. Биться головой в подъезжающие машины смысла не было, а так — шанс подойти там, где не ждут. Далеко не ушли — Никольская очень короткая.

Свет фар движущихся грузовиков мы увидели практически одновременно с донёсшимся визгом стальных дисков, лишённых покрышек. Моторы не ревели, а где-то даже всхлипывали, видимо, тягачи всё же потрепала полиция.

Сейчас там, за снежной стеной, они казались парой чудовищ в пещере. Три больших жёлтых глаза дёргались в разные стороны, сообщая всем, что их владельцы изрядно под шофе и себя не контролируют. Сметя хлипкие рамки на пропускном пункте, они потащили за собой секции заборчика, который был предназначен для законопослушных людей.

Подумалось, что по Никольской тягачи не смогли бы проехать просто прямо. Столько препятствий, повреждений, а они бок о бок…

Они и не смогли. Я слышал, как скрежещут борта притиснувшихся платформ и как они, набрав напряжение, разошлись, успев удариться в последний раз.

Звук битого стекла и осыпающегося кирпича достроил картину потери управления. Дома не погасили импульс, заставив платформы снова поменять направление движения. Кабину одной из машин развернуло почти под прямым углом, и платформа догнала её, переворачивая и сминая, а затем заваливаясь на бок.

Глухо застучало. Под ногами вздрогнуло.

Но нам так повезти не могло, и под сорванным брезентом четыре голема поднимались из лежачего положения, разрывая страховочные ремни. Силуэты не выглядели повреждёнными.

Вторая машина проехала чуть дальше, но разбитые колёса уже не могли обеспечить достаточное сцепление со скользкими камнями Красной площади. Высекающий искры дрифт заставил прицеп встать параллельно Кремлёвской стене.

Ещё четыре кадавра спускались на брусчатку.

«Четыре, четыре и ещё раз четыре — ни разу не восемь», успел подумать я, когда в прицепы врубились два летящих рефрижератора. Один встал поперёк улицы и принял удар второго на седло. Полуприцеп оторвало и закрутило вокруг оси. Кабина отлетела в ГУМ и разнесла кусок стены между двумя широкими окнами-витринами.

Вторая фура от удара посунулась в другую сторону и с чавкающим звуком влипла в стену Казанского собора. На колокольне звякнул колокол. Звон был коротким, жалобным.

«Как гонг на ринге», — пришла в голову неуместная ассоциация.

Несколько лучей прорезали снежную пелену.

Витя заставил меня пригнуться и залечь. Две четвёрки, силуэты которых терялись в снежной кутерьме, изредка мелькали в свете прожекторов с кремлёвских башен. Гулко грохоча, они расходились к воротам. Разным воротам.

Сзади послышались первые робкие выстрелы. Скорее, чьё-то самоуспокоение, чем прицельный эффективный огонь.

— Побежали, — толкнул я Виктора, поднимаясь в сторону машин.

— Что там? — Его вопрос стал неожиданностью.

— Думаю, что люди, Витя. Много людей.

— Мы будем их спасать?

«Господи, он же совсем мальчишка. Научившийся воевать мальчишка.»

— Мы будем спасать тех, кто в Кремле и на стенах. — Меня прервала длинная, чуть истеричная очередь тяжёлого станкового пулемёта. Рикошетящие пули засвистели по площади.

Глупо. Очень глупо.

Хотя, чего мы ждём от кремлёвского полка. Муштра, шагистика, приёмы, парады. Хорошо, хоть знают, с какой стороны держать оружие.

Тьфу.

Машины были повреждены, но не так сильно, как могло бы показаться на слух. Один оторвавшийся полуприцеп был опрокинут, второй стоял ровно, разменявшись ударами с углом собора. Видимо, не очень высокая скорость сыграла свою роль.

Мы обошли лежащий фургон, двери в нём были заперты и… заварены, что ли? Сбивать замки, отрывать приваренные рукояти засовов и пытаться поднимать створку смысла не было. Коса в правой руке оказалась подозрительно быстро, как будто кто-то подпитывал меня.

Вздохнув, я принялся вскрывать торец как банку с консервами.

Изнутри ударила волна гнева на самого себя за неуместную ассоциацию. Лезвие засветилось сильнее и в несколько секунд верхняя створка обрушилась с лязгом на землю. Я еле успел отпрыгнуть, чтобы не ударила по ногам.

Из открывшегося пространства вырвались клубы пара, осевшие инеем на забрале. Я соскрёб его и принялся за вторую, нижнюю створку. Стрельба у стены нарастала, но ускориться не получалось. Витя подошёл к проёму и посветил нашлемным фонариком. Тут же свалился и, рухнув на четвереньки, едва успел открыть шлем.

Послышались сдавленные грудные звуки.

«Ну, Ярослав. Ну удружил.»

Край сознания отметил лязг двери рядом. Под звуки стрельбы и завывание ветра было непонятно, откуда он исходит. Охрана? Выживший водитель? Неважно, вряд ли они смогут помешать.

Наконец, упала и вторая створка. Я уже было занёс ногу, чтобы сделать первый шаг, как услышал шаги по снегу, и чей-то бас произнёс:

— Бог в помощь.

Это было настолько нелепо, что мне пришлось схватиться рукой за стенку. Проморгавшись, я увидел средних лет священника в чёрной рясе, с непокрытой головой, на которой уже расположились нетающие снежинки.

— Прости, отче. Богу здесь места нет, — сквозь комок в горле прошептал я.

Как ни странно, он услышал меня. Покачал головой, щёлкнул пару раз чётками и сделал пару шагов к разверстому зеву контейнера.

— Посвети, воин.

Я включил фонарик, развернул его в сторону содержимого. Священник вздрогнул, но не остановился. Помолчал, глядя на десятки, если не сотни тел, наваленных ранее друг на друга и теперь лежащих вперемешку на боковой стенке, ставшей полом. Переломы, вывихи, раны. Вонь. Хуже, чем со свинофермы.

Томились они здесь явно не меньше суток. Поддерживаемая внутри температура около двадцати пяти градусов превратила содержимое в отвратительный компост. Из того, что проявлялось в неровном свете, были очевидно видно воспалённые раны на кистях рук, белки глаз, которые жертвы не могли прикрыть одеревеневшими веками, открытые рты с тонкими струйками слюны.

Я содрогнулся от того, что понял: моё сознание уже не воспринимает их как людей.

— Прости им, отче, ибо ведаю я, что сотворю.

Я снял шлем, легко для дрожавших пальцев справившись с защёлками. Протянул священнику, становясь на одно колено. Он, не говоря ни слова, принял его в левую руку. Правой хотел было меня перекрестить, но вздрогнул и промолчал. Только покачал головой, заставляя меня подняться.

— Виктор. Не пускай никого.

Коса вновь замерцала в руке. Я повернулся и перешагнул порог.

— Живый в помощи Вышняго… — послышался мерный бас за спиной.

Взмах. Второй.

Я не успевал. На мужском теле, лежащем в метре впереди, разломилась грудная клетка как от попадания тяжёлой пули. У изломанной женщины с задранными на стену ногами воспламенились и тут же потухли волосы.

— …в крове Бога Небеснаго водворится…

Удар. Колосок к колоску. Лицо горело от слёз, духоты, запаха аммиака и сероводорода.

Хлещущая кровь превращала вагон в бойню мясокомбината.

Я шёл. Сначала искал, куда поставить ногу, но это было бессмысленно и отнимало время. Затем просто старался удержать равновесие. Я не слышал ничего, кроме не прерывающегося ни на миг баса, читающего псалом. И не понимал, слышу ли я священника или что-то внутри себя.

Мы закончили одновременно. Я резко обернулся, ощущая чьё-то присутствие.

Священник стоял рядом. Буквально в двух шагах, утопая в текущей крови. По щекам текли слёзы, но глаза в неровном свете фонарика выглядели неожиданно сочувствующими.

— Бог простит, сын мой.

От входа раздался голос Виктора.

— Там… там второй реф. Люди… в сознании… стучат!

Я почти выхватил у священника протянутый мне шлем, на ходу нахлобучил его. Щелчок креплений отозвался в ушах громче лязга затвора. Стал пробираться к выходу.

Получалось отвратительно. Боевая экзальтация спала, и сейчас окружающее выглядело декорацией к низкосортному фильму ужасов.

«Минуту назад это были какие-никакие, а люди», — горько подумал я.

«Они и сейчас — люди», — полыхнуло в голове.

Стук изнутри второго рефрижератора, глухой, смазанный из-за изоляции, я услышал не сразу. Его двери не были заварены, но замки висели знатные.

Виктор уже стоял рядом, пытаясь подвести ствол автомата, чтобы сбить один из них и пришлось его отодвинуть, чтобы не наделал глупостей.

— Внутри! Вы меня слышите? — проорал я. Скрываться было уже бесполезно.

Стук продолжался с тем же ритмом. Точнее, без него.

Подошёл священник. Его следы второй кровавой тропой тянулись вслед за моими. Он вопросительно смотрел на меня, на рефрижератор, из которого доносились звуки, и который его обитатели раскачивали, ударяя в левый борт. Как будто привлекали внимание.

— Не знаю, отче. — Только и смог выдохнуть я.

Батюшка отошёл на два шага и принялся шёпотом читать молитву.

На моей руке появилось тёмное пламя. Я обхватил замок, и он начал истаивать. Медленно, как будто я старательно себя ограничивал, не желая приближать будущее.

Стрельбу было слышно эпизодами. Короткие очереди простых автоматов и редкие одиночные тяжёлые удары штурмовых револьверов.

Замок звонко тренькнул, освобождая первую задвижку. Я принялся за второй.

— А почему не косой?

— Потому что возле двери могут быть люди.

Священник на миг прервался, но тут же продолжил. На его волосах уже снова налип снег, но он, казалось, не замечает непогоды. Взгляд его прикипел к створкам фургона.

Второй замок истаял в руке. Виктор перехватил автомат. Ещё не направленный ни на кого конкретно, но при необходимости готовый встретить любую угрозу.

Я покосился на него, и потянул створки.

Тот же воздух. Тягучий и затхлый. Немытые тела, отхожее место. Но люди на ногах. Мужчины, женщины, дети. Последних почти половина.

Руки! Настороженно всматриваюсь в мельтешащие в свете фонаря конечности.

Вроде бы без повреждений. В самой фуре только те, кто получил травмы от столкновения. Неужели чистые?

«Заготовки», — мрачно вернуло подсознание.

Батюшка, дочитав молитву, подошёл ко мне. Дёрнул головой, указывая на застывших людей. Я едва выдавил:

— Нет.

— Косу спрячь… сын мой…

В левой руке стыдливо истаивал мой инструмент.

— Отче, вы примете их в храме? Они, похоже, мусульмане, но…

— У Бога много имён. А милосердие — одно.

— Спасибо. — Я приложил руку к сердцу.

Люди поднимали раненых, помогали идти к выходу. Первым спрыгнувшим передавали сверху детей. Я бегло оглядывал каждого. Священник смотрел неодобрительно, но не сказал ни слова, выстраивая жертв в подобие колонн.

Слой изоляции внутри не дал пострадавшим получить совсем уж тяжёлые травмы, хотя переломов было более чем достаточно.

Внутри остались два тела. Витя потянулся было запрыгнуть и посмотреть, но его схватил за руку один из мужчин, покачал головой с закрытыми глазами.

— Виктор. Пока не подойдут наши, — я подчеркнул последнее слово. — Не пускаешь никого. Буквально. Ни врачей, ни переводчиков. И, простите, отче, ни священников.

— Но тут же раненые.

— А там могут оказаться хозяева, мы не знаем, где маг сейчас. — Наверное, я зря рявкнул, потому что парень как-то сделался визуально меньше, хотя в доспехе это было как-то и невозможно. — Всё, занимайся. Бди!

Не оглядываясь, я быстрым шагом двинулся к Никольским воротам, где звуки стрелкового оружия перемежались грохотом металла о металл.

Снег усилился, и уже на расстоянии в десяток метров читались только силуэты. Один из них гулко топал навстречу. Голем выглядел контуженным, как солдат после артобстрела. Одна рука была оторвана по локоть, тело имело несколько серьёзных проломов, левая нога не гнулась.

Однако свет из узкой прорези глаз по-прежнему отбрасывал злобные блики.