Когда мёртвые шепчут

Я почувствовала, как сердце в груди кольнуло.

— Я… её почти не помню, — выдавила я.

— Просто не хочешь вспомнить, или не можешь, потому что тебе сказали — всё это выдумки, глупости или болезнь. Вот ты и бежишь всё время: работа, дела… лишь бы не слышать тех, кто зовёт…

Она говорила без обвинения, просто как о чём-то очевидном. Но я всё равно невольно сжала пальцы в кулаки. Нет, это не правда! Никто мне ничего подобного не говорил. И я ничего не забывала — просто была слишком маленькой, когда бабушка умерла, чтобы помнить. И никуда я не бегу… просто работаю.

— Выпей, — сказала она, зачерпнув из котелка и протянув мне деревянную чашу с дымящемся отваром.

Жидкость в ней была тёмной, мутноватой, пахла горько и терпко. Я помедлила, но всё-таки сделала глоток. Обжигающее тепло разлилось в груди, и голова ещё сильнее закружилась.

— Что это?

— Пей до дна, — ответила она, подталкивая чашу к моим губам. — Не бойся. Когда станет тихо, ты услышишь.

Когда я допила отвар, она запела — гортанная мелодия тянулась, повторяясь, расходясь кругами по воздуху. Голос шаманки дрожал, сливаясь с колышущимся дымом, который становился всё плотнее. Казалось, он обволакивает меня, отрезая от остального мира. Тело наливалось свинцовой тяжестью, уши словно заложило ватой, и всё вокруг стало мутным.

— Мне… мне надо… — мой язык еле ворочался.

Я попыталась подняться, но шаманка неожиданно быстро схватила свой посох и стукнула им меня прямо в лоб. Я ойкнула и завалилась на бок — не столько от боли, сколько от неожиданности.

— Спи, — сказала она, подкладывая мне под голову свёрнутую шаль. — Спи, упрямая.

— Вот ещё… — пробормотала я, обидевшись. — Вредная старуха…

Я снова попыталась приподняться, но тело уже не слушалось. Сквозь тяжелеющие веки я увидела, как Айаал-Сардаана, кряхтя, встала, принесла шерстяное одеяло и укрыла меня, подоткнув его у ног. Затем она уселась рядом и вновь начинала петь — монотонно, убаюкивающе, как тихое потрескивание огня.

Её голос стал отдаляться, тьма окутывала меня мягкими, тёплыми волнами. Я пыталась удержаться, цепляясь за образы: пресс-папье, фотоаппарат, кактус… Но мир ускользал из моего сознания, и я падала в темноту, проваливаясь в смутно знакомую, тревожную тишину.

Глава 11

Я снова в деревне у бабушки. В руках у меня любимая тряпичная кукла, потёртая, пахнущая дымом и засушенными травами.

Мы сидим с бабушкой у круглого шаманского очага, в котором потрескивают ветки лиственницы и стланика. Дым стелился низко, и от него щиплет в глазах. За спиной оставался посёлок, а здесь, на краю земли, слышно было только потрескивание костра и наше дыхание.

Для всех она была ойуун Ньургуннаана, сильная шаманка с севера. Но для меня — просто бабушка. Юорэхэй.

— Запомни, Айаана, — говорила бабушка.

Она всегда называла меня не Аней, а Айааной — «лучиком света, что освещает путь».

— У каждой вещи есть дух. У дерева, у воды, у зверя.

— И у человека тоже?

— У человека не одна душа, — тихо объясняла бабушка. — Их несколько. Одна отвечает за тело. Она помогает нам расти, двигаться, быть сильными. Другая — за дыхание. Пока дышишь — она с тобой. А есть ещё та, что похожа на тень. Она знает путь между мирами, — бабушка на миг замолчала, будто прислушалась к чему-то. — Когда человек умирает, не все души уходят сразу. Одна может остаться — беречь семью. Другая вернётся в мир духов. А третья… бывает, что рождается вновь.

Я сомтрела на неё широко раскрытыми глазами. Мне было шесть. Я не задавала лишних вопросов, не сомневалась. Мне не нужно спрашивать, откуда бабушка знает такие вещи. Я просто верила.

— Ичи — душа тела, даётся ребёнку при рождении. Она отвечает за жизненную силу, физическое здоровье. Её можно «испугать» или «потерять», и тогда человек начинает болеть. Салгын — «дыханием жизни». После смерти она уходит или перерождается, а «сюр» — твоя тень, остаётся после смерти чтобы закончить земные дела, отдать долги, или становится духом-защитником семьи, но только избранные могут её видеть.

Всё казалось простым и ясным.

— А у тебя сколько душ? — спросила я, подгибая под себя ноги.

Бабушка улыбнулась уголком рта, от чего на щеке появилась знакомая ямочка.

— У меня? Больше, чем у тебя. Я их берегу. А ты должна научиться слушать. Когда совершаю обряд — прислушивайся. Когда спишь — запоминай. Если во сне кто-то зовёт — не отворачивайся. Это может быть не просто сон. Сюр ушедших тянутся к тем, кто их может услышать и шепчут, шепчут, доверяя нам свои секреты.

— Юорэхэй, меня во сне опять кто-то звал… — призналась я, уткнувшись ей в плечо. — Голос был тихий, но он как будто знал меня. Не страшный совсем. А мама говорит, что это Бабай… А я боюсь Бабая, он страшный. Она показывала мне картинку… — прошептала я.

Бабушка прижала меня ближе, укутывая полой мехового балахона и грустно улыбнулась.

— Ты ж сама чувствуешь кто тебя зовёт по ночам, а? Разве это Бабай? Нет, не страх это. Это дух. Он тебе не враг. Ты ему нужна. Надо только открыть сердце — и он расскажет, зачем.

— А как это… слышать сердцем? — прошептала я, не сводя глаз с бабушки.

Она молча протянула руку и легко коснулась моей груди — как делала всегда, когда хотела, чтобы я запомнила главное.

— В тебе течёт кровь древнего рода, — сказала она тихо. — Кровь видящей. Даже если ты забудешь… когда подрастёшь — кровь напомнит. Надо только по‑настоящему захотеть, Айаана.

Я кивнула — на этот раз молча. Мама говорила, что всё это — выдумки. Но я чувствовала: бабушка не придумывала. Слова её никогда не казались сказкой. Скорее — правдой, которую моя мама просто не хотела слышать.

А я?

Я хотела! Я всем сердцем почувствовала, всей душой — что хочу её увидеть. Таису.

Мир вокруг дрогнул — и снова потускнел. Всё исчезло: бабушка, запах дыма, деревня. Меня окутал мягкий мрак, а потом… появилась картинка, только звука не было. Я как будто оглохла, но видела всё очень чётко.

Я чувствовала странное спокойствие внутри. Мы шли по тропе рядом с Таисой. Она смеялась — беззвучно, но я чувствовала этот смех: он светился на её лице, растягивая губы в обворожительной улыбке, искрился в её глазах. Она была такая красивая и полная жизни. Я любовалась солнечными бликами, что скользили по её волосам. Ветер трепал ей волосы, и я протянула руку, бережно заправляя выбившуюся прядь ей за ухо. Вот только рука была мужской. Касание было тёплым. Дрожь пошла по телу. Она посмотрела в ответ — смеющимися, живыми глазами, в которых отражалось всё: небо, лес и мужской силуэт. Именно его глазами я её видела.

— Кто этот мужчина? — подумала я. — Таиса… у тебя был кто-то? Это твой любимый? Твоя душа поэтому не уходит? Ты хочешь ему что-то передать через меня? Почему твоя мама ничего не говорила о том, что у тебя парень был или жених? Надо будет обязательно расспросить твоих подружек…

Но мысли тут же исчезли — как будто их смыло. Изображение снова затянуло мутной пеленой… и вот уже новая сцена. Резко, без предупреждения меня выдернуло из тумана и теперь мы сидели на поляне — я и Таиса. Всё выглядело по-прежнему: она в лёгкой куртке, смеялась, откидывая голову назад, на земле расстелена клетчатая ткань, на ней — какие-то бутерброды, термос. Пикник. Тёплый, сентябрьский день. Небо было высокое, пронзительно-синее. И я — он — снова был рядом. Всё было такое мирное, простое… бесценные мгновения тихого счастья.

Я смотрела на неё, как заворожённая. Вот она подняла камеру, засмеялась — щёлк. И я увидела её — уже не глазами, а как будто через объектив. Через стекло. Она казалось такой далёкой, и такой… настоящей.

Картинки начали сменяться одна за другой. Я всматривалась в них, пытаясь разгадать головоломку.

Вот они идут по берегу реки — Таиса в той же куртке, он — несёт её рюкзак. Вот другая сцена — зимняя, под ёлками, у костра. И снова весна, и смех, и камера, и она смотрела в неё, словно в глаза… ему.

Я старалась понять, как долго они вместе. По одежде — разные сезоны. Осень, зима, весна. Значит, несколько месяцев как минимум. Таиса казалась счастливой. В её глазах было глубокое и беззащитное чувство первой влюблённости.

Но в одной из весенних сцен вдруг что-то изменилось. Она была всё такая же — улыбалась, махала рукой… но в её взгляде была тень грусти. Следующий кадр весеннего леса с почками на деревьях, мы стояли с Таисой рядом. Она смотрела вдаль, улыбаясь… но тень печали просвечивала в её вгляде.

«Может, им предстояло расставание?»

Я чувствовала как волоски встали дыбом на руках и шее. Что-то должно было произойти. Как будто время поджимало.

И вдруг — снова та самая поляна. Таиса улыбнулась и сделала шаг ко мне.

И в этот момент я увидела, как поднялась чужая рука, а в ней — нож.

Я закричала. Я пыталась вырваться из тела, остановить его… и снова кричала. Но изо рта не вышло ни единого звука. И я взмолилась духам предков:

«Нет! Не надо! Остановите его!»

Но его рука уже взметнулась. И лезвие вошло в её тело. Таиса беззвучно вскрикнула, как в немом кино. Я увидела, как её рот раскрывался в крике, как глаза расширились от ужаса и боли. Снова и снова… его рука поднималась и опускалась. Движения были резкие, как будто он злился.

Я орала, меня трясло, но я не могла его остановить. Я увидела, как она упала навзничь, в траву. Он наклонился и заглянул ей в лицо. Она выглядила так, будто мирно спала. Как будто больше не чувствовала боли. Кровь расплывалась под телом, пятна на одежде и коже казались алыми цветами, разбросанными по её телу.

— Нет… — закричала я. — Пожалуйста. Нет…

Я дрожала, захлёбываясь рыданиями и не могла дотянуться до неё.

И вдруг — темнота.

Я вынырнула из кошмара, резко сев на ковре напротив очага, откидывая шерстяное одеяло, которым укрыла меня Айаал-Сардаана. Грудную клетку сжимала тупая боль, будто тот нож вошёл в меня, а не в Таису и до сих пор был внутри. Воздуха не хватало — я заглатывала его ртом и не могла надышаться.

Свет за окном был серый, утренний. В доме было пусто и тихо.

Я медленно поднялась, ноги дрожали. Меня замутило и я бросилась к двери.

Я буквально спрыгнула с крыльца и сделав шаг в сторону, тут же согнулась пополам.

Меня вырвало прямо в сугроб тем варевом, которое накануне дала мне шаманка. Я оперлась о дом, дрожа, пытаясь отдышаться, и тут заметила свои руки. Снова в засохшей крови.

— Нет… — выдохнула я, чувствуя, как мир качнулся.

Меня снова вырвало, в этот раз от ужаса осознания.

Позади раздался шорох ткани. Я оглянулась.

Среди утренней дымки — Айаал-Сардаана медленно собирала выстиранное бельё с верёвки: старые платки, юбки, длинные рубахи. Она двигалась спокойно, неторопливо, будто это было в порядке вещей, что её гости просыпаются с руками в чужой крови и их выворачивает по утрам у неё на пороге.

Я с трудом выпрямилась. Тело гудело, будто меня били. Айаал-Сардаана, не оборачиваясь, сказала, как будто зная, что я стою сзади:

— Проснулась? Хорошо. Сейчас заварю тебе чай. Такое бывает… после видений.

Я вымыла рот пригоршнями снега с края ступеней, умылась и отёрла руки от крови. Снег был холодный, но очищал, смывая остатки ночного кошмара. Или это было видение как сказала шаманка?

Когда я зашла обратно в дом, там уже потрескивала печь, пахло дымом, берёзой и сушёными травами.

Айаал-Сардаана подала мне кружку с чаем. Пар поднимался, пахло душистым иван-чаем с мёдом. Я сделала первый глоток и только тогда вздохнула свободнее. Сердце постепенно успокаивалось.

Шаманка сидела напротив. Её глаза были прищурены, губы поджаты, а в уголках — знакомая, чуть лукавая усмешка.

— Ну что, видела? — спросила.

Я молча кивнула. Слов пока не было. Сон ещё держал меня: картинка поля, крови, лица Таисы…

— Рассказывай, — тихо произнесла она, не давая мне уйти в себя. — Что увидела?

Я помолчала. Проглотила глоток чая, стараясь найти слова.

— Таису, — сказала я наконец. — Сначала… я будто смотрела кино без звука. Как она гуляет, смеётся, фотографирует. С неё рядом был мужчина. Они были… счастливы.

— Давно они встречались? — уточнила шаманка, чуть кивнув.

— Да. Судя по всему — не месяц и не два. Вещи, одежда, места — всё менялось. Времени прошло много.

— А потом? — её голос стал чуть глуше.

— А потом… всё переменилось. — я сглотнула. — Я увидела, как он… как я… убиваю её.

Шаманка молчала.

Я зажмурилась.

— Я кричала, Таанга. Кричала внутри. Хотела его остановить. Но не могла. Не могла! Я не хотела… её убивать, но мои руки были все в крови.

Я захлебнулась словами, в горле встал ком, на глазах выступили слёзы.

— Ты не убийца, — сказала она наконец. — Ты проводник.

— Что?

— Иногда случается, что умершая душа не может уйти, — объясняла она, словно вспоминая. — Она ищет нить. Того, кто сможет её услышать. Показать путь. Или передать что-то, что осталось невысказанным. Ты стала этой нитью, Айаана. Думаю ты всегда ею была. Твоя бабушка Ньургуннаана была сильной шаманкой. Сильнее меня. Думаю у тебя это от неё.

Я выдохнула.

— Но почему я видела всё его глазами?

— Потому что он — ключ, — ответила бабушка спокойно. — Не ты. И не Таиса. Он.

— Но… почему я… чувствовала, как… режу? — прошептала я, и ком подступил к горлу. — Кровь… она была у меня на руках. Настоящая.

— Потому что в тебе вспоминала родовая кровь, — сказала она, как нечто само собой разумеющееся. — Память приходит через боль, когда душа открыта. А ты — открылась, Айаана.

Я кивнула. Спорить я не могла, да и смысла не было.

Айаал-Сардаана вздохнула, неспешно поднялась с лавки, поправила шаль. Посмотрела на меня чуть исподлобья — лукаво, с тем самым прищуром, с которым бабушка смотрела на меня, когда ловила меня на чём-то — будь то подслушанный разговор взрослых или фигурку духа-хранителя, которую я с ней лепила, и которой нечаянно отломала руку, а потом пыталась спрятать под подушку, будто ничего не случилось.

— Ну что, — сказала она с усмешкой. — Получилось вернуть воспоминания?

И дождавшись моего кивка, она добавила:

— Неплохо… для вредной старухи, да?

Она щёлкнула языком и подмигнула — неожиданно, как девчонка.

Я смешалась, вспыхнула, но не смогла не улыбнуться в ответ.

Гл