Когда мёртвые шепчут

Я рывком села в постели, пытаясь понять, где нахожусь, судорожно дыша. Хижина была холодна, как ледник: печь давно остыла, а окно запотело изнутри. Грудь вздымалась в попытках успокоить рваное дыхание. Моё тело отреагировало быстрее сознания — руки подняты в защитном жесте

И тут я увидела это: тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, осветил мои руки, покрытые какой-то тёмной жидкостью. Я медленно поднесла ладони к лицу. Пахло кровью. Обе руки были в крови от запястий до кончиков пальцев. Под ногтями кровь была почти чёрной, запёкшейся, а на ладонях — ещё свежая, липкая.

— Что за — зашептала я, но голос сорвался.

Я сбросила с себя шкуру, которой укрывалась на ночь, и вскочила с кровати, лихорадочно оглядываясь: лавка, пол, остывшая печка Я резко повернулась к двери, вспоминая, запирала ли её перед сном. Щеколда была на месте.

Я подошла к окну. Оно было сплошным, открывалась только маленькая форточка. Сейчас она была приоткрыта, впуская в дом холодный ночной воздух. За окном была темень — ночь ещё не закончилась. Сквозь стекло угадывались лишь силуэты деревьев. Где-то вдали тявкали собаки.

Я подошла к ведру у двери и опустила в него руки, разбивая тонкую корку наледи. Вода тут же потемнела. Ржавый, металлический запах ударил в нос.

Стук в висках усилился. Я не помню, чтобы выходила. Я не помню ничего. Где я могла пораниться? Откуда кровь?..

Оттерев ладони, я вымыла пальцы, выскребая засохшую кровь из-под ногтей. Ощупав голову, живот, руки, ноги я не нашла ни ран, ни синяков, ни царапин.

Стало понятно, что кровь не была моей.

— Тогда чья это кровь? Что я сделала? Где я была? На улице? Ходила во сне?.. А если там, перед домом, кто-то лежит? Раненый?.. Или — я я кого-то

Мысль о том, что я могла кого-то ранить,и теперь на моих руках чужая кровь, выбила воздух из лёгких. Голова закружилась. Я бросилась к двери, отодвигая щеколду. Холод ворвался в хижину мгновенно, ударив в лицо. Снаружи пахло дымом и соснами.

Я шагнула вперёд — снег хрустнул под босыми ногами. Я забыла обуться, но мне было всё равно. Я огляделась. Вокруг — нетронутый, тонкий слой снега, что выпал ночью. На нём не было ни капель крови, ни следов человека, ни зверя.

И вдруг я вспомнила предупреждение Туяры: «До утра — не выходить. Услышишь что — не отвечать. Никому. Даже если позовут.»

Холодок пробежал по позвоночнику. Я тут же вернулась в дом, заперла дверь на щеколду, разожгла печь и снова залезла в кровать. Так я и просидела, обхватив руками колени и не отрывая взгляда от огня, до самого рассвета.

Я пыталась вспомнить, что мне снилось. В памяти всплывали обрывки, как будто кто-то перемешал кадры старого фильма.

«Я лежу в избе на старом войлочном тюфяке Кто-то рядом. Лица не разглядеть — только тёмная фигура и волосы длинные, спутанные. Он (или она?) говорит что-то шёпотом. Я не понимаю слов, но знаю — это обращено ко мне. Всё внутри откликается на этот шёпот Страха нет. Есть желание помочь. Я тяну руку. Встаю. А дальше — темнота.»

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить, но в голове была каша. Что, если я действительно ходила во сне?.. Что я могла сделать?

Я взяла блокнот и дрожащей рукой записала всё, что помнила: сон, кровь, ощущение чужого присутствия. Может, утром, на свежую голову, всё станет яснее.

За окном начало светать. Когда первые серые полосы рассвета начали пробиваться сквозь оконное стекло, я вылила остатки мутной воды из ведра за порог, вымыла его снегом и снова наполнила.

Потом я поставила на плоскую крышку печи чайник. Вода в нём закипела моментально.

Голова гудела от недосыпа и напряжения, но сидеть без дела было невозможно. Я чувствовала, что должна разобраться — что это было ночью?

Допив чай, я оделась и вышла на улицу. Снег вокруг был девственно чист — никаких следов кроме отпечатков моих босых ног у крыльца. И это пугало сильнее, чем сама ночь, словно всё случившееся было лишь игрой моего воображения. Но потом я заметила тёмное мутное пятно у крыльца: вода из ведра, где я смывала кровь, успела замёрзнуть, оставив на снегу коричневатый след, похожий на ржавое пятно.

Я замерла, глядя на этот отпечаток, как на улику. Значит, это был не сон — я действительно смывала с рук чужую кровь.

Первым делом я заглянула в магазин, где меня встретила Нюргуяна — женщина с проницательным взглядом. Она молча вернула мне заряженный аккумулятор для камеры и спросила:

— Ты плохо спала? Вид усталый.

— Бессонница, — уклончиво ответила я. — Ночью ничего не происходило? Никаких происшествий?

Она нахмурилась:

— Нет. Но март у нас — время, когда граница между мирами тонкая. Иногда снится не то.

От её слов по спине побежали мурашки.

От Нюргуяны я узнала, где живёт мать погибшей девушки, для которой шаманка проводила обряд. Перед тем как идти в гости, купила в магазине традиционный гостинец — плитку прессованного чая «кирпичом» и немного сахара. Так здесь принято: в дома, где горе, не ходят с пустыми руками.

Я не знала, с чего начать разговор, поэтому представилась просто:

— Я журналистка, хочу написать о жизни здесь и о Таисе, если вы не против.

После небольшой паузы женщина кивнула, разрешая войти. В её взгляде читалась усталость.

Таису здесь почти не называли по имени, будто боялись тревожить её дух.

— Таиса была тонкая, как черёмуха, и упрямая, как весенний лёд, — рассказывала мать глухо, глядя куда-то мимо меня, словно видела что-то своё.

Сначала она отвечала односложно. Но, убедившись, что я не лезу с расспросами о том, как умерла её дочь, только лишь из праздного любопытства, её голос стал мягче, а руки перестали нервно теребить подол тёмного платья.

Мы проговорили больше двух часов о Таисе и о том, какой она была — упрямой, мечтательной девушкой, слишком взрослой для своих семнадцати лет. Мать рассказывала, что дочь с детства любила бродить одна по тундре, слушать тишину, приносить домой камешки, сухие ветки и травы. А потом Таиса увлеклась фотографией. Они с отцом даже специально ездили в Нюрбу, чтобы купить ей фотоаппарат на день рождения.

— Она не боялась бродить одна даже ночью, — сказала женщина, и в её голосе прозвучала гордость, смешанная с болью. — Говорила, что ночь — это просто другое лицо дня. Она любила снимать утренние туманы на речке, а иногда даже лис, приходящих к берегу на водопой.

Мы пили горячий чай из массивных гранёных стаканов, закусывая сухими лепёшками. Время пролетело незаметно.

Мать рассказала, как Таису нашли:

— Утром она не вернулась. Мы подумали, что, может, приходила, пока мы спали, и снова ушла на речку пораньше. Она могла там снимать восход — очень любила ловить кадры, когда солнце скользит по воде. А потом мальчишка нашёл кровавые следы у поляны — её голос надломился, и она замолчала, снова начав теребить подол платья.

Я не задавала лишних вопросов — просто сидела рядом и слушала. Иногда казалось, что паузы длились по пять, а то и по десять минут, словно ей было физически больно подбирать слова, а каждое воспоминание о дочери бередило ещё не успевшую затянуться рану. В эти паузы я тоже молчала, боясь спугнуть её доверие.

— Здесь никто не говорит вслух о её смерти, — сказала мать, когда мы уже прощались. — Потому что она слышит. А если тревожить её дух он может не уйти, затерявшись среди живых.

Я уже сделала шаг к калитке, когда женщина вдруг окликнула меня:

— Подожди.

Она вернулась в дом и вынесла фотографию размером с ладонь. На ней была Таиса: длинные волосы, чуть прищуренные глаза, а в руках — фотоаппарат. Девушка искренне улыбалась и смотрела прямо в объектив.

Ноги в миг стали ватными. В памяти вспыхнул обрывок сна, будто прорвало плотину: неясные контуры, спутанные волосы, и вдруг эта улыбка та самая, будто в камеру. Прямой, светлый взгляд, который я не могла вспомнить утром, теперь всплыл с пугающей ясностью. Я крепко сжала фото, пытаясь отдышаться.

— Возьми, — сказала мать. — Пусть она будет у тебя, раз ты хочешь о ней написать.

Я кивнула не в силах произнести ни слова.

Глава 8

Я поблагодарила её за фотографию дочери. Слова застревали в горле, но я постаралась говорить ровно, не выдавая своего потрясения. Фотография Таисы жгла ладонь — казалось, от неё исходит настоящее тепло. Я бережно вложила её в блокнот, между страниц. Мне хотелось сказать что-то тёплое, ободряющее, хоть как-то утешить… Но всё, что крутилось в голове, звучало бы чуждо, не к месту. И я просто кивнула на прощание.

Когда за спиной тихо скрипнула и захлопнулась дверь, двор снова наполнился тишиной. У калитки стояли старые деревянные сани, вмёрзшие в ледяной наст. Я остановилась на мгновение, оглянулась на дом — и только тогда позволила себе сделать глубокий вдох.

Воздух был влажным, пахло дымом и подтаявшим снегом. Грудь сдавило. Я никак не могла понять — от холода ли, от услышанного, от образа девушки из сна, или от того, с какой пугающей простотой и достоинством здесь живут рядом с болью. Что может быть страшнее, чем боль матери, потерявшей ребёнка?

Возвращалась обратно я как во сне. Голова гудела, в ушах ещё звенело эхо слов скорбящей матери. А перед глазами стоял взгляд девушки с фотографии. Живой, открытый, будто она смотрела прямо на меня.

Чтобы позвонить, пришлось идти на почту — точнее, в закуток местного магазина, где она и располагалась. Не потому что у меня нет телефона — он есть, вполне рабочий. Просто в этом посёлке мобильная связь ловится только в двух точках: у администрации, где стоит сотовая вышка, и на почте, где местные энтузиасты установили усилитель сигнала. Этот прибор — почти спасение: он улавливает слабый сигнал и «раздаёт» его по округе, правда, всего на пару десятков метров. Стоит отойти — и всё, снова глухая тишина. Зато прямо у магазина, под облупившейся синей вывеской, почти всегда кто-то стоит с телефоном у уха или лихорадочно строчит сообщения, стараясь успеть, пока связь не пропала.

Я поднялась на крыльцо и толкнула тяжёлую дверь — та натужно заскрипела, будто недовольно, но поддалась, впуская меня внутрь. Тепло ударило в лицо. Внутри было натоплено буржуйкой, и воздух пах странной смесью — рыбой, скипидаром, чуть влажным деревом и свежим хлебом. Где-то в углу потрескивало старенькое радио — низкий голос читал новости, иногда прерываясь шипением, как будто эфир пробивался сквозь сотни километров снега и ветра.

У стены стоял стол со старым компьютером и пузатым монитором с выпуклым стеклом. Он торчал наполовину со стола и весил, наверное, как мешок картошки, но по-прежнему служил верой и правдой.

Рядом с компьютером на столе стояли жестяные кружки, выстроенные в ряд. В эмалированной банке с крышкой хранился заварочный чай, рядом — стеклянная банка с сахаром и несколько алюминиевых ложек. Поодаль примостился тяжёлый советский термос с облупившейся эмалью — в нём, как я уже знала, был кипяток. В первый же день, когда я пришла заряжать батарею для фотоаппарата, меня угостили чаем — горячим, терпким, с лёгкой горчинкой и едва уловимым запахом дыма. Он не был пакетированным «городским» — здесь заваривали Иван-чай, кипрей узколистный. Местные собирают его летом на выжженных полянах и кочках, где после лесных пожаров первыми пробиваются молодые травы. Говорят, чем суровее условия, тем он крепче, насыщеннее и полезнее: в нём — витамины, особенно витамин С, и сила долгого северного солнца. Листья сушат, ферментируют, и получается аромат, в котором смешались трава, костёр и что-то удивительно родное. В тот первый день я сделала глоток — и вдруг остро затосковала по бабушке, которую почти не помнила.

На стене, в щели деревянной обшивки, были вбиты гвозди. На них висели связки ключей — на верёвочках и проволоке, кое-где с выцветшими бумажными бирками: «почта», «склад».

За прилавком, в меховом жилете поверх вязаной кофты, стояла Нюргуяна. Она спокойно разгадывала кроссворд в потрёпанном выпуске газеты «Якутия сегодня». Газета была сложена пополам, буквы в клеточках аккуратно выведены шариковой ручкой.

Я подошла ближе и кивнула ей.

— Связь нужна? Зарядка? — спросила она, не поднимая глаз.

— Связь. И позвонить, если можно, — ответила я.

Она кивнула, отложила газету и махнула рукой в сторону деревянного стула:

— Садись. Сейчас чай сделаю.

Я заняла свободный угол с розеткой, подключила телефон к зарядке и, пока тот включался, обхватила руками жестяную кружку с чаем, согреваясь. Я смотрела в окно: за стеклом медленно плыли облака, редкие прохожие шли по своим делам. Здесь даже время казалось другим — вязким, тягучим и неторопливым.

Когда экран загорелся, я сразу набрала номер главреда. Он ответил быстро, как будто ждал моего звонка.

— Да-а?.. — раздался знакомый голос. — Ну что, как ты там? Как доехала?

— Доехала, живу, адаптируюсь, — затараторила я. — Здесь красиво. И холодно. Но в целом… интересно.

— Ну, молодец. Кстати, у меня хорошая новость: всё, ради чего мы тебя отправляли, уже, по сути, разрешилось. Так что можешь собираться обратно — на следующей неделе возвращаешься.

— Погоди. Ты сейчас серьёзно? Хочешь сказать, я зря сюда летела?..

— Да ну чего зря, Ань. Мы же не знали, что так быстро делу ход дадут. А ты, считай, совместила приятное с полезным. Материала на лонгрид наскребёшь — даже если не в номер — в «Русский репортёр» отправим или в «Полярную звезду». И фотографий, небось, наснимала?

— Ну, кое-какие фотографии есть…

— Вот и хорошо. На следующей неделе подберу тебе обратный рейс. А пока — отдыхай.

Я помолчала, колебаясь. Стоит ли говорить ему про ту ночь, про кровь и страх? Потом всё же решилась:

— Алексей Романович… а вы случайно не знаете кого-нибудь в Следственном комитете по Усть-Майскому району?

Глава 9

— В Усть-Мае?.. — переспросил он. — Ты ж в Куордахе. Это как вообще связано?

— Куордах — вроде как в Усть-Майский район входит. Тут… одно дело всплыло… Старое.

— Какое ещё дело?

— Погибла местная девушка, Таиса. Я видела её фотографию. И…

— Погоди. Сейчас… — голос стал глуше, будто он отодвинул телефон и зашуршал какими-то бумагами. — Сейчас… ага. Аргунов. Эрдэм Аргунов. Следователь. Молодой ещё, но вроде с головой. Постараюсь узнать, работает ли он всё ещё в Усть-Мае. Если что — пришлю тебе на почту. Лады?

— Алексей Романович, тут такое дело… я хотела бы задержаться. И спросить у вас…

— Трофимова, ты уж определись, а? — перебил Белов. — Как злишься — на «ты», как что-то нужно — сразу на «Вы».

— Так Вы же начальник.

— Ага. Только вспоминаешь ты об этом только когда тебе выгодно, — фыркнул он. — Так что, говоришь, тебе надо? — в голосе послышалась ехидная нотка.

— Алексей Романович, я бы хотела провести журналистское расследование…

— Ну, конечно! — торжествующе воскликнул он. — Я знал! Даже в глуши ты умудришься найти себе приключения.

Он сделал паузу и добавил с преувеличенным вздохом:

— А должна была, между прочим, приобщаться к природе, воздухом дышать, Аня, воздухом!

— Да дышу, я дышу.

— Ну? Кто у нас всегда оказывается прав?

Я закатила глаза:

— Ну… ты.

— Что-что? Не слышу. Повтори.

— Ты всегда прав, — сквозь зубы процедила я. — Доволен?

Он расхохотался так громко, что пришлось отдёрнуть телефон от уха.

— Вооот, а ты сомневалась, — протянул он довольно. — Я ж знал: куда тебя ни пошли — зацепишься за какую-нибудь историю. А ты ещё и ехать не хотела.

Он нарочно сделал паузу.

— Короче. Хочешь расследовать? Получишь моё благословение. Но! С одним условием.

Он снова замолчал.

— Что за условие? — насторожилась я.

— По возвращении в город возьмёшь интервью у одного человечка. И не ной.

— С каких это пор я ною? — буркнула я. — И вообще… почему я?

Он замялся.

— Все остальные заняты.

Я фыркнула:

— Ага, конечно. Вот уж не знала, что у нас в редакции не хватает людей. Ты давай, Алексей Романович, договаривай, что не так с этим интервью?

Я прикрыла глаза, вдруг вспомнив и простонала:

— О неееет, только не это… Заказная статья для пиарщиков?

В нашей газете — как и в любой другой — подобные «интервью» случались регулярно. Какой-нибудь богатей устраивал пьяный дебош, драку в клубе или выкладывал в сеть откровенное видео с чужой женой, а потом его пиарщики включались в работу: интервью в приличном издании, фото в рубашке с закатанными рукавами, где он кормит бездомных котят и говорит о важности семейных ценностей. Интервью должно было показать обществу, каким этот парень якобы был на самом деле: ранимым, глубоко мыслящим и безупречно воспитанным. Репортёры такие заказы терпеть не могли, но не отказывались, потому что они приносили хорошие деньги — и газете, и журналисту лично.

Белов не ответил, недовольно засопев в трубку и по тишине на линии я поняла: угадала.

— Господи… Ну что опять? Очередной богатенький придурок, наследник нефтяного магната, попался пьяным за рулём «Гелендвагена» и теперь пиарщики судорожно отмывают его репутацию? И почему я? Вон, Костика попроси. У него жена на сносях, ему лишние деньги не помешают.

— Аня…

— Слушай, я знаю, как это работает, — устало выдохнула я. — Мы пишем, что он открыл благотворительный фонд, спасает бездомных собак и кошек, шьёт носки детдомовцам и раздаёт витамины в Уганде. И всё это — с выражением вселенской печали в глазах и цитатой из Пауло Коэльо в подписях под фото.

Он усмехнулся.

— Ну вот, видишь, ты так хорошо всё расписала. О благотворительности, новых горизонтах, личностном росте и прочей хрени. Тебе и брать интервью и писать статью.

— Да почему я-то?

— Потому что ты хочешь новое расследование, — голос Белова на мгновение стал мягче. — А мне нужно сделать одолжение старому другу.

Я стиснула зубы, соглашаясь, словно продавала кусочек своей совести — пусть и временно. Но взамен я получала нечто куда более важное. Право рассказать миру о Таисе. Быть может, даже — найти её убийцу. И ради этого я была готова перетерпеть не одно, а хоть десяток таких «интервью». Вот только Алексею Романовичу знать об этом совсем необязательно.

— Не ворчи, Ань. Работа есть работа. Сделаешь — и твоё расследование выйдет на первую полосу. Обещаю.

Я прикусила губу. Подобные «интервью» репортёры терпеть не могли. Престижно, высокооплачиваемо — да. Но душно. Выслушивать, как двадцатилетний сын олигарха «нашёл себя» в волонтёрстве, будучи недавно фигурантом дела о драке в клубе, — удовольствие так себе. Особенно если потом всё это надо обернуть красивыми словами, будто это не пиар, а вдохновляющий пример.

— Ну так что? — переспросил он. — Договорились?

— Ладно, — выдохнула я. — Но только одно интервью.

— По рукам.

— Даже не хочу знать, кто это, — буркнула я.

— А зря, — ухмыльнулся Белов. — Колоритный тип.

— Потом про него расскажешь. А пока не забудь узнать про следователя, — процедила я.

— Я даже больше сделаю, — отозвался Белов. — Я ему сейчас позвоню и организую тебе встречу.

— Правда?

— Ну а что ты хотела? Если уж ты решилась влезть в это дело, да ещё с моим благословением — всё должно быть официально.

— Спасибо!

— Не благодари заранее, — усмехнулся он. — И не забудь про интервью,Трофимова. Ты обещала.

— Да-да, — кивнула я, будто он мог это увидеть.

Сигнал начал слабеть — полоски сети медленно исчезали одна за другой.

— Всё, у меня отрубается связь. Жду координаты.

Мы попрощались, я отключилась. Снаружи уже стемнело. Поблагодарив Нюргуяну за чай, я кивнула на прощание, забрала зарядку и телефон, подняла ворот куртки и шагнула в ночь.

Теперь у меня было всё: согласие от босса, ресурсы и цель. Осталось главное — понять, почему именно меня позвали на обряд. А для этого нужно было поговорить с шаманкой.

Глава 10

Дом шаманки стоял особняком, почти у самой кромки леса. Древний, с покосившейся крышей, он покоился на сваях — таких же, как у большинства домов в этих краях, но тёмных, почерневших от времени.

Сруб с крышей, обитой жестью, казался невысоким, но плотным и основательным: потемневшие от копоти стены, оконные рамы, заклеенные полосками старых газет, и широкое, чуть покосившееся крыльцо.

Над дверью висел амулет — связка перьев, косточек и обрывков белой шерсти, переплетённых нитками и тонкими полосками бересты. Он тихо колыхался от ветра, шелестя так, словно что-то шептал.

Когда я подошла к крыльцу из-под дома раздался шорох. Я вздрогнула, когда из темноты выскользнули две собаки и подскочили ко мне. Старые, худые, с седыми мордами и мутноватыми глазами. Одна залаяла — коротко, хрипло, будто предупреждая. Другая просто стояла на трёх лапах, глядя прямо в глаза, не двигаясь.

Я замерла.

— Норгуй. Уунна, — раздалось из-за двери. — Кто там?

Собаки вдруг притихли, улеглись на живот, одна из них начала зевать, а вторая опустила морду на лапы, словно пропуская меня. Так и не дождавшись от них никакой другой реакции, я наконец решилась, прошла мимо, поднялась по скрипучим ступенькам и постучала.

Раздалось шарканье по полу и дверь приоткрылась.

На пороге стояла Айаал-Сардаана.

В чунях, тёмном, выцветшем халате, запахнутом на груди и перехваченном грубой верёвкой. Волосы, тёмные с проседью, заплетены в две тонкие косицы. Кожа — серая, в морщинах, словно высушенная солнцем и ветром. Но глаза… живые, глубокие, чёрные, как вода в проруби, — смотрели прямо на меня.

От её пронзительного взгляда по коже побежали мурашки. Казалось, она видит меня насквозь — мои мысли, страхи и сомнения.

— Пришла, — тихо сказала она, без удивления, словно ждала меня.

Потом качнула подбородком в сторону собак, что по-прежнему лежали у крыльца.

— Не бойся их, — сказала она. — Я их приютила, старость доживают. У нас же теперь как водится? Старых, что для дела уже не годятся, усыпляют — чтобы не мучились, да и не мешались под ногами. А ведь раньше… они почти как члены семьи были: повозки тянули, на охоту с людьми ходили, дом сторожили. В пути, бывало, и грели. Без них на севере никуда.

Она помолчала, перевела взгляд на одну из собак — та подняла подслеповатую морду, будто поняла, что речь идёт о ней.

— А я не разрешаю, себе забираю, — спокойно добавила шаманка. — У старой собаки душа уже на пороге миров: она не в этом мире, но и не в том. Потому и видит дальше, и чует, кого пускать, а кого — нет. Вот и отрабатывают свой хлеб — предупреждают, когда чужак подходит.

Она отступила внутрь, распахнув дверь пошире, и из проёма потянуло тёплым, пряным воздухом.

— Заходи.

Внутри было полутемно. Свет падал от кемулуек оьох — открытого очага в углу, прямоугольной кладки из камня и глины, устроенной прямо на деревянном настиле. Такой очаг я видела только на фотографиях. В домах посёлка, где бывала прежде, топили в основном железными печками, сбитыми из бочек или листового металла — как и в той охотничей хижине, где жила я. А здесь — огонь горел прямо на камне, а над ним, на треноге, висел котелок, в котором что-то тихо булькало. Тонкая струйка дыма тянулась вверх и исчезала в квадратном проёме под потолком, обрамлённом потемневшими от копоти досками.

Стены были увешаны связками сушёных трав, корней, шишками, бусинами, тряпичными лентами и какими-то костями. На полу, ближе к теплу, полукругом лежали вытертые войлочные ковры. Я разулась у порога.

Шаманка уселась на ковёр, полубоком к очагу, и молча показала рукой на место рядом с собой:

— Садись.

— Я пришла, чтобы узнать про погибшую девушку, Таису… — начала было я.

— Ты пришла, — перебила меня шаманка, — потому что не спишь по ночам. Потому что душа твоя… тянется к тому, что забыто…

Я застыла, не зная, что ответить.

— Всё начнётся когда ты вспомнишь, — сказала она, задумчиво глядя словно сквозь меня. — Без памяти — ты слепа. Как узнать дорогу, если не помнишь, откуда идёшь?

Она потянулась к одной из пиал, зачерпнула рукой пригоршню сухих трав — я успела заметить чёрные ниточки сушёного корня, скомканные листья, что-то похожее на ягель. Шаманка метнула их в пламя, которое ярко вспыхнуло и сразу потянуло терпким, горьковатым дымом — как будто горели сухие яблоки, мох и что-то острое, как чабрец и смола.

Голова чуть закружилась.

— Почему вы… — начала я разговор, борясь с головокружением. — … позвали меня на обряд? Тогда, той ночью…

Она усмехнулась и вновь посмотрела на меня в упор, как той ночью.

— Потому что увидела тебя в посёлке. — я вздрогнула от её пронзительного взгляда. — Ты слышишь зов, но не помнишь. Не Таису тебе надо искать, а себя.

— Но… откуда вы знаете? — прошептала я. — Вам духи сказали?

Она снова усмехнулась. На этот раз — чуть теплее.

— Духи много чего говорят. Но об этом я знаю не от них. Я знала твою бабушку, Ньургуннаану. Она была ойуун, видящей духов умерших. А ты похожа на неё.