Когда мёртвые шепчут

Не знаю, что на меня нашло, но я метнулась вперёд и, не раздумывая, вцепилась девице в волосы — резкий, болезненный захват у корней. Она замычала, всхлипнула, и Пашин член с мокрым чмоком выскользнул из её рта. Павел, ошалело моргая, поднял голову.

— Аня это не то, что ты думаешь, — прохрипел он, отталкивая от себя девицу, которую я продолжала тянуть за волосы. Она вцепилась в мои руки своими, пытаясь освободиться, и вопила, как мандрагора.

— Правда? — голос у меня был спокойный, даже холодный. — Тогда скажи, что я думаю.

Паша подскочил на ноги, а я потянула девицу на выход прямо за волосы. Она визжала и брыкалась, но я была на адреналине, поэтому даже бровью не повела. Когда я выволокла её в коридор и захлопнула дверь спальни прямо перед её носом, то вернулась к шокированному Паше и, не задумываясь, сильно ударила его коленом между ног. Он взвыл, согнулся и завалился на бок, но мне было жалко лишь испачканные шоколадом джинсы в области колена.

— Мать твою!.. Ты что творишь?! — прохрипел он, зажимая свои причиндалы руками и тоненько подвывая.

— То, что ты заслужил, — зло бросила я, развернувшись и направившись за его любовницей.

— Ты совсем больная?! — простонал он вдогонку, голосом, напоминающим жалобное мяуканье.

Я уже не слушала. В голове гудело, в висках пульсировало. Я застала девицу в гостиной, где она торопливо натягивала на себя свою обтягивающую кофту с длинными рукавами. Увидев меня, она завизжала и начала отступать к прихожей, прикрывая рукой свои растрёпанные волосы. Я рванула вперёд, как дикая кошка, и снова вцепилась в её шевелюру. Она пыталась дотянуться до моего лица своими длинными ногтями, но я потянула за волосы сильнее, и ей пришлось снова обхватить мои руки своими, чтобы заставить меня ослабить хватку.

— Отпусти! АААА! Что ты творишь, психичка?! Мне больно! Ты мне волосы выдрала, тварь! Я полицию вызову! Я

— Вызови. Вот они развлекутся, опрашивая девку в розовых трусах, — прошипела я и распахнула дверь на лестничную клетку, вышвыривая её за порог, а после захлопнула дверь.

Та принялась колотить в неё кулаками и визжать, чтобы я отдала её обувь и одежду. Я достала из своей сумки газовый баллончик, распахнула дверь и направила его прямо ей в лицо. Мне даже объяснять ничего не пришлось. Девица увидела баллончик, глаза у неё округлились, и она тут же заткнулась. Развернулась и босыми ногами припустила к лифтам.

Перцовый баллончик был в моей сумке с осени. Никогда не думала, что воспользуюсь им в собственной квартире, чтобы выставить за дверь любовницу своего жениха.

Когда я вернулась в спальню, Павел уже пришёл в себя. Он сидел на кровати, натягивая джинсы. Лицо злое, перекошенное, глаза горят так, будто это я здесь только что устроила оргию.

— Ты сошла с ума! — орал он, натягивая футболку. — Ты просто отбитая. Что это за цирк ты тут устроила?! Ты хоть знаешь, кто она?! Это дочь

— Пошёл вон. — я перебила его. — Собирай свои вещи и проваливай.

Павел шагнул ко мне, нависая, сжимая кулаки.

— Я тебя сейчас...

Он двинулся прямо на меня, рывком потянувшись рукой, пытаясь схватить за горло. Я отступала к двери спальни, пятясь. Я выставила баллончик прямо перед его лицом, но его это не остановило, и тогда я нажала.

Облако газа ударило Павлу в глаза. Он согнулся, закрыв лицо обеими руками, и заорал:

— ААА! Бл*дь! Глаза! Жжёт! Ты что сделала?! Сука!

Я молча отступала, прикрывая рот рукавом и стараясь дышать как можно реже. Горло жгло, глаза резало, но я успела среагировать, вовремя выскочив из спальни.

Павел, матерясь, ослепший, на ощупь побрёл в ванную, натыкаясь плечами на стены. Он сипел, сплёвывал, прерывисто всхлипывал и орал. Дверь с грохотом хлопнула, кран зашипел, послышался плеск воды и новые ругательства, с каждым словом всё более хриплые и злые.

Я постояла секунду. Затем подошла к двери, повернула ключ в замке и открыла входную дверь. Постучала в соседнюю дверь с табличкой «К. И. Куликов».

— Кто там?

— Это Аня, из двадцать пятой. Простите за беспокойство У меня тут... парень в неадеквате. Поможете выставить?

За дверью что-то глухо скрипнуло, после послышался звук замка. Потом дверь отворилась, и на пороге появился сосед — сухопарый, невысокий, с пронзительными глазами, владелец охранного агентства «Щит».

— Сейчас, подожди. — коротко бросил он, окинув меня быстрым взглядом.

Он вернулся через минуту уже с кобурой на ремне. Даже не поинтересовавшись подробностями, Куликов направился в мою квартиру. Шаги у него были уверенные, как у человека, привыкшего решать проблемы без долгих разговоров.

Павел, вытирая лицо полотенцем, как раз распахнул дверь ванной. Увидев Куликова, он застыл в ступоре.

— У тебя пять минут. Собирайся, — сухо сказал Куликов, слегка качнув подбородком в сторону выхода. — Тебя ждёт ночной кросс вниз по лестнице.

— Ты что, серьёзно? Соседей позвала? — заорал Павел, всё ещё кашляя. — Ты охренела?!

— Да. Как и ты. Прекрати устраивать сцену, Павел. Просто уйди.

— Или уходишь спокойно. — Куликов положил руку на кобуру, чтобы тот увидел оружие. — Или я помогу.

Павел выронил полотенце, судорожно сглотнул и метнул на меня злой взгляд.

— Ань, ты что творишь?! Нам нужно поговорить

— Уже поговорили, — холодно перебила я его.

Паша попытался что-то сказать, но сосед взял его под локоть. Жест был не грубый, но настолько весомый, что Павел дёрнулся, будто его схватили клещами.

— Не уйдёшь по-хорошему — тебе же хуже, — ровным голосом сказал Куликов, глядя ему прямо в глаза. — Связи у меня ещё остались. А вот терпение уже почти закончилось.

Павел понял. На его лице смешались злость и унижение. Он наспех вытерся полотенцем, натянул куртку, схватил кошелёк, паспорт и телефон, ни разу не посмотрев на меня. Потом хлопнул дверью так, что в прихожей дрогнуло зеркало.

Я выдохнула, впервые за весь вечер.

— Спасибо вам, Константин Иванович, — сказала я соседу. Голос дрогнул, но я улыбалась.

— Да ладно, — махнул он рукой. — Закрой дверь на два оборота. И если что — зови.

Когда за Куликовым закрылась дверь, я начала собирать в пакеты Пашины вещи: его пальто, футболки, джинсы, бельё, кроссовки. Потом ноутбук и планшет, шнуры, зарядки, наушники. Всё это полетело из окна вниз. Снизу послышался возмущённый крик.

Я стояла у раскрытого окна, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как после быстрого бега, руки дрожали. Из приоткрытой двери спальни тянуло вином, потом и сладкими духами — запахом предательства, от которого мутило.

Я медленно вошла, сорвала одеяло с постели, сдёрнула простыни одним резким движением. Скомкала всё это в плотный комок и пнула его в угол. Остановилась, посмотрела на этот свёрток грязного белья, как на живое напоминание того, что здесь только что происходило. Я подняла его, вынесла в коридор и почти бегом отнесла к мусоропроводу.

Я схватила мусорный пакет и стала сметать туда всё подряд с кухонного стола: банку икры, открытую бутылку вина, сёмгу, нарезанный сыр, два фужера, один со следами её помады. Ложка с глухим звоном ударилась о столешницу, фужер покатился к краю и чудом не разбился. Жаль. Сейчас звук битого стекла был бы почти приятен. Я завязала пакет и понесла его к мусоропроводу. Крышка лязгнула, и остатки «романтического ужина» исчезли в темноте шахты.

Вернувшись, я долго мыла стол, пока поверхность не заблестела. Открыла настежь все окна в квартире, впуская холод, который должен был забрать остатки тошнотворных запахов. Казалось, стало чуть легче дышать.

Потом я села, тяжело опустившись на стул, и открыла бутылку Шабли. Фужеры я выкинула вместе со всей этой мерзкой сервировкой, поэтому глотнула прямо из горлышка. Холодное вино обожгло горло, горький вкус с ноткой яблочной кислоты показался неожиданно резким, но в этом жжении было что-то очищающее. Казалось, с каждой каплей я смываю с себя липкую грязь предательства.

— Ну, за новую жизнь, — сказала я вслух, как будто кто-то мог меня услышать.

Я отрезала кусок сыра, что купила сегодня по дороге домой, и медленно прожевала, не чувствуя вкуса. Потом снова глотнула вина. Горячая волна прокатилась по пищеводу, обожгла внутренности и разлилась приятным теплом в груди.

Телефон лежал рядом, на чистом столе, словно ждал своего часа. Я взяла его и открыла приложение банка.

Заблокировать карту — раз.

Отключить автоплатежи — два.

Отменить Netflix, Spotify и бессмысленную подписку на спортивный журнал, которую он считал «важной частью имиджа спортивного комментатора» — три.

Каждый свайп по экрану звучал в голове, как удар молотка.

Палец замер над контактом «Паша».

Блок.

Готово.

Я отложила телефон и глубоко выдохнула. Только после этого позволила себе откинуться на спинку стула, уперев затылок в холодную стену. Всё.

Веки сами собой опустились, словно из меня выкачали весь воздух и силы разом. А потом, без предупреждения, покатились слёзы — горячие, одна за другой. Они текли медленно и тихо, как будто вытягивая изнутри весь яд боли. Я не всхлипывала, не рыдала, не заламывала руки. Просто сидела, не двигаясь, пока капли скатывались по щекам. В квартире постепенно темнело.

Когда слёзы иссякли, я поднялась, сполоснула лицо ледяной водой, наспех собрала волосы в высокий хвост и закрыла окна. Холод немного привёл мои мысли в порядок, но пустота внутри всё равно звенела.

Я постучала в знакомую дверь напротив.

— Константин Иванович?

— Аня? — выглянул сосед. — Всё нормально?

— Да. Я уезжаю. На неопределённый срок. Ключи возьмёте?

Он наклонил голову, глядя поверх очков:

— За цветами смотреть? Или чтоб этот недокомментатор обратно не полез?

Я невольно усмехнулась:

— Скорее второе. Из цветов у меня только кактус. Его раз в два месяца всего поливать надо.

Куликов взял ключи.

— Будет сделано.

— Спасибо.

Я уже хотела уйти, когда услышала его негромкий голос:

— Знаешь, Анют, может, это и к лучшему?

Я обернулась, кивнула.

— Возможно. Только сегодня от этого ни черта не легче.

Вернувшись в квартиру, я заперла дверь на все замки. Потом открыла чемодан, в который давно не заглядывала.

— Худшее уже позади, — сказала я себе. — А мне пора собираться.

Я думала, что хуже уже не будет. Но впереди была ещё Якутия.

Глава 5

Сегодня был мой пятый день в посёлке Куордах — крошечной точке на карте УстьМайского улуса. Здесь всего шесть улиц, если считать улицами узкие переулки, где с трудом разъедутся два «УАЗа». Школа одна на весь посёлок — несколько классов сидят вместе в одном кабинете, а одна учительница ведёт все предметы, от чтения до математики. Есть ФАП и магазин, совмещённый с почтой. Работает он «пока есть свет» или «если завоз был». Хлеб и муку завозят вахтовкой раз в три дня вместе с газетами, макаронами и крупами. Свежие овощи здесь почти не встретишь. Иногда на прилавке появляется мороженая рыба или куски мяса в толстой наледи. Электричество здесь живёт по своим законам: то мигает, то пропадает на пару часов, пока не перезапустят генератор. Воду набирают из бочек у магазина или колют лёд, заготовленный с зимы. У каждого дома — деревянные сани, на которых возят дрова и воду, цепляя к снегоходу, если дороги заносит снегом. А к вечеру над посёлком стелется сизый дым — буржуйки топят до поздней ночи, чтобы стены не успели промёрзнуть.

В первые дни меня звали просто «журналистка», потом — Аня. А через пару дней стали окликать Айаана, что на якутском значит «путь». Я улыбалась всякий раз, потому что именно так, ласково и как-то подомашнему, звала меня бабушка в детстве. Я приехала сюда не просто злой — разъярённой, преданной, с ощущением, что Паша вытер об меня ноги. Всё ещё обижалась на босса за то, что он отправил меня «в ссылку», и на судьбу — за то, что позволила всему этому случиться. Но постепенно вся обида и боль растаяли, как лёд на реке весной. Беспокойные мысли стихли, а на их месте появился странный, непривычный покой. Я словно впервые за долгое время начала просто дышать — глубоко, без спешки, чувствуя свежий воздух, радуясь редким разговорам с новыми людьми и невольно вспоминая бабушку и своё детство.

А через пять дней я поймала себя на том, что мало говорю и много слушаю. С местными иначе нельзя — здесь каждое слово экономят, как дрова: не потому что скупы, а потому что знают цену молчанию. А когда говорят, то каждое слово звучит особенно громко и весомо.

Март в Усть-Майском улусе — время обманчивое. Солнце уже пригревает повесеннему, но стоит шагнуть в тень, и мороз тут же пробирает до костей. Снег осел, потемнел и уже не хрустит, а крошится, как сахар. Воздух терпкий, сырой, с запахом талой воды, земли и прелых листьев, которые проступают изпод снега.

Я шла по тропе к опушке на открытом склоне среди карликовых берёз и чёрных скал. Пологие холмы были покрыты замёрзшим мхом. Утром здесь не было ничего, кроме утоптанного снега — я помню, потому что именно здесь делала снимки для заметки о резких переменах весенней погоды. Но к вечеру всё изменилось.

Я уже привыкла к тому, что в Куордахе вещи появляются словно сами собой: на берегу реки кто-то за ночь выложит горку из камней — оберег для путников, на дереве вдруг появится свежая лента — знак, что здесь просили духа-хозяина места о защите. Поэтому, когда у опушки увидела дым костра, я почти не удивилась. Сам костёр был сложен не привычной мне пирамидой из поленьев, а «по-эвенкийски» — в форме колодца, аккуратно обложенного тремя рядами камней. Внутри тлели ветки лиственницы и уложенные сверху рога северного оленя. Рога почти не горели, а, скорее, потрескивали и тлели, источая едкий, чуть сладковатый запах жжёного кератина. Женщины время от времени бросали в огонь пригоршни сушёных трав — багульник, можжевельник и полынь. Дым от них был лёгким, пряным, с горьковато-хвойной ноткой, от которой слегка першило в горле.

Рядом с костром, между двумя берёзками, была натянута верёвка с привязанными лоскутами ткани. Такие ленты вешают, чтобы умилостивить духов по древнему шаманскому обычаю.

— Ты туда не ходи, — сказала моя проводница Туяра. — За ветки. Это Ыйык суол. Священная черта. Смотри.

Голос был твёрдым. Она говорила на русском с лёгким акцентом. Я кивнула в ответ. Раньше мне уже приходилось снимать для журнала материалы о северных традициях, шаманских обрядах и старинных ритуалах, но этот раз был совсем другим. Его проводили не для туристов и не согласовывали с районной администрацией. Обряд происходил по-настоящему. Как я поняла из скупых фраз Туяры, мать погибшей девушки сама пришла к шаманке и попросила её «узнать у духов», что случилось с дочерью.

С Туярой я познакомилась всего час назад. Она нашла меня на тропе у речки, когда мы с егерем поднимались к опушке — я шла с блокнотом в руках и камерой на плече, ловя последние лучи вечернего света. Туяра появилась неожиданно, словно выросла прямо из снега на повороте тропы.

— Ты журналистка из далёкого города, да? — её голос был низким, резким, с хрипотцой. Щёки впалые, глаза — узкие щёлки, смотрели пристально и без тени улыбки. Дождавшись моего кивка, она коротко бросила:

— Иди за мной. Успеем. До обряда— час.

И я пошла за Туярой, проваливаясь в рыхлый снег и трясясь от холода, что пробирался под куртку и шерстяной свитер, пока мы не вышли на эту поляну. Солнце садилось быстро, словно спешило спрятаться от холода. Последние лучи цеплялись за вершины сопок, пробегали по земле, будто прощаясь до завтра.

Пока ждала начала обряда, я перевела камеру в беззвучный режим. Моя Nikon Z6 II — надёжная рабочая лошадка с универсальным объективом, без вспышки — подходила и для полевых условий, и для городских репортажей. Стоило только снять перчатки, как пальцы тут же свело от холода, но я уже привыкла к таким издержкам профессии: камера требует живых рук.

В центре площадки стояла шаманка, которую я узнала сразу. Местные звали её просто — Таанга, что значит «Та, что знает». Таанга Айаал-Сардаана — женщина средних лет, одетая в кафтан из грубого домотканого сукна, обшитый лентами с ручной вышивкой. На талии — широкая тканая полоса, украшенная железными подвесками, мелкими бубенчиками и мешочками с травами. На голове у неё был старый войлочный колпак из серого фетра с вышитыми знаками, закрывающий лоб. В волосы вплетены тонкие шнуры с высушенными когтями животных и перьями, а в руках — бубен, матовый, потемневший от времени, обтянутый оленьей кожей. Рисунки на нём почти стёрлись, остались только бледное солнце в центре да неразборчивые знаки по краю.

Рядом с ней стояла женщина в расстёгнутой, старой парке — её нельзя было застёгивать до завершения обряда, чтобы тело оставалось «открытым» духам. Волосы у неё были распущены, как того требовал ритуал связи с предками. Я догадалась, что это мать девушки. В одной руке она держала деревянную чашу с оленьей кровью — жертвенное подношение для духов, а в другой — платок с древним узором вышитым красной нитью, передаваемый по женской линии, как оберег и знак рода.

В голове вспыхнуло смутное воспоминание из детства. Я словно снова услышала голос бабушки — она объясняла, что в такой платок прячут прядь волос умершей, чтобы её дух мог уйти к предкам и не блуждать среди живых. Особенно если человек погиб внезапно или не своей смертью: тогда душа не находит покоя, и ей помогают обрести путь с помощью ритуалов и подношений.

Остальные стояли молча, замкнув круг, — так в обряде очерчивают границу между мирами.

Слышно было только, как потрескивал костёр и тихо звенели подвески на одежде шаманки. Я сделала несколько снимков: лица людей, тёплое мерцание огня и руки матери, державшие обрядовую чашу с жертвенной кровью. Я старалась дышать ровно и не трясти объектив, хотя от волнения сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.

Глава 6

Айаал-Сардаана подняла бубен и начала отбивать ритм. Бум. Бум. Пауза. Ещё три удара. Не быстрый, но мерный звук разливался вокруг, завораживая. Потом она запела. Её голос был хриплым, низким, с гортанными переливами, от которых по коже пробегал мороз. Она пела на якутском языке. Я понимала только отдельные слова: «Иччи», «Аар», «Кюёх» — духи-хранители, душа, небо. И вдруг вздрогнула, ощутив в её интонации призыв. Это было не плавное, печальное пение, каким прощаются с мёртвыми. Нет, это был зов — настойчивый и требовательный.

На секунду мне показалось, что воздух вокруг стал плотнее. Как будто кто-то шагнул в круг. Камера отреагировала странно: автофокус сбился, изображение на экране помутнело. Я моргнула, быстро переключила на ручной режим, навела резкость на лицо шаманки и затаила дыхание.

Глаза Айаал-Сардааны были закатаны вверх, зрачков не было видно, словно она потеряла сознание. Должно быть, это и был тот самый транс, о котором мне рассказывали. Её губы быстро шевелились, призывая духов, бубен отбивал ритм — глухой, будто стук сердца, — а мелкие железные подвески на её поясе звенели в такт, но очень тихо, почти жалобно. Всё происходящее казалось тревожным, но не чуждым. Напротив, где-то глубоко внутри это вызывало странный отклик, как будто память о чём-то забытом. Родители говорили, что в детстве я была особенно близка с бабушкой. По скупым рассказам мамы я знала, что моя бабушка была шаманкой, происходящей из древнего рода, где сила и знание передавались по женской линии. Она учила меня простым обрядам и рассказывала о жизни предков, пока не умерла.

Я вдруг ощутила, как по спине пробежал холодок, будто кто-то стоял прямо за моей спиной. Я сделала шаг вперёд и резко оглянулась. Никого. Возвращаясь на место, я случайно задела носком ботинка тонкий прутик, обозначавший границу круга. Сердце ёкнуло. Я быстро отступила назад, затаив дыхание, и тихо выдохнула, когда поняла, что никто не заметил моей оплошности.

Пытаясь отвлечься от нахлынувших эмоций, я снова подняла камеру и продолжила снимать. Но когда навела объектив на шаманку, невольно вздрогнула. Она смотрела прямо на меня — сквозь стекло объектива, будто видела не камеру, а меня саму. Её руки попрежнему отбивали ритм на бубне, рот издавал низкую песнь но взгляд оставался неподвижным и тяжёлым. Она смотрела на меня так долго, что мне уже начало казаться, будто за это время кровь в моих венах успела застыть, превратившись в лёд.

И вдруг резкий порыв ветра всё оборвал. Бубен затих, костёр вспыхнул неожиданно ярко, взметнув пламя к тёмному небу, словно лизнул его, и тут же осел, затухая. Одна из женщин у огня испуганно вскрикнула и сразу замолкла, спрятав лицо в платке.

Один из мужчин подошёл и накрыл чашу холстиной. Шаманка будто разом обмякла и потеряла силу — её тут же подхватили под руки и молча увели прочь. Остальные тоже начали расходиться, не проронив ни слова.

А я осталась стоять на месте не в силах пошевелиться. Камера всё ещё была в руках, но пальцы словно онемели. В ушах звенело. Горло неожиданно заболело, и было тяжело даже глотать, будто я надышалась дымом.

— Бары. Всё. Пойдём, — сказала Туяра, подойдя ко мне. — Тебе ночевать — в охотничьей избе.

— Я могу... — я не успела договорить.

— Провожу. — она развернулась и пошла прочь, а я поспешила за ней.

— Туяра апа, скажите, а почему семья разрешила мне присутствовать сегодня на обряде? — я подала голос не сразу.

— Решать не семья. Шаман.

Она кивнула в сторону, где за деревьями темнел сруб.

— Спасибо, что проводили. - поблагодарила я.

— До утра — не выходить. Услышишь что — не отвечать. Никому. Даже если позовут.

— Кто позовёт?

— Любой. Живой, покойник. Не выходи.

Сказав эту странную, тревожную фразу, она развернулась и ушла, растворяясь в темноте между деревьями.

Изба стояла чуть ниже по склону, за линией деревьев, ближе к реке. Самая обычная охотничья постройка — крепкая, без лишних украшений: тёмный сруб, обитый потемневшими от времени досками, маленькое мутное окошко, низкая дверь. На входе — тяжёлая скобяная щеколда и сбитое крыльцо, скрипнувшее под ногами. Изба пахла мехом, пеплом и сухой пижмой.

Когда я вошла, внутри было холодно, и при каждом выдохе изо рта вырывался белый пар. На стенах висели охотничьи снасти: старые берестяные коробы для ягод, сетки для рыбы, потемневшие от копоти петли-капканы. В углу стояла самодельная печь — железная бочка литров на двести с приваренными трубами. Одна из них уходила в стену, служа дымоходом. Сварные швы были замазаны глиной, а стыки обмотаны тонкой проволокой, чтобы не пропускали дым. На полках вдоль стен стояли жестяные банки с солью, лежали куски засушенной рыбы и пучки сухих трав.

Я затопила печь так, как показывал мне в первый день приезда Айаал Иванович Слепцов, местный староста — коренастый мужчина с густыми бровями и неторопливой речью. Сначала положила на дно щепки и кору — бересту, что горит быстро и ярко. Сверху аккуратно уложила тонкие сухие веточки лиственницы, а уже потом — пару колотых поленьев. «Не кидай сразу много — задохнётся печь», — наставлял Айаал Иванович. — «Дай ей сначала раздышаться».

Бочка загудела от жара, металл быстро нагрелся, поблёскивая темно-красным. Запахло сухими лиственничными дровами и дымком. Над печкой, прямо на проволоке, сушились мои варежки и носки. Стоило печке прогреться, как от них пошёл пар, поднимаясь к потолку, и запотевшие брёвна засияли влажным блеском. На лавке рядом лежал старый войлочный тюфяк, служивший постелью, прикрытой оленьими шкурами. Я зажгла керосиновую лампу. Она горела неровно, потрескивая и время от времени выплёвывая крошечные язычки копоти, но её света было достаточно, чтобы прогнать тьму в углах избы.

Я переобулась в чуни — мягкие домашние тапки из войлока, которые здесь носят почти все в домах, потому что они тёплые и не скользят по полу. Сняла куртку, повесив на гвоздь у двери, но оставила на себе свитер, так как было ещё прохладно. Изба была маленькой, поэтому я надеялась, что она быстро прогреется от печки. Я положила рядом камеру и села на лавку, вспоминая обряд, ритм бубна и взгляд шаманки. Когда пальцы наконец согрелись, я стала просматривать отснятый материал, делая короткие пометки для статьи в блокноте. Мельком заметила, что аккумулятор почти разряжен, и решила завтра зайти в магазин, где оставила второй аккумулятор на зарядке. Закончив с камерой, я потушила керосинку, стоявшую на полу, и легла. Печь потрескивала, отдавая приятное тепло. Я и не заметила, как заснула.

Глава 7

Я проснулась от собственного крика. Вокруг было темно и глухо, как будто меня закопали под землю — туда, где нет ни верха, ни низа. Потом пришёл холод: он медленно полз по коже под одеждой, разгоняя мурашки и шевеля волоски на теле. И ещё шум. Далёкий и странный, будто ветер в листве. Но он звучал не откуда-то извне, а внутри черепа, как шёпот. Шшшш А потом ощущение, будто кто-то схватил меня за плечо, выдернув из сна и сразу отпустил, возвращая мне зрение и слух.