Маньчжурия. Финал Второй мировой войны

О предстоящем нападении гитлеровской Германии с ее сателлитами на Советский Союз Москву информировали и из Токио. Действительно выдающийся советский разведчик Рихард Зорге в своих радиодонесениях раз за разом сообщал самые тревожные вести. Так, 2 мая 1945 года «Рамзай» доносил:

«Я беседовал с германским послом Отто и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой…

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика, потому что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба».

Всего через неделю, 10 мая, Рихард Зорге, он же «Рамзай», отправляет в Москву очередную шифрованную радиограмму о вероятных действиях Японии в начале нападения Германии на Советский Союз:

«…Отто узнал (от Ходзуми Одзаки, близкого человека к премьер-министру Ф. Коноэ), что в случае германо-советской войны Япония будет сохранять нейтралитет по меньшей мере в течение первых недель. Но в случае поражения СССР Япония начнет военные действия против Владивостока. Япония и германский ВАТ (аппарат германского военного отношения в Токио) следят за перебросками советских войск с востока на запад».

В Москве внимательно прислушивались к «Рамзаю», но донесения разведчика из столицы Японии не всегда вызывали должную реакцию, а их содержание ставилось под известное сомнение. Но Рихард Зорге пользовался информацией высокой степени достоверности, поскольку она исходила из высших эшелонов власти в Японии. То есть из тех кругов, с кем общался полномочный посол союзной Германии Отт и подчиненные ему немецкие дипломаты. Столь же достоверны были и донесения японского посла в Берлине Х. Осамы в Токио. О них Рихард Зорге тоже был «наслышан».

«Рамзай» продолжал «бить тревогу». 30 мая в Москву уходит очередная шифровка, которой, как говорится, цены не было: «Берлин информировал Отта, что немецкое наступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 90 % уверен, что война начнется…» Но такая информация своей цели не достигла.

Всего за два дня до вероломного нападения гитлеровской Германии и ее союзников на СССР, 20 июня, Рихард Зорге шлет из Токио в Москву новое радиодонесение, служившее подтверждением предыдущей шифровки:

«Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна…

Инвест (Ходзуми Одзаки) сказал мне, что японский Генеральный штаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны…

Все ожидают решения вопроса об отношениях СССР с Германией».

Для иностранных дипломатов, аккредитованных в Токио, секретом не было то, что в правящей верхушке Японской империи весной и в начале лета 1945 года лихорадочно готовились к новой ситуации в идущей Второй мировой войне: ее прямым участником становился Советский Союз с его Красной Армией. Военный советник французского посольства, достаточно осведомленный, доносил правительству Виши (Париж был оккупирован германцами) радиограммой от 18 июня 1945 года следующее:

«Атмосфера кажущегося спокойствия, которая царит в настоящее время в Японии, несколько необычна в сравнении с активностью высших органов правительства – таких, как Императорский Генеральный штаб, Совет дзусинов (высшие советники императора Хирохито из числа бывших премьер-министров Японии), Совет министров, которые собираются почти ежедневно…»

…Ведя войну в Китае, Страна восходящего солнца с началом Второй мировой войны связывала, прежде всего, планы завоевания «стран южных морей». Однако Япония смогла начать большую войну в Тихом океане только при твердой гарантии, что СССР будет втянута в войну в Европе. Не случайно один из лидеров императорского генералитета генерал Койсо заявил: «Осуществляя движение на юг, надо остерегаться тигра с северных ворот».

Генерал Койсо дипломатом не был, но, как военачальник высокого ранга, откровенно осторожно относился к тому, чтобы необдуманно и рискованно необъявить войну Советскому Союзу. Его оппонент в лице главы японского МИДа Мацуока смотрел на развитие событий на Тихом океане, в данном случае на Дальнем Востоке, более нетерпеливо и откровенно воинственно.

Не случайно же Мацуока в день 22 июня, в первый же день начала Великой Отечественной войны, спешно прибыл в императорский дворец. Там он стал энергично убеждать божественного микадо в том, что надо торопиться с нанесением удара по Советскому Союзу на его тихоокеанских берегах и в Забайкалье. Там и там японские войска уже побывали в ходе Гражданской войны в России всего лишь двадцать лет назад.

Мацуока утверждал, что удар с востока по СССР нужно нанести как можно скорее. Свою откровенную беседу с императором Хирохито японский министр иностранных дел (не начальник японского Генерального штаба!), венчал хорошо известной сегодня фразой:

«Нужно начать с севера, а потом пойти на юг. Не войдя в пещеру тигра, не вытащишь тигренка. Нужно решиться…»

Поскольку до начала Советско-японской войны 1945 было еще далеко, в Токио продолжало действовать советское посольство. Подобное посольство восточной империи «трудилось» в Москве. Ясно, что японцы стали более бдительно «опекать» его сотрудников во избежание нежелательной информации, прежде всего военного характера, из Японии в Москву. Но советская разведка продолжала свою работу в Токио, пусть и в более сложных для нее условиях.

На четвертый день Великой Отечественной войны, 25 июня, военный атташе посольства СССР в Японии доносил в Москву шифрограммой начальнику разведуправления Генерального штаба Красной Армии следующее:

«…5. Генералы Араки и Сида с прогнозами современной войны по-детски заявляют, что Германия разобьет СССР в два-три месяца. Соотношение сил строится арифметически, без политического анализа, без анализа запасов стратегического сырья и промышленных мощностей, следовательно, прогнозы звучат неубедительно и наивно, но народ, читая их, верит, что немцы сильнее.

6. Правительство уже три дня совещается и не может принять решение по вопросу своего отношения к войне, есть слухи, что они хотят протянуть недели три и приглядеться к войне, какое она примет направление. В Правительстве сейчас идет очень сложная борьба – проангличане и проамериканцы были ярыми противниками СССР, но под влиянием речи Черчилля как будто меняют свои взгляды. Определить позицию правительства сейчас очень трудно…

7. Военщина не высказывает своего мнения по этому вопросу.

8. Американцы и англичане рады сложившейся обстановке и заявляют, что „теперь мы с вами будем сотрудничать по всем вопросам“.

9. Немцы нервничают, недовольны неопределенностью позиции правительства. Всеми силами стремятся втянуть Японию в войну. В ход пущены все средства фашистской клеветы и демагогии.

Вывод: …Правительству доверять нельзя, оно может пойти на самые неожиданные шаги, даже вопреки здравому учету внутренней обстановки».

Но вся эта «суматоха» первых дней хода Великой Отечественной войны в Токио весьма мало отразилась на повседневной деятельности японского Императорского Генерального штаба. В его недрах по-прежнему заботились о росте военной мощи державы на Японских островах и никогда не забывали обусилении своего военного присутствия в Маньчжурии. Той Маньчжурии, которая была и оставалась плацдармом для агрессии против советского Дальнего Востока (с его Сахалином и Курилами) и Забайкалье, о чем более чем убедительно свидетельствует история первой половины XX столетия.

Тем временем «ставшая традицией» тревога за безопасность советских границ на Дальнем Востоке и в Забайкалье не «уходила» куда-то подальше во времени и с началом Великой Отечественной войны. То есть милитаризм в державе на Японских островах, поднятый к жизни духом самурайства, не уходил в прошлое, а решал задачи сегодняшнего дня с прицелом на будущее, ближайшее и отдаленное.

Военно-политическая ситуация для СССР на его восточных границах разрядкой «не грозила». По всем прогнозам, Стране Советов следовало крепить там оборону, сохранять статус-кво в соотношении сил на суше, воздухе и на море. В последнем случае Москва проигрывала Токио в 1945 году. Тихоокеанский флот и Северная Тихоокеанская флотилия были готовы защитить свои родные берега, но к операциям в Тихом океане усилиться, подготовиться времени у них уже не имелось.

Все же по разведдонесениям чувствовалось, что Япония не сможет в обозримое время совершить внезапный удар по советской территории на востоке, как это сделала гитлеровская Германия на западе. На такое вероломство, привычное для носителей самурайских идей, требовалось еще и решиться. Политическая (не военная) разведка 7 ноября 1941 года сообщала из Токио следующее:

«По данным, полученным от надежного источника, Япония пока не намерена наступать на север. Твердо решено в ближайшее же время наступать на юг. Япония сейчас не получает нефть и проживает свои запасы. Такое положение не может долго продолжаться. Остается единственный путь – к югу.

Источник приводит прогнозы авторитетных японских политиков по поводу японо-советских отношений. Так, важнейший знаток России барон Оокура Кинмоги, член верхней палаты, высказал свое мнение о будущности отношений Японии и СССР. По его мнению, Германия захватит всю европейскую часть России, и граница пройдет по Уралу. Дальше Германия не пойдет. Советская власть будет продолжать свое существование, базируясь в Сибири. Чтобы продолжать борьбу, СССР будет нуждаться в англо-американской помощи или будет вынужден заключить мир с Германией.

Укрепление СССР в Сибири и на Дальнем Востоке с помощью Америки создаст реальную угрозу для Японии, которая будет вынуждена воевать с СССР. Таким образом, рано или поздно Японии придется воевать против СССР. Так лучше сделать это сейчас, когда СССР ослаблен войной с Германией. Сдерживающим фактором, правда, является то, что Красная Армия на Дальнем Востоке все же сильна и воевать с ней будет не так легко…»

Как бы там ни было, Япония к декабрю 1941 года сосредоточила в Маньчжурии огромные силы, сведенные в Квантунскую группировку войск, которой командовал генерал Умедзу. В нее входили: 3-я армия генерал-лейтенанта Кавабэ, 4-я армия генерал-лейтенанта Ёкояма, 5-я армия генерал-лейтенанта Инмура, 6-я армия генерал-лейтенанта Кита, 20-я армия генерал-лейтенанта Сэки, Квантунская армия обороны генерал-лейтенанта Кусаба, а также 3-я авиционная группа генерал-лейтенанта Судзуки.

Эти войска, расквартированные в Маньчжурии, была готова подкрепить японская армия в Корее, во главе которой стоял генерал-лейтенант Итагаки. Организационно Корейская армия входила в состав Объединенных войск метрополии, которыми командовал генерал Ямада, будущий главнокомандующий Квантунской армией, предназначение которой уже не решалось, а состоялось.

Милитаристская Япония была морской державой, имевшей внушительные военно-морские силы. И на море в Токио помнили о «северной угрозе» даже после начала Великой Отечественной войны. В 1941 и 1942 годах ее 5-й флот имел две задачи. Первая задача: патрулирование и оборона восточных и северо-восточных подходов к Японским островам, в том числе и к Курилам. Вторая задача: «быть бдительным в отношении России».

Но все же тревожные дальневосточные заботы Ставки ВГК и советского Генерального штаба от этого не умалялись. Было понятно, что в ходе Второй мировой войны, рано, но лучше поздно, противостояние СССР и Японии на поле брани в ходе Мировой войны состоится. Что в действительности в истории так и случилось.

Трофейные японские документы свидетельствуют, что задача обеспечения безопасности от России считалась очень важной. Это подтверждается тем фактом, что гидросамолеты с авиатранспорта «Кимикава-Мару» произвели в январе 1942 года интенсивную фоторазведку Камчатки, что было сопряжено с нарушением государственной границы, проходившей по Первому Курильскому проливу.

Появление в Маньчжоу-Го миллионной Квантунской армии имело свою значимость, обсуждаемую по сей день. Выступая на круглом столе «Ревизия итогов Второй мировой войны и современная геополитика» (состоялся 17 марта 2010 года), доктор исторических наук А.А. Кошкин отметил следующее:

«Вопреки многочисленным доказательствам активной подготовки Японии к вероломному нападению на СССР в 1941–1942 годы, японские проправительственные историографы утверждают, что Япония, якобы честно выполняя условия заключенного в апреле 1941 года японо-советского пакта о нейтралитете, вовсе не готовилась напасть на Советский Союз.

Сосредоточение же у границ СССР миллионной Квантунской армии „объясняется“ угрозой советского нападения. И ни слова признания очевидного факта сковывания в течение всей войны по согласованию с союзной гитлеровской Германией советских войск на Дальнем Востоке, что являлось формой косвенного, но весьма эффективного участия Японии в вооруженной борьбе против СССР.

Очевидно, что если бы японцы не проводили выгодную Германии политику сковывания на Дальнем Востоке до трети наших войск, включая танки, артиллерию и авиацию, Великая Отечественная война была бы короче и жертв было бы меньше. Не следует об этом забывать.

То есть практически по всем сюжетам истории войны наши (России и Японии) оценки не совпадают и во многом противоположны. Взять, например, Ялтинскую конференцию. По японской логике, Токио не обязан признавать и следовать достигнутым в Ялте соглашениям в силу того, что Япония-де в этой конференции не участвовала. Логика, прямо скажем, абсурдная, ибо как могла Япония участвовать в совещании лидеров боровшейся против нее коалиции?..»

В Москве понимали, что главный очаг военной напряженности кроется не на Дальнем Востоке, а в Европе. Именно оттуда Советскому государству приходилось ожидать вражеского нашествия. Это обстоятельство заставило И.В. Сталина и правительство СССР пойти 13 апреля 1941 года на подписание советско-японского пакта (договора) о нейтралитете сроком на пять лет, который был подписан в Кремле. От имени Великой Японской империи подпись поставил министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока. От имени Советского Союза – председатель Совнаркома СССР и министр иностранных дел СССР В.М. Молотов.

Одновременно был подписан и другой сопутствовавший пакту документ – Декларация о взаимном уважении территориальной целостности и неприкосновенности государственных границ Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го, на чем настаивала советская сторона. Была достигнута и договоренность о разрешении в течение нескольких месяцев вопроса о ликвидации японских концессий на Северном Сахалине. Однако по просьбе японской стороны об этой договоренности в печати двух государств не сообщалось, равно как и сейчас не обсуждается.

События того памятного апрельского дня доподлинно описаны в работе известного отечественного историка-япониста и политолога А.А. Кошкина в его труде «Россия и Япония: Узлы противоречий»:

«На состоявшемся затем банкете в Кремле царила атмосфера удовлетворения успешно завершившимся „дипломатическим блицкригом“. По свидетельству очевидцев, стремясь подчеркнуть свое гостеприимство, Сталин лично подвигал гостям тарелки с явствами и разливал вино. Однако обилие комплиментов не могло скрыть от наблюдателя, что за столом сидели не друзья, а противники.

Участники банкета с японской стороны, в частности личный секретарь Мацуоки Т. Касэ, рассказывали о состоявшемся за столом диалоге:

Поднимая свой бокал, Мацуока сказал: „Соглашение подписано. Я не лгу. Если я лгу, моя голова будет ваша. Если вы лжете, я приду за вашей головой“.

Сталин поморщился, а затем со всей серьезностью произнес: „Моя голова важна для моей стороны. Так же как ваша для вашей страны. Давайте позаботимся, чтобы наши головы остались на наших плечах“».

Предложив затем тост за японскую делегацию, Сталин отметил вклад в заключение соглашения ее членов из числа военных.

«Эти представляющие армию и флот люди заключили пакт о нейтралитете, исходя из общей ситуации, – заметил в ответ Мацуока. – На самом деле они всегда думают о том, как бы сокрушить Советский Союз». Сталин тут же парировал: «Хотелось бы напомнить всем японским военным, что сегодняшняя Советская Россия – это не прогнившая царская Российская империя, над которой вы однажды одержали победу».

Хотя Сталин попрощался с японским министром в Кремле, затем неожиданно он появился на вокзале, чтобы лично проводить Мацуоку. Это был беспрецедентный и единственный в своем роде случай, когда советский лидер счел необходимым таким необычным жестом подчеркнуть важность советско-японской договоренности. Причем подчеркнуть не только японцам, но и немцам.

Зная, что среди провожавших Мацуоку был и германский посол в Москве фон Шуленбург, Сталин демонстративно обнимал на перроне японского министра, заявляя: «Вы азиат и я азиат… Если мы будем вместе, все проблемы Азии могут быть решены». Мацуока отвечал: «Проблемы всего мира могут быть решены»…

Те дипломатические «события» вызвали в Стране восходящего солнца неоднозначное отношение. В японском Императорском Генеральном штабе заключение пакта о нейтралитете не «вспыхнуло» какой-то открытой реакцией. В высшем командовании, в отличие от работников МИДа своей страны, проигнорировали такой «внешнеполитический успех» и продолжали готовить Страну восходящего солнца к большой войне. Но в опубликованном после разгрома милитаристской Японии «Секретном дневнике войны» нашлась такая запись, датированная 14 апреля 1941 года:

«Значение данного договора состоит не в обеспечении вооруженного выступления на юге. Не является договор и средством избежать войны с США. Он лишь дает дополнительное время для принятия самостоятельного решения о начале войны против Советов».

Знал ли «московский триумфатор» Ёсукэ Мацуока о подобном настроении высших военных кругов империи? Разумеется, знал, поскольку жизнь на Японских островах уже давно шла «на военных рельсах». Не случайно же в том же апреле месяце военный министр божественного микадо Хидэки Тодзио высказался более чем откровенно: «Невзирая на пакт, мы будем активно осуществлять военные приготовления против СССР». Это было и оставалось одной из главных задач руководства милитаризованной страны на Японских островах.

Пакт о нейтралитете случайным соглашением не был. В статье второй пакта говорилось: «В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая Договаривающаяся Сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта».

В той внешнеполитической ситуации такой договор был выгоден обеим сторонам. Следует отметить, что его заключение вызвало по разным причинам крайне негативную реакцию в Берлине, а также в Вашингтоне и Токио (в кругах высшего командования).

Пакт не оставил в стороне и повседневную жизнь Квантунской армии, которая с каждым годом набирала силу и перед 45-м стала миллионным военным формированием. Она продолжала подготовку к наступательной операции в Маньчжурии, которая направленной против Китая быть никак не могла, поскольку против него воевали другие армии, но далеко не такой мощи и численности.

И совсем не случайным стало выступление начальника штаба Квантунской армии генерала Кимура 26 апреля того же 1941 года на совещании высшего командования армии, в котором прозвучали и такие слова:

«Необходимо, с одной стороны, все более усиливать и расширять подготовку к войне против СССР, а с другой – поддерживать дружественные отношения с СССР, стремясь сохранить вооруженный мир и одновременно готовиться к операциям против Советского Союза, которые в решительный момент принесут верную победу Японии».

К войне против СССР готовилась не только одна Квантунская армия, что как-то забывается, когда речь идет о Советско-японской войне 1945 года. На советской границе в Приморье стояли войска и другой немалой японской армии – Корейской, нацеленной частью своих войск на Приморье и уже имевшей опыт боев у озера Хасан, который поучительным не стал.

В готовящейся наступательной операции Корейская армия могла участвовать только частью своих войск, расквартированных в Северной Корее, но в любом случае она являлась ближайшим подготовленным резервом Квантунской армии, перейди та в широкомасштабное наступление. Онакоко в августе 1945 года «корейский резерв» в боях не участвовал в силу стремительного наступления советских войск, зато на приграничном севере Северной Кореи бои носили самый ожесточенный характер.

В столичном Сеуле командование Корейской армии тоже отреагировало на заключение в Москве пакта о нейтралитете. И его реакция ничем не отличалась от сказанного начальником штаба Квантунской армии, о чем доподлинно известно. И тот и другой штабы имели соответствующую установку, исходившую от Императорского Генерального штаба. В шифрованной телеграмме советского военного атташе в Корее от 26 апреля в Москву сообщалось следующее:

«…22 апреля начальник штаба (Корейской) армии Такахаси заявил журналистам: „СССР, признавая мощь Японии, заключил с ней пакт о нейтралитете с тем, чтобы сконцентрировать свои войска на западе. Только военная сила может обеспечить эффективность пакта, и поэтому новое формирование ни Квантунской, ни Корейской армии ослаблено не будет, и они со своих позиций не уйдут“».

Тахакаси привел исторические примеры, когда Китай, будучи в военном отношении слабее Японии, шел на заключение выгодных для Японии договоров. Сейчас основной задачей Японии, как он заявил, «является завершение китайской войны».

Генерал Тахакаси лишний раз подтвердил, что ни Квантунская, ни Корейская армии не предназначены для идущей войны в Китае. Из Маньчжурии и Кореи какая-то часть войск могла уйти на юг (что в действительности так и было), но их главное предназначение оставалось все тем же прежним – действовать против Советского Союза, а пока готовиться к решению такой задачи. Для этого их постоянно усиливали, накапливая на советской границе с Маньчжоу-Го огромные силы, которые явно не предназначались для прикрытия границы.

Соглашение на первых порах носило взаимовыгодный характер. Но международная ситуация вокруг Советского Союза благополучной для него не смотрелась. Историк А.А. Кошкин в своей работе «Россия и Япония: Узлы противоречий» делает следующий вывод:

«…Сталин понимал, что, несмотря на подписание акта о нейтралитете, японцы не ослабят свою боевую готовность на границах с СССР. Тем не менее он считал, что, имея Пакт о ненападении с Германией и Пакт о нейтралитете с Японией, СССР сможет выиграть время и в течение определенного периода оставаться вне войны. Однако, как показали последовавшие события, „вооруженный нейтралитет“ Японии отнюдь не гарантировал безопасность СССР на Дальнем Востоке и в Сибири».

Однако советско-японский пакт о нейтралитете истолковывался официальным Токио «своеобразно», что заставляло Москву не без оснований тревожиться за госграницу на востоке. По поводу заключения пакта с СССР министр иностранных дел империи на Японских островах И. Мацуока в мае того же 1941 года сделал «откровенное» заявление главе МИДа гитлеровской Германии И. Риббентропу. В заявлении говорилось о твердости позиции Японии в случае возникновения военного конфликта на западе:

«Никакой японский премьер-министр или министр иностранных дел не сумеет заставить Японию остаться нейтральной, если между Германией и СССР возникнет конфликт. В этом случае Япония будет вынуждена, естественно, напасть на Россию на стороне Германии. Тут не поможет никакой Пакт о нейтралитете».

В следующем месяце, в июне, тот же глава МИД Японии Ёсукэ Мацуока сделал следующее заявление советскому послу в Токио К.А. Сметанину относительно того, что является основой внешнеполитической деятельности его страны:

«Основой внешней политики Японии является Тройственный пакт, и если нынешняя война и Пакт о нейтралитете (между Японией и СССР. – А.Ш.) будут находиться в противоречии с этой основой и с Тройственным пактом, то Пакт о нейтралитете не будет иметь силы».

Это официальное заявление министра иностранных дел Японии снимало на будущее, то есть в 1945 году, многие вопросы взаимоотношения Страны восходящего солнца со своим соседом в лице Советского Союза. Однако Великая Отечественная война, ее начало внесло довольно неожиданные коррективы в военное «содружество» оси Берлин – Рим – Токио.

Нападение гитлеровской Германии и ее сателлитов на Советский Союз 22 июня 1941 года вызвало в Токио острую правительственную дискуссию, которая затянулась на десять дней. На окончательное решение Японии повлияло известное высказывание Бисмарка о том, что для союза нужны два партнера: наездник и осел. Правительство Страны восходящего солнца в новой ситуации могло быть только ослом, коим оно быть не пожелало.