Невеста по ошибке для дракона огня

Что-то прошло по его лицу. Быстро, как тень птицы по стене. Он не ждал этого — не дерзости, дерзость он, верно, ел на завтрак, — а вот матери в Обители Пепла он не ждал. На миг холод дрогнул, и под ним что-то отозвалось, и я, мастерица читать огонь, увидела: у него тоже. У него тоже кого-то увели. Я не знала кого. Но я узнала это движение, потому что сама его делала тысячу раз — когда при мне говорили «Обитель Пепла», и нужно было не дрогнуть лицом.

— Кто ещё знает, — спросил он, и голос стал тише, опаснее.

— Теперь — полный зал придворных, — сказала я. — Вы плохо выбрали место для разоблачения, господин. Я бы на вашем месте устроила это в погребе.

— Зал видел, что Искрень загорелся, — сказал он. — Зал не видел, что он загорелся на огонь. Они думают другое.

— И что же они думают?

Он помолчал. И когда заговорил, я поняла, что вляпалась куда глубже, чем в обычную смертную беду.

— Искрень загорается на невесту, — сказал он. — Так было всегда. На ту, что войдёт в дом по-настоящему. На истинную. За пятьсот лет он не ошибся ни разу. Зал видел, как реликвия дома Кальдор выбрала невесту посреди смотрин, через голову двенадцати знатных дев, и эта невеста — ты.

Я засмеялась. Не от веселья — от того, что иначе бы закричала.

— Прекрасно, — сказала я. — То есть у меня выбор: я либо незаконный огонь, и тогда меня сожгут, либо ваша истинная невеста, и тогда меня… что? Тоже сожгут, только медленнее и в платье?

— Истинную невесту Кальдора нельзя осудить за огонь, — сказал он, и я наконец поняла, к чему он ведёт, и у меня по спине пробежал холодок, мой собственный, не его. — Выбор Искреня старше закона о даре. Старше короны. Пока ты в свитке невест, ни один дознаватель не тронет тебя — потому что тронуть тебя значит оспорить реликвию, а оспорить реликвию значит сказать, что дом Кальдор лжёт. На это не пойдёт даже император.

— А вне свитка?

— А вне свитка ты — простолюдинка с диким огнём, на которую при сотне свидетелей загорелся Искрень. — Он смотрел на меня без жалости, просто называя вещи. — Тебя возьмут к ночи. И меня вместе с тобой спросят, отчего я укрыл огонь под своей крышей.

Вот оно. Вот почему гостевая, а не подвал. Не милосердие. Расчёт. Я была теперь не его добычей, а его капканом — таким, в который он попал вместе со мной. Искрень связал нас одной верёвкой на глазах у всего двора, и теперь спасти меня значило спасти себя, а выдать меня значило выдать себя. Мы стояли спина к спине над одной пропастью, ненавидя друг друга, и оба это понимали.

— Значит, я остаюсь в отборе, — медленно сказала я. — Простая девка играет знатную невесту перед двором, который сожрёт меня в первый же день, если учует подмену. И всё это — чтобы спасти вашу драгоценную шкуру.

— Чтобы спасти обе наши шкуры, — поправил он. — Свою ты, кажется, ценишь меньше моего.

— Свою я ценю ровно настолько, насколько её ценили другие, — сказала я. — То есть в три серебряные монеты и козу. Такая была цена за мою мать.

Он замолчал. И в этом молчании я впервые почувствовала не лорда, не дракона, не стража закона, а человека — усталого, загнанного в угол собственным домом не меньше, чем я загнана в свой. Двое в розовой комнате, у каждого огонь за пазухой и удавка на шее. Что за пара.

— У меня условие, — сказала я, потому что золе тоже иногда дают торговаться, если зола нужна.

— У тебя нет права на условия.

— У меня есть единственное, чего у вас нет, — спокойствие, — сказала я. — Вы сейчас злитесь так, что у вас иней по краю воротника пошёл бы, будь вы северянином. А я уже всё потеряла шестнадцать лет назад, мне терять нечего, и оттого я думаю яснее вас. Так что слушайте моё условие, лорд Кальдор. Я подыграю вашему Искреню. Я буду вашей невестой по ошибке столько, сколько нужно, чтобы с меня сняли петлю. Но взамен вы скажете мне правду об одной вещи.

— О какой.

— Жива ли ещё хоть одна из тех, кого увели в Обитель Пепла за огонь, — сказала я, и голос у меня всё-таки сел, потому что это был тот самый вопрос, который я запрещала себе шестнадцать лет. — Вы страж закона о даре. Вы знаете, что там, внизу, правда. Скажете мне. Не сейчас — когда я заслужу. Это моя цена.

Он смотрел на меня долго. И в его молчании я прочла больше, чем хотела бы: он знал ответ. Он знал, и ответ был не «нет», и не «да», а что-то третье, хуже обоих, что-то, от чего у этого ледяного человека темнело на дне глаз.

— Ты не понимаешь, о чём просишь, — сказал он тихо.

— Я никогда не понимаю, о чём прошу, — сказала я. — Но всегда плачу. Так договорились?

В дверь постучали — мягко, по-отечески, и не дожидаясь ответа, она отворилась. На пороге стоял лорд Венсан, дядя, регент, распорядитель отбора, и круглое лунное лицо его снова улыбалось так хорошо, что я опять ему не поверила.

— Племянник, — сказал он сладко. — Весь двор гудит. Реликвия выбрала невесту — и какую загадочную! — Он повернул ко мне эту свою улыбку, и я почувствовала, как его взгляд проходит по мне всей — не как по женщине, а как по товару, прикидывая вес и пробу. — Дитя моё, ты, должно быть, в смятении. Но не бойся. Дом Кальдор не выбрасывает то, на что указал Искрень. Напротив. Мы будем беречь тебя как зеницу ока.

— Благодарю, господин, — сказала я, опустив глаза, как положено тени, потому что тень во мне ещё не умерла и подсказывала: при этом человеке гляди в пол, при этом человеке не сверкай. — Я недостойна такой милости.

— О, достойна, достойна. — Венсан подошёл ближе, и от него пахло сладким — померанцем и ещё чем-то под померанцем, металлическим, что я не сразу узнала, а когда узнала, у меня похолодело внутри: так пахнет в лавке, где плавят и пробуют металл. Так пахнет проба. — Реликвия не ошибается, девочка. Если Искрень выбрал тебя, значит, в тебе есть что-то редкое. Очень редкое. А всё редкое имеет цену, и моя забота — чтобы эта цена не пропала зря.

Он улыбнулся племяннику, потрепал воздух пухлой рукой, будто гладил невидимую собаку, и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Завтра тебя представят двору как леди под покровительством дома, до выяснения рода, — сказал он. — Имя и родословную мы тебе подберём — у дома Кальдор довольно друзей, готовых вспомнить дальнюю кузину. А пока отдыхай. И, дитя… — медовая пауза, — не пытайся уйти из замка. Скалы у нас высокие, дороги длинные, а стража внимательная. Было бы жаль потерять то, что выбрала реликвия.

Дверь закрылась. Мы с лордом Эйданом снова остались вдвоём, и я поняла по его лицу, что он услышал в словах дяди то же, что я, — только он знал больше и оттого был мрачнее.

— Ваш дядя только что назвал меня «то», — сказала я. — Дважды. «То, что выбрала реликвия». «То, что имеет цену». Знаете, господин, я всю жизнь была для людей вещью, я к этому привыкла. Но обычно вещью меня называют те, кто хочет меня использовать. Так для чего я нужна вашему доброму дяде?

— Не знаю, — сказал лорд Эйдан. И впервые за весь день он не солгал и не отмолчался, а сказал прямо, и от этой прямоты мне стало куда страшнее, чем от всех его угроз: — Но я очень не хочу, чтобы ты это выяснила на собственной шкуре. Держись от него подальше, мастерица. Из всех капканов этого замка он — самый глубокий. А капканов здесь больше, чем камней.

Он ушёл, и я осталась одна — теперь уже по-настоящему одна, с розовым маслом, чужим именем, которое мне ещё подберут, и двумя драконами на горизонте, из которых один хотел меня спрятать, а другой — сберечь, и я не знала, который страшнее.

Стемнело. Слуга принёс ужин — настоящий, с мясом, какого я не ела месяцами, — и это тоже была своего рода правда: меня и впрямь собирались беречь, откармливать, как берегут не пленницу, а ценность. От этой заботы кусок не лез в горло.

Поздно вечером пришла швея — снять мерки для платьев, в которых леди-без-рода завтра выйдет к двору. Маленькая, остроносая, с исколотыми пальцами и быстрыми глазами, она звалась Нита и работала молча, пока не убедилась, что в коридоре никого. А убедившись, заговорила шёпотом, не переставая втыкать булавки.

— Это правда, что Искрень загорелся на тебя? — спросила она. — Весь замок гудит. Говорят, ты явилась невесть откуда.

— Правда, — сказала я. — Сама не рада.

— И не радуйся. — Нита воткнула булавку резче, чем нужно. — Я тут третий отбор обшиваю, девочка. И каждый раз одно и то же. Сначала съезжаются красавицы, и все при надежде. А потом… — Она оглянулась на дверь. — А потом одни уезжают домой с приданым и кислой миной, это понятно, это всегда так. А другие не уезжают.

— Как это — не уезжают?

— А вот так. — Её исколотые пальцы замерли на моём рукаве. — Я их обшиваю, привыкаю к ним, мерки помню лучше, чем лица. А потом в одно утро мерки есть, а девушки нет. Ни домой не отбыла, ни замуж не вышла. Спросишь — тебе скажут: отослали ночью, не сошлись родами, дело тихое. А я тебе так скажу, — она наклонилась к самому моему уху, и булавки в её губах блеснули, как зубы, — те, что исчезают, девочка, все на один лад. Тихие. Бедные. Из дальних краёв, где спросить некому. И почти все — рыжие или огневолосые, будто их по масти выбирают. Вот как ты.

Я сидела очень прямо, чтобы не выдать, как у меня под рёбрами шевельнулся мой огонь — недобро, тревожно, как зверь, учуявший дым.

— И что же с ними, по-твоему, делается? — спросила я ровно.

— Не знаю. — Нита выпрямилась, собрала булавки, и лицо её снова стало пустым и служивым, лицо человека, который сказал лишнее и теперь жалеет. — Не моё это дело — знать. И не твоё, если хочешь дожить до венца. Я тебе вот зачем это говорю, глупая: на тебя загорелся Искрень, ты теперь на виду, тебя так просто не спрячут. Может, оно тебя и спасёт. А может… — Она пожала плечами и пошла к двери. На пороге обернулась, совсем как давеча Венсан, только в её глазах вместо мёда была усталая жалость. — Береги себя, леди-без-рода. И если однажды ночью за тобой придут сказать, что тебя «отсылают домой», — не верь. Кричи.

Дверь закрылась. Я осталась с булавками на манекене и холодом под рёбрами.

Огонь во мне не врёт — он чует дым раньше, чем глаз увидит пламя. И сейчас он чуял дым. Где-то в этом тёплом червонном замке, под медовыми улыбками и старыми реликвиями, что-то жгли тихо и давно. Девушек. Бедных, рыжих, из дальних краёв, где спросить некому.

Таких, как я.И вот это — «беречь как зеницу ока» — напугало меня сильнее всего, что сказал за этот день племянник. Потому что огненный лорд хотел меня спрятать. А вот его улыбчивый дядя, я готова была поклясться своим дешёвым кобальтом, хотел меня сохранить — для чего-то.

И уголь Первого пламени, который чует ложь, был сейчас далеко отсюда, в Зеркальном зале, и не мог сказать мне, кто из этих двоих врёт.

Глава 3. Двенадцать невест

Знатной дамой я стала за одну ночь — и поняла, что быть знатной дамой куда страшнее, чем быть золой.

Зола никому не интересна. На золу не смотрят. А леди Ярину из Горловья, дальнюю кузину дома по матери, ту самую, на кого загорелся Искрень, рассматривал теперь весь двор — пристально, со всех сторон, как рассматривают подделку, которую очень хотят разоблачить. И каждый взгляд был ловушкой, в которую я могла провалиться одним неверным словом, одним неправильным наклоном головы, одной вилкой не из того ряда.

К счастью, я всю жизнь обшивала и обслуживала таких дам. Я знала их повадки лучше, чем они сами, — так горничная знает госпожу лучше мужа. Я знала, как держат спину, как держат вилку, как держат лицо, когда внутри пусто или страшно. Шестнадцать лет я подавала им эмаль и подбирала с пола их шлейфы — и всё это время, оказывается, училась. Вот уж не думала, что школа золы выпускает в дамки.

Утром меня одели в платье цвета остывших углей, с теми самыми золочёными искрами по корсажу, какие я сама вшивала для леди Брисанны, — только теперь их вшивали в меня. Странное чувство. Будто надеваешь собственную работу как кожу.

— Не вздумай блистать, — сказала мне поутру камеристка, приставленная Венсаном, сухая женщина по имени Доркас с глазами надсмотрщицы. — Тебя выбрала реликвия, а не род. Будешь блистать — наживёшь врагов. Стой тихо, говори мало, гляди скромно.

Совет был хорош, и я ему почти последовала. Почти — потому что в Зеркальном зале, куда нас вывели всех вместе, двенадцать невест и я тринадцатая, лишняя, меня поджидала леди Брисанна Воль.

Я заняла её место. Это нужно понять, чтобы понять её ненависть. Она везла меня сюда как свою тень, как свой инструмент, как часть своего блеска, — а я этим самым блеском у неё на глазах перебила ей дорогу. Её рыбьи глаза, когда они нашли меня в строю невест, стали почти живыми от ярости.

— Леди Ярина, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Какое чудо. Ещё вчера вы чинили мои воротники, а сегодня — невеста дома. Расскажите же двору, как вам это удалось. С каких пор реликвии загораются на прислугу?

Зал притих, навострил уши. Это была проверка — публичная, злая, насмерть. Один неверный ответ, и поползёт: подмена, обман, самозванка. А самозванку под Искренем не помилуют.

И я сделала то единственное, что умею делать хорошо, когда загнана в угол: не стала оправдываться. Зола не оправдывается. Зола дерзит.

— С тех самых, леди Воль, — сказала я ясно и спокойно, — с каких загораются. Реликвии, в отличие от людей, не разбирают, кто в каком платье. Им всё равно, чьи воротники я вчера чинила. Полагаю, потому их и держат при дворе вместо придворных — на реликвию хоть положиться можно.

Кто-то на хорах фыркнул в кулак. Брисанна пошла пятнами.

— Вы дерзки для прислуги, — прошипела она.

— Я дерзка для невесты, — поправила я. — Прислугой я была вчера. Сегодня извольте дерзить мне как равной, у вас же благородное воспитание, вы справитесь.

Это было опасно. Это было глупо. Но это сработало — не потому, что я переспорила её, а потому, что двор любит зрелище, и я дала двору зрелище. Самозванка дрожала бы и оправдывалась. А та, что огрызается, как равная, — поди разбери, может, и впрямь кузина, у захудалых ветвей рода всегда дурной нрав. Я увидела, как несколько придворных переглянулись с тем особым удовольствием, с каким смотрят петушиный бой, и поняла, что выиграла первый круг. Не дружбу. Время.

Время и, как ни странно, одну союзницу.

Её звали леди Соремонда — длинно, по-южному пышно, но все за глаза звали её просто Сор, и она первая не побрезговала сесть рядом со мной за общим столом невест, куда остальные косились на меня, как на мокрицу в салате. Сор была некрасива той уютной, добротной некрасивостью, какая бывает у хлеба: круглая, румяная, с ямочками и быстрым смешливым ртом. Её привезли пятой дочерью обедневшего, но древнего рода — «приданого с напёрсток, зато родословная с локоть», как она сама же и сказала, без капли горечи.

— Не бери в голову Брисанну, — шепнула она мне, подвигая блюдо с засахаренными померанцами. — Она кусает всех, кто ярче. А ты теперь ярче всех — на тебя же загорелась реликвия, дорогуша, это как прийти на бал в короне. Тут половина девиц год потратила на наряды и интриги, а ты явилась чинить чужой воротник — и бац, избранница. Я бы тоже тебя ненавидела, не будь я такой ленивой для ненависти.

— А ты почему не ненавидишь? — спросила я прямо, потому что доброта без причины пугает меня сильнее ненависти с причиной.

— Потому что мне он не нужен, — сказала Сор и кивнула в дальний угол, где стоял лорд Эйдан, прямой и холодный. — Дракон-то. Красивый, спору нет, но от него же стужей тянет, как из погреба. Я за тёплого замуж хочу, за толстенького весёлого барона, чтоб смеялся и ел много. А сюда меня матушка послала — мол, авось приглядит кто из съехавшихся лордов. Я не за драконом охочусь, я при драконе охочусь. Чувствуешь разницу?

Я чувствовала. И впервые за этот день у меня немного отлегло — рядом с Сор дышалось легче, как дышится у тёплой печи после мороза. Я не верила ей до конца — я вообще мало кому верю, такая школа, — но я решила, что из всех опасностей этого зала Сор наименьшая, а в моём положении и это богатство.

А потом я почувствовала на себе ещё один взгляд — не как все, не оценивающий, а тяжёлый, тёмный, и подняла глаза, и встретилась с ним.

Лорд Эйдан стоял у дальней стены, чуть в стороне от своего блистательного дяди, и смотрел на мою перепалку с Брисанной с тем же выражением, с каким, должно быть, смотрел на огонь, который вот-вот выйдет из-под контроля. Не одобрение. Не гнев. Что-то среднее, настороженное. «Не привлекай внимания», — говорили его глаза. «Поздно», — ответили мои.

Правила отбора нам объявил Венсан — и объяснял их так сладко, что не сразу замечалась удавка под мёдом.

Отбор шёл до летнего солнцестояния — до самого долгого дня в году, который у северян, я слышала, самый короткий, а у нас, на огненном юге, самый длинный и самый жаркий. Зеркало, опять зеркало, везде в этом мире лёд глядится в огонь. На солнцестояние жениха и оставшихся невест выведут к Искреню в последний раз, и тогда уголь Первого пламени укажет истинную, и брак скрепит присягу дома короне на новый срок. До тех пор — испытания. Каждые несколько дней одно. Танцы, беседа, рукоделие, знание дома, умение держать себя при огне дракона. После каждого испытания кого-то «отпускают».

«Отпускают». Я слушала это слово и слышала за ним то, что шептала ночью Нита: одни уезжают с приданым, другие — не уезжают вовсе.

— А куда отпускают тех, кого отпускают? — спросила я. Вслух. При всех. Доркас рядом шумно вдохнула, Брисанна злорадно прищурилась, ожидая, что меня одёрнут за наглость.

Но Венсан только улыбнулся шире.

— Какой трогательный вопрос, дитя. Видно доброе сердце. — Он развёл руками. — Домой, разумеется. С дарами и с честью. Дом Кальдор никого не обижает. Невеста, не ставшая невестой, всё равно остаётся гостьей дома, а гостей мы провожаем с любовью.

Уголь Первого пламени стоял в десяти шагах от него, мёртвый и серый. Если бы он горел, я бы знала, солгал Венсан или нет. Но он не горел. Реликвию, как правило, выносили на смотрины да на солнцестояние, а в обычные дни она спала под замком — разве что регент прикажет иначе. Очень удобно для тех, кому есть что скрывать. Я смотрела на серый уголь и думала: вот в чём твоя слабость, старое пламя. Ты чуешь ложь, только когда не спишь. А спишь ты почти всегда.

Первое испытание было — танец.

Но до танца был ещё долгий, выматывающий день представлений, поклонов, имён, которых я не знала, и родословных, в которых я плавала, как камень в кипятке. Я запоминала лица — это я умею, мастер запоминает оттенки лучше слов. Запомнила бледного церемониймейстера с вечно потными руками. Запомнила двух дам Венсановой свиты, которые ходили за ним тенью и всё время что-то записывали в книжечки в кожаных переплётах — кто с кем говорил, кто как смотрел. Запомнила, что лорд Эйдан за весь день не съел ни куска и не сказал ни слова сверх необходимого, и что слуги ставили перед ним блюда и убирали нетронутыми, привычно, будто так и надо. Дракон, который не ест на людях. Дракон, который не вспыхивает. Дракон, который держит себя так туго, что, кажется, тронь — и зазвенит, как перетянутая струна.

Я смотрела на него весь день краем глаза и думала об одной простой вещи, от которой мне делалось не по себе: ему ведь тоже несладко. Я-то прячу огонь, чтоб выжить, а он прячет, чтоб не подтвердить чужой страх. Полвека назад огненный дракон сжёг провинцию — и теперь каждый огненный дракон расплачивается тем, что всю жизнь доказывает: я не такой, я ручной, я погашен. Это своя Обитель Пепла, только с золотой решёткой. Я не собиралась его жалеть. Жалость к тому, кто держит твою жизнь в кулаке, — глупость. Но понимать врага — не жалость. Понимать врага — это ремесло, и в нём я тоже мастер.

Я не умею танцевать. То есть я умею двигаться у горна, где каждый шаг выверен, чтобы не плеснуть расплавом, — это, если хотите, тоже танец, только с огнём вместо кавалера, и партнёр там не прощает ошибок. Но придворные фигуры, все эти поклоны, повороты и плавные руки, — это другой язык, которому я не училась. И вот тут-то меня едва не сожгли заживо, без всякой Обители Пепла.

Невесты танцевали с придворными кавалерами, а потом, по обычаю, один танец каждая — с женихом. Я надеялась проскочить, затеряться, остаться в углу. Не вышло. Венсан сам, лучась, подвёл меня к племяннику.

— Грех не дать избраннице реликвии круг с господином, — сказал он. — Двор ждёт, племянник. Двор любопытен.

Двор и впрямь смотрел в оба. И лорд Эйдан, у которого на лице было написано, что он предпочёл бы голыми руками тушить лесной пожар, подал мне руку.

Его рука снова была тёплой. Я уже знала, что она будет тёплой, и всё равно от этого тепла у меня что-то сбилось в груди, как сбивается дыхание у горна, когда меняется тяга.

— Я не умею, — сказала я тихо, когда заиграла музыка и мы поплыли — то есть поплыл он, а я заковыляла следом, отсчитывая шаги, как считаю всё на свете.

— Знаю, — сказал он так же тихо, не разжимая губ, ведя меня так, что мои ошибки превращались в его движения. — Это видно с другого конца зала. Смотри мне в глаза, а не под ноги. Веди тебя буду я. Тебе нужно только не сопротивляться.

— Не сопротивляться — это не про меня.

— Я заметил. — И тут — я готова поклясться — в уголке его рта опять дрогнуло то самое, не-улыбка, живое. — Считаешь шаги?

— Считаю.

— Перестань считать. Слушай музыку. Огонь не считают, мастерица. Огонь чувствуют.

И странное дело — я перестала. Я подняла глаза от его сапог к его лицу, к этим тёмно-янтарным глазам, в которых холод был сверху, а на дне тлело, и перестала считать, и вдруг ноги пошли сами, потому что его рука на моей талии и его ладонь в моей ладони вели меня вернее всякого счёта. Мы двигались, и между нашими ладонями копилось тепло — два спрятанных огня, узнающих друг друга через перчатки приличий, и я знала, что он это чувствует, потому что у него на скуле проступила краска, чего я никак не ждала от человека-льда.

— У вас щёки горят, господин, — шепнула я, потому что не дерзить я не умею даже в раю. — Берегитесь. Скажут, дракон расчувствовался.

— Молчи, — сказал он, но не зло. — И, мастерица… — он наклонился чуть ближе, под видом фигуры танца, и голос упал до самого тихого, — что бы ни случилось на этом отборе, держись рядом со мной на людях и подальше от меня наедине. Понятно?

— Не очень, — честно сказала я.

— Рядом со мной ты под защитой реликвии, и тебя не тронут. — Поворот, поклон, его рука ни на миг не выпустила мою. — А наедине… наедине я за себя не отвечаю. Ни как страж закона. Ни как дракон. Ни как мужчина, которого его собственная реликвия второй день толкает к тебе через весь зал.

Музыка кончилась. Он отступил, поклонился — безупречно, холодно, для двора, — и отпустил мою руку, и мне сразу стало зябко там, где была его ладонь. А двор аплодировал, и Венсан лучился, и Брисанна жгла меня глазами, и я стояла посреди Зеркального зала в платье цвета остывших углей и чувствовала, что земля подо мной такая же ненадёжная, как этот чёрный зеркальный пол, в котором отражается перевёрнутый мир.

Когда я вернулась к скамьям невест, Сор встретила меня круглыми от восторга глазами.

— Дорогуша, — выдохнула она, обмахиваясь веером, как после собственного танца. — Ты хоть понимаешь, что сейчас было? Он вёл тебя так, будто боялся уронить. Этот человек за три недели отбора ни на одну не взглянул дважды, я считала. А тебя он с паркета глазами не отпускал.

— Он боялся, что я отдавлю ему ноги и опозорю реликвию, — сказала я. — Это не нежность, Сор, это страх за обувь.

— Угу, — сказала Сор, нимало не убеждённая. — За обувь. Ты эти сказки кому другому рассказывай. Я пятая дочь, я с пелёнок смотрю, как сёстры выходят замуж, я в этих взглядах разбираюсь лучше, чем повитуха в животах. — Она вдруг посерьёзнела. — Только ты вот что, Ярина. Будь поосторожнее. Не с ним — с тем, что вокруг. Когда дракон вдруг начинает смотреть на одну, у этой одной сразу заводится много недоброжелателей. И не все они так безобидны, как наша рыбья Брисанна. — Она кивнула в сторону, где за спиной Венсана две дамы со своими книжечками что-то прилежно записывали, поглядывая на меня. — Видишь? Уже пишут. Тут всё пишут, дорогуша. Каждый твой шаг ложится в чью-то книжечку. Будь я тобой, я бы очень следила, чтобы в этих книжечках про меня было поменьше интересного.