Вне фильтров: Резонанс сердец

- Сашенька, дорогая, ты как всегда вовремя, - Илья встает из-за стола, и его стул издает резкий, неприятный звук, похожий на визг тормозов.

Я чувствую, как мышцы спины непроизвольно сокращаются. Это микро-судорога, ожидание удара. Я сажусь на стул для посетителей, не дожидаясь приглашения, и кладу руки на колени. Пальцы ледяные.

- Мне нужны контакты автора, Илья. Напрямую.

Я говорю это ровно, стараясь не допускать лишних обертонов. Мой голос сейчас - это синусоида, чистая и холодная. Никаких вибрато. Илья замирает с протянутой рукой, затем медленно опускается обратно. Его лицо принимает выражение фальшивого сочувствия.

- Мы же обсуждали это, Саш. Контракт. Анонимность. Это не моя прихоть, это требование той стороны.

- В тексте слишком много специфической терминологии, - вру я, и мой внутренний критик морщится от того, как плоско звучит эта ложь. - Там есть куски, где интонация может полностью изменить смысл. Мне нужно уточнить произношение некоторых названий. Я не могу гадать. Это непрофессионально.

Илья берет со стола ручку и начинает крутить ее в пальцах. Стук пластика о дерево - тук-тук-тук. Ритм неровный, он сбивается, и это выдает его нервозность. Он знает, что я лучшая в своем деле, и знает, что я могу просто отказаться от проекта, если мне не дадут то, что я хочу.

- Пришли мне список вопросов письменно, - предлагает он. - Я перешлю их литагенту, тот - автору. Получим ответы и я тебе их озвучу. Или пришлю текстом.

- Нет, - я качаю головй, и чувствую, как в солнечном сплетении начинает закручиваться тугой узел. - Мне нужно слышать, как он сам это произносит. Живая речь, понимаешь? Не буквы на экране. Мне нужно поймать его естественный ритм, чтобы запись не звучала как склейка из разных кусков.

Я задерживаю дыхание, имитируя погружение. В офисе становится слишком громко. Я слышу, как в соседнем кабинете кто-то пьет чай, и звук глотка кажется мне оглушительным, как обвал в горах.

- Саш, ну ты же профи, - Илья пытается включить свое фирменное обаяние, добавляя в голос мягких, обволакивающих частот. - Ты можешь вытянуть любой материал. Мы же за это тебе и платим в полтора раза больше рынка.

- Я не хочу "вытягивать", - перебиваю я. - Я хочу сделать хорошо. Этот текст... он заслуживает чистоты.

Я осекаюсь. "Заслуживает чистоты" - это уже слишком лично. Это не технический термин, это признание поражения. Профессор в моей голове презрительно фыркает.

Илья внимательно смотрит на меня. Его глаза за стеклами очков кажутся неестественно большими. Он ищет трещину в моей броне, и, судя по тому, как он затихает, он ее нашел.

- Ты слишком глубоко в это залезла, да? - его голос становится тихим, почти интимным. Это опасная территория. - Опять твоя слуховая одержимость. Саш, это просто книга. Хорошая, качественная, но книга. Не надо искать там Истину с большой буквы.

- Я ищу верную частоту, Илья. Не больше.

Я встаю. Мои колени чуть подрагивают, и я сжимаю кулаки, чтобы унять эту дрожь. В плавании нас учили: если ты чувствуешь, что силы кончаются, переходи на скольжение. Используй инерцию.

- Послушай, - Илья тоже встает. Он обходит стол и подходит ко мне слишком близко. Я чувствую запах его парфюма - тяжелый, мускусный, он буквально забивает мои сенсоры. - Я не могу дать тебе телефон или адрес. Но я могу сказать тебе имя. Хотя это тоже нарушение, но... пусть это будет залогом нашего доверия.

Я жду. Воздух в комнате кажется плотным, как кисель.

- Его зовут Мирон.

- Мирон? - я пробую это имя на вкус. Оно звучит твердо, с легким рокотом на -р-. - Фамилия?

- Это псевдоним. Просто Мирон. В документах он проходит под кодом, я даже сам не видел его паспорта. Всем занимается его агент, какой-то парень из юридической конторы.

- Мирон, - повторяю я еще раз, уже тише.

Имя падает в мою внутреннюю пустоту и отзывается там низким, гулким эхом. Это не имя, это маска. Еще один слой фильтров, который он наложил на себя, чтобы никто не смог подобраться слишком близко.

- Это всё, что я могу тебе дать, Саш. И, пожалуйста, не пытайся его выследить. Он из тех людей, которые исчезают сразу, как только почувствуют чужой взгляд на затылке. У него в анамнезе какая-то нехорошая история с публичностью. Его когда-то сильно подставили, вывернули наизнанку ради хайпа. С тех пор он строит стены.

Я киваю. Стены - это я понимаю. Я сама построила себе целую крепость из звукоизоляционных панелей и профессионального отчуждения.

- Хорошо, - говорю я, направляясь к выходу. - Мирон так Мирон.

- Саш! - окликает он меня уже у двери. - Новый кусок пришел. Пятая глава. Я переслал тебе на почту пять минут назад. Посмотри, там... там что-то странное в конце. Он добавил пометку "Только для твоих ушей".

Я не оборачиваюсь. Я чувствую, как по спине пробегает холодная волна, словно я только что прыгнула в воду без гидрокостюма. Мышцы сжимаются, сердце делает один тяжелый, отчетливый удар в ребра.

- Посмотрю, - бросаю я и выхожу в коридор.

Город встречает меня стеной звука. Час пик. Десятки тысяч людей кричат, сигналят, шаркая подошвами по асфальту, создавая бесконечный, бессмысленный шум. Я надеваю наушники, но не включаю музыку. Мне нужна тишина, хотя бы ее имитация. Активное шумоподавление работает на пределе, вырезая низкие частоты двигателей, но оставляя резкие, пронзительные звуки сирен и детских криков.

Я иду к метро, и каждый мой шаг - это борьба за равновесие. Моя одержимость этим голосом действительно переходит границы. Я ловлю себя на том, что пытаюсь угадать его походку по ритму фраз, его рост по глубине вдоха, его прошлые травмы по тому, как он спотыкается на определенных словах.

В детстве, когда отец еще жил с нами, я научилась определять его настроение по тому, как он вставлял ключ в замочную скважину. Если ключ входил мягко, с легким щелчком - значит, он в хорошем расположении духа, принес что-нибудь вкусное или просто готов со мной поиграть. Если ключ скрежетал по металлу, если дверь распахивалась слишком быстро, ударяясь о ограничитель - я знала, что нужно исчезнуть, раствориться в обоях, стать тише воды. Я выросла, расшифровывая чужие звуки, чтобы выжить. Теперь я делаю это, чтобы заработать на жизнь, но суть не изменилась. Я всё еще та маленькая девочка, которая прислушивается к шагам в коридоре, боясь, что дверь закроется навсегда без предупреждения.

Спустившись в метро, я чувствую привычный приступ тошноты от перепада давления. Вагоны влетают на станцию с грохотом, который я ощущаю всем телом. Это не просто звук, это физическое давление на кожу. Я закрываю глаза и представляю, что я в бассейне. Вода плотная, она обнимает меня, отсекая всё лишнее. Гул поездов превращается в шум прибоя где-то очень далеко.

Мирон.

Зачем ему псевдоним? Зачем такая секретность? Илья прав, у него явно есть шрамы, которые он не хочет показывать. Его голос в наушниках звучит так искренне, что это пугает. Это не игра актера, это исповедь. Но в жизни он, скорее всего, герметичен, как консервная банка. Я видела таких людей. Они выплескивают всё в творчество, оставляя для реальности только сухую шелуху и едкий цинизм.

Дома я не включаю свет. В моей квартире минимум мебели и максимум пустоты. Стены в спальне обиты мягкими панелями, здесь почти идеальная акустика. Я называю это своей камерой сенсорной депривации. Только здесь я могу перестать контролировать дыхание и просто быть.

Я сажусь за рабочий стол, включаю монитор. Его свет режет глаза. Я открываю почту.

Письмо от Ильи. Вложение: "Глава 5_финал.wav".

И пометка в теле письма, та самая, о которой он говорил: "Только для твоих ушей. Пожалуйста, не обрабатывай это пока. Просто послушай".

Мои пальцы замирают над трекпадом. Я чувствую, как в груди начинает нарастать тот самый гул, который я так боюсь услышать в тишине. Это мой собственный голос, мой внутренний резонанс, который я обычно заглушаю чужой речью.

Я надеваю свои лучшие студийные наушники. Они тяжелые, плотно прилегают к голове, создавая вакуум. Я нажимаю "play".

Сначала - тишина. Но это не цифровая тишина, где просто нет сигнала. Это живая тишина комнаты. Я слышу далекий гул холодильника, тиканье часов, которое кажется мне ударами молота по наковальне. Затем - глубокий, рваный вдох.

- Я знаю, что ты это слушаешь, - говорит он.

Его голос звучит иначе. В нем нет той выверенной дистанции, которая была в предыдущих главах. Он звучит так, будто он стоит прямо за моей спиной, его дыхание щекочет мне шею. Мои мышцы спины мгновенно каменеют.

- Я знаю, что ты разбираешь меня на части, - продолжает Мирон. Темп его речи замедляется, он делает длинные, почти мучительные паузы. - Чистишь мои вдохи, убираешь мои запинки. Ты пытаешься сделать меня идеальным, Саша. Но я не хочу быть идеальным для тебя.

Я замираю. Откуда он знает мое имя? Илья клялся, что не называл его.

- Ты думаешь, что если ты услышишь мой голос достаточное количество раз, ты поймешь, кто я. Ты ищешь мое лицо в частотном спектре. Но это бесполезно. Мое лицо - это просто маска, которую я ношу для мира. Мой голос - это единственное место, где я не вру. И то, что ты делаешь с ним... ты убиваешь его своей чистотой.

Я чувствую, как по щеке ползет что-то холодное. Я не сразу понимаю, что это слеза. Я не плакала уже несколько лет, с тех пор как ушла из большого спорта. Мое тело забыло, как это делается.

- Хватит меня редактировать, - его голос срывается на шепот, и я слышу в нем такую беззащитность, что мне хочется сорвать наушники и выбежать из дома. - Перестань вырезать мою боль. Оставь эти вдохи. Оставь это дребезжание. Это всё, что у меня есть.

Запись обрывается резко, без предупреждения. Наступает тишина, но теперь она другая. Она тяжелая, липкая, она давит на барабанные перепонки.

Я сижу в темноте, и мой внутренний профессор молчит. Он не знает, что сказать. Нет никаких технических терминов, чтобы описать то, что я сейчас услышала. Это не был "технический сбой" в записи. Это был сбой в моей системе защиты.

Я понимаю, что он ведет со мной игру. Он подбрасывает мне эти "пасхалки", проверяет меня на прочность, провоцирует. Он знает мою слабость - мою потребность в искренности, которую невозможно подделать. И он дает мне ее в таких дозах, что я начинаю задыхаться.

Я открываю аудиоредактор и импортирую файл. На экране разворачивается волновая форма. Она выглядит как кардиограмма человека в предынфарктном состоянии. Пики и провалы, неровный ритм, хаотичные всплески. С профессиональной точки зрения - это брак. Это мусор, который нужно чистить, сжимать компрессором, выравнивать по сетке.

Но я не могу поднять руку, чтобы нажать кнопку "delete" на тех участках, где он дышит слишком громко.

Я увеличиваю масштаб. Вот здесь, на пятой минуте, он запнулся. Небольшой провал в амплитуде. Я выделяю этот кусок и ставлю на повтор.

- ...не хочу быть идеальным... не хочу быть идеальным... не хочу быть идеальным...

Его голос зацикливается, превращаясь в механический ритм, в мантру, которая вводит меня в транс. Я закрываю глаза и пытаюсь представить его комнату. Какой там свет? Какой запах? Судя по реверберации, комната небольшая, много мягких поверхностей - книги, ковры. Он записывает это ночью, когда город затихает. Он один.

Я чувствую его одиночество как свое собственное. Это как две звуковые волны в противофазе - они должны гасить друг друга, но вместо этого они создают странное, болезненное биение.

Зачем он это делает? Если он так боится публичности, зачем он обращается ко мне лично?

Я снова открываю письмо Ильи. "Только для твоих ушей". Это не просто просьба о конфиденциальности. Это вызов. Он знает, что я не смогу это проигнорировать. Он знает, что я уже на крючке.

Я встаю и иду на кухню. Мне нужно выпить воды, смыть этот привкус хлорки и чужой боли. Мои движения кажутся мне рваными, нескоординированными. Я задеваю локтем дверной косяк, и тупая боль в мышце приносит странное облегчение. Физическая реальность возвращает меня в тело.

Я возвращаюсь к компьютеру. Я должна что-то сделать. Я должна ответить, но у меня нет его адреса. У меня есть только этот аудиофайл.

Тогда я делаю то, чего не делала никогда. Я включаю микрофон.

В моей студии идеальная тишина. Но когда я нажимаю "запись", я слышу, как бешено колотится мое сердце. Этот звук проникает в тракт, я вижу его на индикаторах уровня.

- Я слышу тебя, Мирон, - говорю я.

Мой голос звучит чужо и плоско. Я не узнаю его. В нем нет той глубины, которую я слышу в нем. Я - просто редактор. Я - функция.

- Я не буду ничего вырезать. Я оставлю всё как есть. Но ты должен знать...

Я замолкаю. Что он должен знать? Что я не сплю по ночам, слушая его дыхание? Что я ищу его в каждом встречном в метро? Что я боюсь тишины в своей голове больше, чем самого громкого шума?

Я нажимаю "стоп" и удаляю запись. Это глупо. Это непрофессионально. Это фальшь.

Профессор в моей голове согласно кивает. Слишком много драмы, Саша. Убери эти сопли. Работай.

Я снова открываю пятую главу и начинаю работать. Но теперь я не чищу запись. Я делаю обратное. Я подчеркиваю каждый его вздох. Я вытягиваю те частоты, где его голос дрожит. Я делаю его уязвимость максимально слышимой. Это мой способ ответить ему. Это моя форма близости.

К трем часам ночи я заканчиваю. Мои глаза горят, спина затекла так, что я едва могу пошевелиться. Но в наушниках звучит нечто невероятное. Это уже не книга. Это живое существо, которое дышит и страдает прямо в моем мозгу.

Я сохраняю файл и отправляю его Илье с короткой припиской: "Готово. Без обработки. Как просил автор".

Я знаю, что Илья будет в ярости. Он потребует "коммерческого звучания", он скажет, что слушатели не захотят покупать "этот хрип". Но мне плевать.

Я выключаю компьютер и ложусь на пол в гостиной. Здесь нет ковра, только холодный ламинат. Я закрываю глаза и пытаюсь восстановить контроль над дыханием.

Вдох на четыре. Раз, два, три, четыре...

В тишине квартиры я вдруг отчетливо слышу звук. Это не холодильник и не тиканье часов. Это уведомление о новом письме на моем ноутбуке.

Я не хочу вставать. Я знаю, что это он. Я чувствую это всем телом, каждой мышцей, каждым нервным окончанием.

Я медленно поднимаюсь, иду к столу. Экран светится в темноте, как маяк.

Письмо от неизвестного отправителя. Тема: "Без названия".

Внутри только одна ссылка на файл в облаке. И короткая фраза: "Теперь ты знаешь, как звучит правда. Хочешь увидеть, как она выглядит?"

Я смотрю на эту ссылку, и мое солнечное сплетение сжимается так сильно, что мне становится трудно дышать. Это тот самый момент, когда нужно прыгать с десятиметровой вышки. Ты стоишь на краю, пальцы ног чувствуют шершавый бетон, внизу - синяя бездна, и у тебя есть только один шанс войти в воду чисто, без брызг.

Я кликаю по ссылке.

Файл загружается медленно. Проценты ползут по экрану, издеваясь над моим нетерпением. Девяносто восемь... девяносто девять... сто.

На экране открывается видео.

Камера стоит на штативе, изображение зернистое, освещение скудное - всего одна настольная лампа. В кадре - мужская спина. Он сидит за столом, перед ним микрофон, точно такой же, как у меня. Он в наушниках. Его плечи чуть опущены, голова наклонена.

Он не оборачивается. Он просто сидит так несколько минут, и я вижу, как движутся его лопатки под тонкой футболкой. Это ритм его дыхания. Тот самый ритм, который я выучила наизусть.

Затем он медленно поднимает руку и снимает наушники. Кладет их на стол. Его пальцы длинные, нервные, с обкусанными ногтями. На запястье - старый шрам, едва заметная белая полоса.

Он начинает поворачиваться. Мое сердце замирает. Я жду этого момента так, будто от него зависит моя жизнь. Я жду, что сейчас магия исчезнет, что я увижу обычное, заурядное лицо, и всё закончится. Я снова стану просто Сашей, звукорежиссером с неустроенной личной жизнью и травмой исчезнувшего родителя.

Он поворачивается в профиль. Резкая линия челюсти, прямой нос, прядь темных волос, падающая на лоб. Он выглядит измученным. Вокруг глаз - глубокие тени. Ему на вид около тридцати пяти, но в его позе сквозит какая-то древняя, усталая мудрость.

И тут он смотрит прямо в камеру.

У него серые глаза, холодные и прозрачные, как вода в бассейне перед началом тренировки. В них нет цинизма, который я ожидала услышать в его голосе. В них только бесконечная, оглушительная тишина.

Он молчит. Он не говорит ни слова, но я слышу его голос в своей голове так ясно, будто он кричит.

Затем он подносит палец к губам. Жест "тише".

Видео обрывается.

Я сижу перед погасшим монитором, и в моей голове наконец-то воцаряется абсолютная тишина. Мой внутренний профессор ушел, забрав свои пюпитры и дирижерские палочки.

Я знаю это лицо.

Я видела его в новостях пять лет назад. Мирон - это не просто псевдоним. Это часть имени человека, чье падение обсуждала вся страна. Талантливый композитор, вундеркинд, которого обвинили в плагиате и довели до попытки самоубийства. Его тогда уничтожили все: пресса, коллеги, друзья. Его искренность выставили на аукцион, его музыку разобрали на кости и объявили ворованной.

Он исчез. Все думали, что он уехал из страны или окончательно спился.

А он просто сменил инструмент. Вместо нот он начал использовать слова. Вместо оркестра - свой собственный голос.

Я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь. Это не страх. Это узнавание.

Мы с ним одной крови. Мы оба прячемся в звуках, потому что реальный мир слишком громкий и слишком жестокий. Мы оба боимся быть узнанными, но при этом отчаянно этого жаждем.

Я снова открываю его видео и ставлю на паузу тот момент, когда он смотрит в камеру.

- Я нашла тебя, Мирон, - шепчу я.

И мой голос в пустой квартире звучит на удивление чисто. Без дребезжания. Без фальши.

В этот момент мой телефон вибрирует на столе. Сообщение от Ильи.

"Саша, ты что, с ума сошла? Что это за файл ты мне прислала? Это брак! Переделай немедленно, иначе я отдам проект другому человеку. У нас сроки горят!"

Я смотрю на экран телефона и чувствую странную легкость. Как будто я наконец-то вышла из воды после долгого заплыва и сделала первый настоящий вдох.

"Отдавай", - пишу я в ответ. - "Я больше не работаю с этим текстом".

Я нажимаю "отправить" и блокирую номер Ильи.

Мне больше не нужно издательство. Мне больше не нужна работа. Мне нужен этот голос, и теперь я знаю, где его искать.

Я снова включаю видео. Смотрю на его шрам на запястье. На то, как он морщит лоб. На его серые глаза.

Я начинаю анализировать видео не как профессионал, а как охотник. На заднем плане, в окне за его спиной, виден кусок неоновой вывески. Она горит не полностью, только несколько букв: "...ОТЕЛЬ...ОСМОС".

Это гостиница "Космос". Я знаю это место. Оно находится на окраине города, старое советское здание, которое сейчас превратилось в дешевый приют для командировочных и тех, кто хочет скрыться.

Я встаю. Мои движения теперь быстрые и точные. Я не думаю о последствиях. Я не думаю о том, что это может быть ошибкой.

Я надеваю куртку, хватаю ключи. На пороге я на секунду замираю.

Тишина в моей квартире больше не кажется мне пугающей. Она наполнена смыслом. Она - как чистый лист, на котором можно записать всё, что угодно.

Я выхожу из дома и окунаюсь в ночной город. Теперь его шум не раздражает меня. Я слышу в нем ритм, я слышу в нем жизнь.

Пока я еду в такси, я снова и снова прокручиваю в голове его голос. "Я не хочу быть идеальным для тебя".

Хорошо, Мирон. Я тоже не идеальна. У меня проблемы с дыханием, я боюсь тишины и я одержима чужими голосами, потому что не верю своему.

Мы идеальная пара для того, чтобы вместе сойти с ума.

Гостиница "Космос" встречает меня холодным светом ртутных ламп. Огромное здание похоже на застывший космический корабль, который так и не смог взлететь. В холле пусто и пахнет пылью и старыми коврами.

За стойкой регистрации сидит заспанная женщина с голосом, похожим на скрип несмазанных петель.

- Мне нужен Мирон, - говорю я.

Она смотрит на меня как на сумасшедшую.

- У нас нет постояльцев с таким именем. Девушка, вы время видели? Три часа ночи.

- Он записывает здесь книгу, - я стараюсь говорить убедительно, добавляя в голос авторитетных низких частот. - Номер с хорошей звукоизоляцией. Скорее всего, на верхних этажах.

Женщина хмурится, начинает что-то искать в компьютере.

- Есть один... из сорок

ГЛАВА 5

Четыре утра - это время, когда город снимает фильтры. Исчезает высокочастотный гул машин, затихает дребезжание рекламных щитов, и мир проваливается в ту вязкую, серую тишину, которую я так боюсь и которой так жажду. Я сижу на полу в своей кухне, прислонившись спиной к холодной плитке фартука. Плитка пахнет старой затиркой и немного - вчерашним кофе. Номер сорок два в гостинице Космос оказался тупиком. Сонная женщина за стойкой, чей голос напоминал скрежет железной лопаты по обледенелому асфальту, выставила меня вон, едва я попыталась уточнить фамилию постояльца. Номер сорок семь был занят какой-то делегацией из Кирова, номер сорок - пустовал. Мой Мирон, мой невидимый обладатель баритона с идеальной атакой звука, растворился в лабиринтах советского брутализма.

Я вернулась в свою квартиру, которая теперь кажется мне не крепостью, а огромным резонаторным ящиком. Здесь каждый звук имеет свою траекторию. Вон там, под потолком, скапливается эхо от моих собственных шагов. А за стеной, в сорок четвертой квартире, живет Сосед. Я не знаю его имени. Я никогда не видела его лица в фокусе, только мазком - плечо в сером худи, затылок, быстро скрывающийся за дверью лифта. Но я знаю его расписание. Я знаю его ритм.

Сейчас он бодрствует.

Я чувствую это не ушами, а кожей на спине. Глухой удар - это он открыл дверцу холодильника. У него старый Атлант или что-то подобное, компрессор вздыхает с характерным металлическим лязгом, прежде чем затихнуть. В моем внутреннем аудиоредакторе этот звук отмечен красным пиком. Слишком много низких частот, нужно подрезать.

Я задерживаю дыхание. Привычка из прошлой жизни, когда бассейн был моим единственным домом. Вдох на три счета, погружение, и ты слышишь только глухой рокот воды, бьющейся о стенки черепа. Сердце замедляется, экономя кислород. Сейчас я делаю то же самое. Я превращаюсь в один большой микрофон, направленный в стену.

С той стороны доносится шуршание. Шаги. Раз, два, три, пауза. Сосед ходит по кухне. Пятка-носок, пятка-носок. Тяжелая походка человека, который носит в себе слишком много лишних мыслей. У него дефект шага - левая нога чуть загребает, создавая едва заметный призвук, микроскопическое скольжение по ламинату.

Я надеваю наушники. Мои верные Бейердинамики, обнимающие голову так плотно, что кажется, будто череп сейчас треснет. Но это приятная боль. Это изоляция. В левом ухе у меня - запись Мирона, тот самый файл, который я мучаю уже третьи сутки. В правом - пустота, через которую я пытаюсь поймать живой звук из-за стены.

- Я не хочу быть идеальным для тебя, - произносит Мирон в моих наушниках.

Голос чистый, как отфильтрованная вода. Никакого дребезжания, никакой фальши. Но я-то знаю, что за этой чистотой стоит работа компрессора и лимитера. Он прячется за качеством записи. А Сосед за стеной - он не прячется. Он просто живет.

Снова звук холодильника. Скрип стула. Сосед садится. Я представляю, как он сутулится, опираясь локтями на стол. Мои мышцы спины непроизвольно сжимаются, повторяя его воображаемую позу. Мой внутренний профессор консерватории брезгливо морщится: Александра, у вас осанка плывущего топора, выпрямитесь. Но я не могу. Я привязана к этому звуковому потоку.

Мирон в наушниках продолжает:

- Мы все состоим из пауз. Между вдохом и выдохом. Между словом и действием. В этих паузах и живет настоящий страх.

Интересно, Мирон, ты сам-то веришь в то, что наговорил? Твой темп ускорился на три удара в минуту, когда ты произнес слово страх. Твои связки чуть сузились, добавив в голос ненужную, сухую остроту. Ты лжешь. Или ты просто боишься, что я это замечу.