Вне фильтров: Резонанс сердец

ГЛАВА 2

Коробка с новой микрофонной стойкой оказалась тяжелее, чем обещали технические характеристики на сайте. Она была длинной, угловатой и совершенно не подходила для того, чтобы нести ее в одной руке, прижимая локтем к бедру. Картон впивался в ладонь, и я чувствовала, как под кожей натягиваются сухожилия - старая память из бассейна, когда после трех километров на дорожке пальцы сводило в одну сплошную, негнущуюся судорогу. Я сделала вдох, задерживая его на середине, как перед прыжком в воду. Мой внутренний профессор в этот момент недовольно цокнул: Слишком много лишнего шума, Александра. Ты дышишь как загнанная лошадь, а не как профессионал.

Я пнула тяжелую стеклянную дверь подъезда. Она отозвалась низким, недовольным гулом, который обычно издают старые виолончели, когда смычок слишком сильно прижимают к струне. В холле пахло сырым бетоном и дешевым освежителем воздуха с запахом искусственного лимона. Этот запах имел свою частоту - что-то в районе четырехсот герц, навязчивое и плоское.

Лифт застрял где-то на верхних этажах. Я поставила коробку на холодный кафель. Звук удара был коротким, сухим, без реверберации. Плохой признак. Значит, в помещении слишком много поглощающих поверхностей или, наоборот, геометрия углов гасит любой живой отзвук. Я поправила лямку рюкзака, в котором лежал ноутбук с той самой записью. "Сегодня я снова видел ее..." Фраза крутилась в голове, как зацикленный сэмпл. У голоса Мирона - или как там его зовут на самом деле - был странный обертон. Он возникал только на гласных, когда он расслаблял гортань. Это был звук человека, который привык говорить с самим собой в пустой комнате.

Двери лифта начали медленно раздвигаться. Это был старый Отис, его механизмы работали с характерным скрежетом, напоминающим трение наждачной бумаги о металл. Из глубины кабины на меня пахнуло холодом и чем-то еще. Запах был сложным: смесь табака, который долго держали на морозе, и дорогой шерсти.

В лифте стоял мужчина. Высокий, в глубоком капюшоне черного худи, который скрывал лицо почти полностью. Я увидела только подбородок - четкий, с легкой щетиной, и плотно сжатые губы. Он не вышел. Он просто передвинулся в угол, освобождая место для моей коробки. Его движения были лишены суеты, они были экономичными, как у пловца, который бережет силы на финальный рывок.

- Придержите, пожалуйста, - выдавила я, подхватывая картонного монстра.

Он не ответил. Вместо этого он просто вытянул руку и нажал на кнопку открывания дверей. Рука была крупная, с длинными пальцами. Я затащила коробку внутрь, задевая края проема. Звук картона, скребущего по алюминию, отозвался в моем солнечном сплетении резким спазмом. Я физически ощутила эту фальшь.

Двери закрылись. Лифт дернулся и пополз вверх. Мы оказались заперты в пространстве три на три фута. В такой близости люди обычно начинают звучать. Даже если они молчат, их тела издают микро-звуки: трение ткани, шум дыхания, работа клапанов сердца. Я невольно включила свой внутренний микрофон на полную громкость.

Он дышал рвано. Не так, как человек после пробежки, а так, будто он пытается подавить в себе какой-то внутренний ритм. Вдох - короткий, резкий. Пауза. Выдох - длинный, со свистом где-то глубоко в бронхах. Это был ритм человека, находящегося в состоянии затянувшейся обороны. У меня заныла спина между лопатками - так всегда бывало, когда я сталкивалась с агрессивной тишиной.

Я потянулась к панели кнопок, но замерла. Кнопка четырнадцатого этажа уже светилась тусклым оранжевым светом.

- Вы тоже на четырнадцатый? - спросила я, и мой голос прозвучал в этой тесной кабине слишком звонко, слишком ярко. Как будто я случайно ударила по треугольнику посреди похоронного марша.

Он не повернул головы. Только слегка качнул капюшоном.

- Да, - сказал он.

Это было всего одно слово. Но это было то самое "да". Тот самый тембр, который я чистила последние три часа. Тот самый низкий рокот, который начинался где-то в районе диафрагмы и обрывался, не успев превратиться в полноценную фразу. В моем рюкзаке, кажется, даже ноутбук стал тяжелее от осознания этой близости.

Мирон. Или его физическое воплощение.

Я затаила дыхание. В бассейне нас учили: если хочешь проплыть под водой дольше, не делай глубокий вдох перед погружением, это только увеличивает плавучесть и заставляет тратить силы. Нужно просто выдохнуть и войти в воду пустым. Сейчас я чувствовала себя абсолютно пустой.

Лифт проезжал седьмой этаж. Восьмой. Девятый. Между этажами звук мотора менялся, становясь более натужным. Я смотрела на свои кроссовки, замечая каждую деталь: развязавшийся шнурок на левой ноге, пятно от кофе на носке. Я боялась поднять глаза. Если я увижу его лицо сейчас, в этом тусклом свете энергосберегающей лампы, магия голоса из наушников может рассыпаться. Для меня люди всегда были лишь источниками звука. Как только они обретали плоть, они становились скучными, предсказуемыми, обремененными лишними деталями вроде мимики или цвета глаз.

- Тяжелая? - спросил он вдруг. Голос был сухим, как осенняя листва, которую раздавили подошвой.

- Что? - я вскинула голову, забыв о своем правиле.

- Коробка. Выглядит неудобной.

- А. Да. Микрофонная стойка. Она весит как чугунный мост, хотя сделана из стали. Центр тяжести смещен, поэтому ее постоянно заносит влево.

Я замолчала, понимая, что начала нести профессиональную чушь. Он слегка повернулся ко мне. Из-под капюшона блеснули глаза. Темные, почти лишенные бликов. В них не было интереса, только холодная, аналитическая оценка. Так смотрят на помеху на дороге.

- Стойка, - повторил он, будто пробовал слово на вкус. - Вы записываете музыку?

- Нет. Я редактор. Редактор звука.

- Понятно.

Он снова отвернулся к дверям. Слово "понятно" упало в тишину лифта свинцовым грузилом. В нем была такая степень герметичности, что мне захотелось немедленно открыть окно, которого здесь не было. Он не просто закрывался, он выстраивал вокруг себя звукоизоляционный контур, через который не пробивался ни один честный обертон.

Лифт замер. Двери разошлись с тем же мучительным скрежетом. Я подхватила свою коробку, едва не задев его плечо. Он отступил назад, давая мне дорогу, и это движение было таким резким, будто я была источником радиации.

Мы вышли в коридор. Моя квартира была слева, в самом конце. Я потащила коробку, чувствуя, как он идет следом. Его шаги были почти бесшумными. Он носил обувь на мягкой подошве, вероятно, кроссовки для бега, но походка была тяжелой, приземленной. Вес тела переносился с пятки на носок с математической точностью.

Я остановилась у своей двери, 214-я. Достала ключи, которые в тишине пустого коридора зазвенели, как связка колокольчиков. Мои руки слегка дрожали, и это раздражало. Я - профессионал. Я привыкла работать с самыми капризными звездами, с людьми, чей эгоизм можно было измерять в децибелах. Почему этот молчаливый человек в капюшоне вызывает у меня такую реакцию?

Он прошел мимо. Остановился у двери напротив. 215-я.

Щелчок замка. Звук ключа, проворачивающегося в скважине - два оборота, сухие, четкие. Хлопок двери.

Я стояла в коридоре, прижимаясь лбом к холодному картону своей коробки. Сердце колотилось в ритме престо, сбивая дыхание. Он живет напротив. Человек, чей голос стал для меня единственным смыслом за последние сутки, живет в трех метрах от моего рабочего стола.

Я зашла в квартиру, ногой задвинула коробку в угол и, не снимая куртки, прошла на кухню. Мне нужно было выпить воды, но я просто стояла у раковины, слушая, как капает кран. Кап. Кап. Си-бемоль. Примерно раз в полторы секунды.

Я вытащила из рюкзака ноутбук, открыла крышку. Экран вспыхнул, ослепляя. Файл все еще был открыт на той самой метке. "Сегодня я снова видел ее..."

Я надела наушники. Огромные, охватывающие, они создали вокруг меня пространство абсолютной тишины. Я нажала на пробел.

Голос Мирона заполнил мой череп. Теперь, когда я только что слышала его вживую, запись звучала иначе. В ней появилось третье измерение. Я слышала, как он слегка сжимает челюсти перед тем, как произнести букву "с". Я слышала эхо комнаты, в которой он записывался - и теперь я точно знала, что это за комната. Это была такая же квартира, как у меня. Тот же бетонный куб, та же планировка, тот же объем воздуха.

Я закрыла глаза. Мое воображение начало дорисовывать картину. Вот он сидит за столом - возможно, таким же икеевским, как у меня. На нем то самое худи. Капюшон откинут, открывая высокий лоб и спутанные волосы. Перед ним микрофон - судя по частотке, что-то из классики, может, Neumann U87, который он взял напрокат или купил на последние деньги. Он говорит в пустоту, но на самом деле он говорит со стеной. С той самой стеной, за которой сижу я.

Это было физически невыносимо. Словно мы были двумя динамиками, включенными в противофазе. Мы должны были гасить друг друга, но вместо этого возникал странный резонанс, от которого вибрировали кости.

Я начала работать. Мне нужно было убрать низкочастотный гул, который шел фоном. Обычно это звук холодильника или кондиционера. Но здесь... я прибавила громкость до предела. В паузах между словами слышалось что-то еще. Далекий, едва уловимый звук. Ритмичный.

Я вырезала фрагмент тишины и прогнала его через анализатор спектра. Пик на шестидесяти герцах. Это не холодильник. Это звук работающего лифта. Того самого Отиса.

Значит, он записывал это совсем недавно. Возможно, сегодня утром.

Я откинулась на спинку стула. В голове пульсировала одна мысль: он знает. Он знает, что я его слушаю. Не просто как редактор, а как человек, который ловит каждый его вздох. Эти его паузы - это не раздумья. Это ловушки. Он оставляет в записи пустоты, чтобы я могла в них зайти.

Мой внутренний профессор в ужасе закрыл лицо руками. Это непрофессионально, Александра. Это девиация. Ты превращаешь работу в сеанс вуайеризма. Убери частоты, выровняй компрессию и отправь файл заказчику.

Но я не могла. Я чувствовала себя так, будто я снова в бассейне, на глубине пяти метров, и у меня закончился воздух. Но вместо того чтобы всплыть, я продолжаю смотреть на игру света на кафельном дне.

Я снова включила запись.

"Она всегда носит наушники. Как будто это ее способ не слышать, как мир медленно разваливается на части. Я смотрю на ее затылок в лифте и думаю - если я сейчас заговорю, услышит ли она меня или только мои искажения?"

Я замерла. Мои пальцы похолодели. Он записал это... когда? Мы только что были в лифте. Но я была в куртке, наушники висели на шее. А в записи он говорит о затылке. Значит, был другой раз? Или он просто предсказал это?

Я начала лихорадочно перебирать другие файлы. Глава три, глава четыре. Все они были загружены на сервер сегодня в полдень.

Я слушала фрагмент за фрагментом. Его голос становился все более интимным, все более опасным. Он не просто читал текст. Он препарировал свою и мою реальность.

- Ты болен, Мирон, - прошептала я в пустую комнату. - Ты абсолютно, законченно болен. И я, кажется, заразилась.

Я встала и подошла к стене, разделяющей наши квартиры. Приложила ухо к холодным обоям. Ничего. Тишина в этом доме была какой-то особенно плотной, почти осязаемой. Наверное, он тоже сейчас сидит там, по ту сторону, и слушает тишину. Или записывает новую главу. О том, как я притащила домой эту чертову микрофонную стойку.

Я вернулась к столу и открыла коробку. Стойка была действительно качественной - тяжелое основание, матовый черный металл. Я начала собирать ее, и звук ввинчивающегося болта показался мне невероятно громким. Скрип-скрип. Это был вызов.

Я установила свой собственный микрофон. Подключила его к интерфейсу. Зачем я это делаю? Я не диктор. Мой голос звучит плоско, в нем нет той глубины и тех обертонов, которые я так ценю в других. Но мне нужно было что-то ему сказать. Не в лицо, не в коридоре, а так, как умеем мы оба - через мембрану и цифровой код.

Я нажала "Запись". Красный кружок на экране замигал, как тревожный маяк.

- Я слышу лифт, - сказала я. Голос дрогнул, и я тут же зафиксировала это - частота поплыла, появилась ненужная хрипотца. - Я слышу, как ты дышишь между фразами. Это не литература, Мирон. Это протокол допроса. Ты прячешься за сложными словами, но твой голос тебя выдает. Ты боишься. Ты боишься, что кто-то услышит, как ты на самом деле звучишь без своих фильтров.

Я остановила запись. Сердце колотилось так, что, казалось, микрофон должен был поймать этот стук. Я прослушала то, что получилось.

Ужасно. Плоско. Истерично.

Я удалила файл. Мой внутренний критик довольно хмыкнул: Вот именно. Занимайся своим делом, Александра. Чисти чужие грехи.

Я снова надела наушники и вернулась к его файлу. Мне нужно было дослушать вторую главу до конца.

"...иногда мне кажется, что стены в этом доме сделаны из папиросной бумаги. Я слышу, как она открывает ноутбук. Слышу, как она задерживает дыхание, когда слышит мой голос. Это странная близость, выстроенная на частотах, которые не улавливает человеческое ухо. Мы оба - всего лишь два приемника, настроенных на одну и ту же пустую станцию".

Я сорвала наушники. Хватит. Это уже за гранью. Он не мог этого знать. Он просто играет в угадайку, использует стандартные приемы психологического триллера. Все одинокие люди в больших городах делают одно и то же. Открывают ноутбуки. Задерживают дыхание. Слушают тишину.

Но почему тогда у меня такое чувство, что меня только что коснулись рукой? Невидимой, ледяной рукой, которая прошлась по позвоночнику, заставляя мышцы сжаться в микроскопических спазмах.

Я подошла к окну. Четырнадцатый этаж давал отличный обзор на город. Огни машин сливались в длинные, размытые линии - как дорожки в аудиоредакторе, по которым бежит курсор. Город шумел. Этот шум был бесконечным, многослойным, состоящим из миллионов маленьких трагедий и радостей, превращенных в белый шум.

В отражении стекла я увидела свое лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. Я выглядела как человек, который слишком долго провел под водой без декомпрессии. Мои глаза казались чужими.

В дверь постучали.

Звук был коротким. Три удара. Костяшками пальцев по дереву. Это не был звук соседа, которому нужна соль. Это не был звук курьера. Это был ритм. Три четверти. Раз-два-три. Раз-два-три.

Я замерла посреди комнаты. Мое тело тут же перешло в режим выживания: плечи поднялись, дыхание остановилось. Я чувствовала, как кровь пульсирует в висках - глухой, низкий звук, похожий на удары по литаврам.

Я подошла к двери. Посмотрела в глазок.

В коридоре было пусто. Только желтый свет ламп и ровные ряды одинаковых дверей.

Я прижалась лбом к дереву. Холод металла замка обжег кожу.

- Мирон? - прошептала я, едва шевеля губами.

Ответа не последовало. Но я знала, что он там. Я чувствовала его присутствие не ушами, а кожей. Как будто плотность воздуха в коридоре изменилась, стала более вязкой.

Я медленно повернула замок. Один оборот. Второй.

Дверь открылась.

На коврике лежал небольшой предмет. Флешка. Обычная, серая, без каких-либо опознавательных знаков.

Я подняла ее. Металл был теплым. Он только что держал ее в руках.

Я посмотрела на дверь 215. Она была закрыта. Но из-под нее выбивался тонкий луч света. И звук.

Это была музыка. Очень тихая, почти на грани восприятия. Что-то классическое, кажется, Бах. "Хорошо темперированный клавир". Прелюдия в до-мажоре. Но она была замедлена в несколько раз, превращаясь в бесконечный, тягучий поток звука, который вибрировал в самом полу.

Я вернулась к себе и закрыла дверь на все замки. Мои руки тряслись так, что я едва попала флешкой в USB-порт.

На диске был только один файл. "3_final_final.wav".

Я нажала "Play".

Первые несколько секунд была тишина. Потом - глубокий вздох.

- Ты зря открыла дверь, Саша, - сказал его голос. На этот раз без всяких фильтров. Без эха комнаты. Это было записано так близко к микрофону, что я слышала движение его губ. - Теперь тишина в твоей квартире никогда не будет прежней. Ты будешь искать мой голос в шуме дождя, в гуле холодильника, в шагах за стеной. Ты уже проиграла, потому что ты начала слушать.

Я почувствовала, как по ногам пошел холод. Это не были метафоры. Это была физиология. Мои мышцы сокращались, пытаясь вытолкнуть этот звук из моего пространства, но было поздно. Он уже был внутри.

Я выключила компьютер. Выдернула флешку.

В комнате стало тихо. Но это была не та тишина, к которой я привыкла. Она была... заполненной. Словно в комнате включили мощный резонатор, который подхватывал каждый мой звук и возвращал его мне с едва заметным искажением.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза.

В моей голове все еще звучал Бах. Замедленный, тягучий, как патока. До-мажор, который постепенно превращался в нечто другое, в какой-то неопределенный, тревожный лад.

Я пыталась контролировать дыхание. Вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на шесть. Это всегда помогало в бассейне, когда казалось, что легкие сейчас взорвутся.

Но сейчас это не работало. Мой ритм был сломан. Он был навязан мне кем-то другим.

Я лежала и слушала, как за стеной, в квартире 215, человек по имени Мирон двигает стул. Скрип ножки по ламинату. Короткий, резкий звук. Фа-диез.

Потом - звук упавшей связки ключей.

Потом - тишина.

И эта тишина была самой громкой вещью, которую я когда-либо слышала в своей жизни.

Я поняла, что не смогу уснуть. Я встала, подошла к столу и снова надела наушники. Мне нужно было работать. Мне нужно было вернуть контроль. Я открыла вторую главу и начала методично вырезать все вздохи, все паузы, все лишние звуки. Я превращала его голос в стерильный, безжизненный поток информации.

Мой внутренний профессор одобрительно кивал: Вот так, Александра. Убирай жизнь. Жизнь - это всегда фальшь. Оставляй только чистый сигнал.

Я работала два часа. Мои глаза слезились от напряжения, пальцы онемели от кликов мышкой. Я сделала это. Вторая глава звучала идеально. Ровно. Компрессированно. Безжизненно.

Я сохранила файл и отправила его заказчику.

А потом я открыла тот файл с флешки. "Ты зря открыла дверь, Саша..."

Я слушала его снова и снова. Я анализировала его спектрограмму. Я искала в нем слабые места. Но их не было. Это был абсолютно честный звук. Звук человека, которому нечего терять.

Я поняла, что он не просто сосед. Он - мой персональный шум. Тот самый, который я пыталась отфильтровать всю свою жизнь, начиная с того момента, как отец в последний раз закрыл за собой дверь, а я пыталась запомнить звук его шагов.

Я сорвала наушники и бросила их на стол.

Мне нужно было выйти. Мне нужно было услышать настоящий город, а не этот герметичный кошмар.

Я накинула куртку и вышла в коридор.

У двери 215 стоял человек. Это был не Мирон. Это был курьер в желтой куртке. Он растерянно смотрел на закрытую дверь.

- Девушка, извините, - окликнул он меня. - Тут в 215-й никто не открывает. А заказ оплачен.

- Может, он спит? - спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

- Не знаю. Я стучу уже пять минут. И музыка там орет...

Я прислушалась. Музыки не было. Была тишина. Абсолютная, стерильная тишина.

- Там нет никакой музыки, - сказала я.

Курьер посмотрел на меня как на сумасшедшую.

- Как нет? Бах же. Замедленный такой, аж зубы сводит.

Я почувствовала, как у меня подкосились ноги.

Значит, это не в моей голове. Это действительно звучит. Но почему я этого не слышу сейчас?

Я подошла к двери 215 и приложила ухо. Ничего. Только гул крови в моих собственных сосудах.

- Вы слышите это прямо сейчас? - спросила я курьера.

- Ну да. Вот, - он кивнул на дверь. - Слышите? Щелчок.

Я не слышала щелчка.

Курьер пожал плечами, поставил пакет с едой у двери и пошел к лифту.

- Психи какие-то, - проворчал он.

Я осталась одна в коридоре. Пакет с едой из веганского кафе стоял у двери 215, источая слабый запах специй и картона.

Я подошла ближе. На пакете был приклеен чек. Имя заказчика: Мирон.

Я посмотрела на чек. Внизу, в поле для комментариев, было написано: "Оставьте у двери. Она всё равно слушает".

Я отпрянула от двери, как от удара током. Мои мышцы спины судорожно сократились. Это было за гранью совпадения. Это была прямая трансляция моих мыслей.

Я вернулась в свою квартиру и заперлась.

Села на пол в прихожей, обхватив колени руками. Мое дыхание было частым и поверхностным. В бассейне это называлось гипервентиляцией. Это опасно. Можно потерять сознание прямо в воде.

Нужно успокоиться. Нужно деконструировать ситуацию.

Объект А: Мирон. Писатель, социопат, обладатель уникального баритона. Живет напротив.

Объект Б: Я. Звукорежиссер с травмой исчезающего родителя. Склонна к звуковым галлюцинациям и профессиональной деформации.

Взаимодействие: Объект А манипулирует Объектом Б через аудио-каналы. Объект Б добровольно подставляется под манипуляцию.

Цель Объекта А: Неизвестна.

Цель Объекта Б: Выжить и не сойти с ума.

Я поднялась и пошла в ванную. Умылась ледяной водой. Звук струи, бьющей в фаянс, был чистым, лишенным всяких обертонов. Это меня немного успокоило.

Я посмотрела в зеркало. Мои зрачки были расширены.

- Ты просто устала, Саша, - сказала я своему отражению. - Слишком много работы с голосами. Это просто эхо. Ты слышишь то, что хочешь слышать.

Я вернулась в комнату. Мой взгляд упал на микрофонную стойку. Она стояла в углу, как черная цапля, готовая взлететь.

Я подошла к ней и коснулась металла. Он был холодным.

В этот момент за стеной что-то упало. Звук был тяжелым, глухим. Как будто упало человеческое тело.

Я замерла. Мой внутренний критик промолчал. Это не был воображаемый звук. Это была физика. Инерция, масса, ускорение свободного падения.

Я бросилась к двери. Выскочила в коридор.

У двери 215 все еще лежал пакет с едой.

Я постучала. Сначала осторожно, потом сильнее.

- Мирон! Вы там? С вами все в порядке?

Тишина.

Я дернула ручку. Дверь была не заперта. Она медленно открылась, обнажая темный коридор, точную копию моего, но в зеркальном отражении.

Внутри пахло тем же холодным табаком и еще чем-то... старой бумагой?

- Мирон? - я зашла внутрь. Мое сердце колотилось в ритме сломанного метронома.

В квартире было темно. Единственный свет шел от монитора компьютера в глубине комнаты.

Я прошла по коридору. Мои шаги по ламинату звучали чуждо, слишком громко.

На полу в гостиной никого не было. То, что я приняла за звук упавшего тела, оказалось стопкой тяжелых книг, которые соскользнули с дивана.

Я подошла к столу. На мониторе была откры

ГЛАВА 3

На мониторе был открыт текстовый файл. Крупный шрифт, рваные строки, огромные поля. Я не успела прочитать ни слова, потому что мое тело среагировало быстрее мозга. Мышцы спины одеревенели, лопатки сошлись к позвоночнику, как будто я готовилась к прыжку в бассейн с вышки, где вода кажется твердой, как бетон. Я почувствовала себя воровкой, хотя дверь была открыта, а в квартире лежали упавшие книги, которые я приняла за труп. Ирония ситуации заключалась в том, что тишина здесь была еще более агрессивной, чем в моей собственной квартире. Она не была пустой. Она была наэлектризованной, наполненной остаточным гулом чьего-то присутствия, как эхо в пустом концертном зале после того, как оркестр уже ушел, но вибрации струн еще дрожат в древесине пола.

Я попятилась. Пакет с едой так и остался лежать в коридоре, сиротливый и остывающий. Мирона в квартире не было. Это было очевидно и странно одновременно. Куда можно уйти из незапертой квартиры в три часа ночи, оставив включенным компьютер? Я вышла в коридор, прикрыв дверь за собой до щелчка, и прислонилась лбом к холодной поверхности стены. В горле стоял привкус хлорки - фантомное воспоминание из детства, когда страх всегда смешивался с запахом бассейна перед стартом. Мое дыхание было неритмичным, прерывистым. Я заставила себя сделать глубокий вдох на четыре счета, задержать на два, выдохнуть на шесть. Тренер всегда говорил: Саша, если ты не контролируешь свои легкие, вода заберет тебя. Сейчас моей водой был этот темный коридор и осознание того, что я только что нарушила чужие границы самым бесцеремонным образом.