Вне фильтров: Резонанс сердец

Вернувшись к себе, я не зажгла свет. Мне нужно было прийти в себя в полумраке, где звуки становятся объемнее, а зрение не отвлекает на лишние детали. Я прошла на кухню, нащупала чайник. Он был еще теплым. Я не стала его включать, просто налила в чашку остатки остывшей воды. Вкус был плоским, металлическим. Мой внутренний критик ехидно заметил, что я веду себя как героиня дешевого триллера, которая лезет в подвал, когда все зрители уже кричат ей уходить. Но я не была героиней. Я была звукорежиссером с обостренным слухом и застарелой привычкой искать логику в акустических аномалиях.

Я села за рабочий стол. Мониторы светились двумя прямоугольниками, заливая комнату мертвенным голубым светом. На рабочем столе висел открытый проект - тот самый файл от анонимного автора под псевдонимом Х. Я посмотрела на звуковую волну. Она выглядела как кардиограмма покойника в моменты затишья и как лесной пожар в моменты эмоциональных пиков. Я надела наушники. Это был мой способ спрятаться, мой персональный батискаф. Как только амбушюры плотно прижались к ушам, внешний мир перестал существовать. Остался только белый шум и ритм моего собственного сердца, который я слышала через внутреннее ухо.

Работа над вторым файлом шла медленно. Автор Х сегодня звучал иначе. В его голосе появилось больше субтона - того самого мягкого придыхания, которое обычно бывает у людей, записывающихся глубокой ночью, когда они боятся разбудить кого-то в соседней комнате. Или когда они говорят сами с собой. Я вырезала щелчки слюны, убирала лишние вдохи, которые казались слишком интимными. Но на пятнадцатой минуте записи я наткнулась на нечто странное.

По инструкции я должна была удалять все, что не относится к основному тексту. Обычно это были технические дубли, кашель или ругательства автора на самого себя за сбившийся ритм. Но здесь... Здесь был монолог. Пять минут чистого, нередактированного потока сознания. Файл назывался - дубль 4 примечание -, и он не должен был попасть в финальную папку для монтажа. Вероятно, Х просто забыл его вырезать или отправил по ошибке.

- Я не сплю уже четвертые сутки, - произнес голос в моих наушниках. Он звучал так близко, будто губы автора касались моей мочки уха. Я вздрогнула, и по спине пробежал холод. Это не был голос диктора. Это был голос человека, стоящего на краю обрыва. - Тишина - это самый честный судья. Вы замечали, как в три часа ночи все ваши достижения превращаются в пыль, а ошибки начинают резонировать? Каждая глупость, каждое несказанное слово обретает частоту. Это низкочастотный гул, который невозможно заглушить даже самым дорогим виски. Люди думают, что они боятся темноты, но они боятся отсутствия внешнего шума. Потому что в тишине слышно, как тикают часы их собственной несостоятельности.

Я перестала дышать. Мои пальцы замерли над клавиатурой. Этот голос... я знала его. Не так, как знают голоса актеров или телеведущих. Я знала его структуру, его молекулярный состав. В нем была та самая микро-трещина на частоте 2500 Герц, которую я привыкла латать в своих проектах. Но сейчас она не раздражала. Она была как шрам на лице любимого человека, который делает его настоящим.

- Мой отец всегда уходил по средам, - продолжал голос. - Я слышал, как он проворачивает ключ в замке. Это был звук из трех нот: ля, до-диез, ми. Мажорный аккорд. Он уходил в мажоре, оставляя нас в глухом, ватном миноре. И теперь я пишу эти тексты, чтобы перебить ту тишину, которую он оставил. Я строю баррикады из слов, надеюсь, что они достаточно плотные, чтобы не пропустить этот чертов ля-мажор из прошлого.

Я почувствовала, как в солнечном сплетении что-то сжалось. Это было физическое ощущение, как будто меня ударили под дых в раздевалке бассейна. Мой отец тоже уходил по звуку. Я помнила скрип четвертой половицы в коридоре. Если он наступал на нее - значит, он старался идти тихо, значит, он чувствовал вину. Если он проходил мимо нее - значит, ему было плевать. Моя жизнь была выстроена на этих звуковых кодах. И сейчас этот незнакомец на записи озвучивал мою внутреннюю географию.

Я должна была нажать - delete -. Мой контракт с издательством был жестким: никакой утечки информации, никакой личной вовлеченности. Я была просто инструментом, фильтром, через который проходит звук. Но моя рука не двигалась. Вместо этого я создала на рабочем столе скрытую папку, назвала ее набором случайных цифр и перетащила туда этот фрагмент. Это был акт профессионального суицида, но мне было все равно. Мне нужно было услышать это еще раз.

Голос на записи сделал паузу. Я слышала, как он сглатывает. Слышала, как скрипит его кресло - старое, вероятно, кожаное, судя по характерному сухому треску.

- Иногда мне кажется, - сказал он тише, почти шепотом, - что на другом конце провода есть кто-то, кто не просто чистит мой голос от помех. Кто-то, кто слышит, что я имею в виду на самом деле. Если ты существуешь... просто знай, что сегодня я снова слышал этот звук.

Я замерла. В наушниках воцарилась тишина, прерываемая только едва заметным гулом его микрофона. И вдруг - бац.

Звук падения ключей. Резкий, металлический, многослойный. Сначала основной удар о твердую поверхность, затем россыпь более мелких звуков, когда ключи на кольце ударяются друг о друга. Это был уникальный акустический отпечаток. Металлический лязг с характерным дребезжанием дешевого брелока в виде открывашки или чего-то подобного.

Я сорвала наушники. Тишина моей квартиры навалилась на меня, как толща воды. Мои уши горели. В голове все еще звучал этот лязг ключей с записи. И тут я поняла, почему он кажется мне таким знакомым.

Десять минут назад. Коридор. Квартира 215. Пакет с едой.

Я вспомнила звук, который услышала за стеной, прежде чем побежала к Мирону. Это не были книги. Книги падают глухо, с низкочастотным - бум -. А это был - клэнг -. Металл о ламинат.

Я медленно встала со стула. Мои ноги были ватными, как после трехкилометровой дистанции баттерфляем. Я подошла к стене, разделяющей наши квартиры. Прижала к ней ухо. Ничего. Только гул вентиляции и мой собственный пульс, который теперь казался мне слишком громким, нарушающим правила приличия.

Если Мирон - это автор Х, то вся моя работа последних месяцев превращается в фарс. Я редактирую человека, который живет за моей стеной. Я чищу дыхание мужчине, чьи пакеты с едой я вижу каждое утро. Я знаю его страхи, его бессонницу, его ненависть к отцовскому ля-мажору, но я не знаю, как он выглядит, когда не прячется за иронией и грубыми фразами.

Я вернулась к компьютеру и снова надела наушники. Перемотала запись на момент падения ключей. Прослушала еще раз. Потом еще. Я выкрутила громкость на максимум, игнорируя риск повредить перепонки. В самом конце, после звука ключей, было слышно тяжелое, изломанное дыхание. А потом - едва различимый звук, как будто кто-то провел ладонью по лицу, стирая усталость или слезы.

Мой внутренний критик, этот строгий профессор из консерватории, на мгновение замолчал. Он не мог найти фальши в этом звуке. Это была голая, неприкрытая правда, которую не вытянешь никакими эквалайзерами.

Я открыла окно. Ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий пылью, бензином и приближающимся дождем. Москва никогда не спит, она всегда гудит на низкой частоте в 50 Герц, как огромный неисправный трансформатор. Я смотрела на пустую улицу и думала о том, что мы все - просто наборы частот. Мы сталкиваемся, вызываем резонанс или гасим друг друга, и вся эта суета называется жизнью.

Но Мирон... Если он действительно Х, то почему он так тщательно скрывается? Почему его тексты полны такой боли, а в жизни он ведет себя как заносчивый сноб, который не может даже забрать свою еду от двери? Это была диссоциация. Его голос в наушниках был океаном, глубоким и опасным, а его физическое присутствие - пустым сосудом, покрытым трещинами.

Я решила, что должна проверить. Это было безумие, нарушение всех этических норм моей профессии, но я уже переступила черту, когда сохранила тот файл. Я открыла поисковик и начала вводить фрагменты текста, которые редактировала сегодня. Ничего. Автор Х был герметичен. Издательство - Глагол - умело хранить секреты. Тексты не публиковались в сети до выхода аудиокниги.

Тогда я начала искать информацию о самом Мироне. Мирон Алексеевич Волков. В нашем домовом чате он значился просто как - 215 квартира -. Никаких соцсетей, никаких фотографий. Пустота. Звуковая яма.

Я снова запустила ту незаконную запись. Голос Х рассуждал о том, что люди боятся тишины.

- Знаешь, - сказал он, и я снова вздрогнула от этого - знаешь -, направленного в никуда, а теперь оказавшегося направленным лично мне, - я иногда представляю, как мои слова превращаются в физические объекты. Как будто они вылетают из моего рта и застывают в воздухе стеклянными шариками. И кто-то их собирает. Бережно так, в коробочку. И протирает тряпочкой, чтобы блестели. Это ведь и есть твоя работа, да? Делать мой мусор блестящим.

Я почувствовала, как по лицу разливается жар. Он знал. Или догадывался. Или это была просто метафора, которая так удачно попала в цель. Моя работа действительно заключалась в том, чтобы делать его - мусор - блестящим. Я убирала грязь, шум, одышку, делая его голос идеальным, лишая его человечности ради коммерческого продукта. И сейчас мне стало стыдно. Как будто я насильно брила человека, пока он спит.

Я просидела за столом до тех пор, пока небо не начало приобретать грязновато-розовый оттенок. Мои глаза болели от монитора, а спина ныла. Физиологическая память спортсменки подсказывала, что пора бы и отдохнуть, но мозг продолжал крутить одну и ту же петлю: голос - ключи - стена - Мирон.

Около шести утра я услышала движение в коридоре за дверью. Я подскочила к глазку, стараясь не шуметь.

Мирон. Он шел медленно, его плечи были опущены. На нем была та же серая толстовка, капюшон накинут на голову. Он подошел к своей двери, наклонился и поднял пакет с едой. Его движения были механическими, лишенными какой-либо грации. Он выглядел как человек, который только что вернулся с похорон собственной надежды.

Он достал ключи. Я затаила дыхание, прижавшись лбом к двери.

Клэнг.

Тот самый звук. Металл о ламинат. Он выронил их. Снова.

Я закрыла глаза. Это была она. Ошибка монтажа в реальности. Он стоял там, за тонким слоем дерева и бетона, и боролся с собственной координацией, а я стояла здесь и препарировала его жизнь через звуковые волны.

Он поднял ключи, замок щелкнул, и он исчез внутри.

Я вернулась в комнату и подошла к окну. Дождь все-таки начался. Мелкий, противный, он превращал город в серую массу. Я знала, что не усну. Мой внутренний метроном был сбит.

Я открыла проект, выделила тот пятиминутный монолог и... не удалила его. Я оставила его в папке - Готовое -. Если он хочет, чтобы его услышали, если он оставляет эти - пасхалки - для меня, я не буду их прятать. Пусть издательство решает, что с этим делать. Но в глубине души я знала, что Х не ошибся. Он сделал это намеренно. Это был вызов. Проверка на прочность моего профессионального отчуждения.

- Ты проиграла, Саша, - прошептала я сама себе. Мой голос прозвучал плоско и тускло в пустой комнате. Не заслуживает записи.

Я легла на кровать прямо в одежде. Закрыла глаза и представила, что я под водой. Глубина десять метров. Солнечный свет пробивается сквозь толщу, превращаясь в призрачные нити. Там нет звуков. Там есть только давление и гул собственной крови в ушах. Это была моя единственная зона безопасности, моя сенсорная депривация.

Но даже там, в воображаемой глубине, я слышала его голос.

- Тишина - это самый честный судья.

Интересно, Мирон, какой приговор она вынесла тебе сегодня ночью? И какой вынесет мне, когда я решусь постучать в твою дверь не из-за упавших книг, а из-за того, что мне слишком громко в своем одиночестве?

Я пролежала так около часа, балансируя на грани сна и тяжелого забытья. Мое тело, привыкшее к строгому режиму, требовало перезагрузки, но мозг работал как зацикленный сэмпл. Каждый раз, когда я начинала проваливаться в сон, мне казалось, что я слышу его шаги. Не те, реальные, за стеной, а те, из моего детства. Отец уходит. Ля-мажор. Ключ поворачивается.

Я резко села. Колени дрожали. Нужно было что-то делать. Физическая активность - лучший способ приглушить ментальный шум. Я натянула кроссовки, набросила ветровку и вышла из квартиры.

В подъезде пахло сыростью и старым лифтом. Я проигнорировала кнопку вызова и пошла вниз по лестнице. Мои шаги гулко отдавались в лестничном пролете. Пятый этаж, четвертый, третий... На втором я остановилась. Здесь жила какая-то старушка, которая вечно выставляла в коридор пустые бутылки. Сегодня бутылок не было. Была только тишина, та самая, которой так боялся мой автор.

Я вышла на улицу. Дождь усилился, он бил по капюшону, создавая белый шум, который немного успокаивал. Я побежала. Сначала медленно, приноравливаясь к ритму дыхания, потом быстрее. Мои легкие работали как кузнечные мехи. Раз-два, вдох. Раз-два-три-четыре, выдох. Вода на асфальте хлюпала под подошвами, создавая аккомпанемент моему бегу.

Я бежала мимо закрытых кофеен, мимо сонных охранников у бизнес-центров, мимо бездомных кошек, которые провожали меня равнодушными взглядами. Мое тело вспоминало старые нагрузки. Мышцы бедер наливались тяжестью, но это была приятная тяжесть. Она вытесняла ту, другую, эмоциональную.

Через полчаса я остановилась у набережной. Река была серой и неприветливой, как разбавленный цемент. Я тяжело дышала, упершись руками в колени. Капли пота смешивались с дождевой водой и стекали по лицу. В этот момент я чувствовала себя живой. Не звукорежиссером, не - фильтром -, а просто биологическим объектом, которому нужно кислород и движение.

Я выпрямилась и посмотрела на другой берег. Там, в окнах многоэтажек, начинала загораться жизнь. Люди просыпались, варили кофе, включали радио, создавая свой ежедневный шум, чтобы не слышать тишины. Мы все - соучастники этого глобального заговора против пустоты.

В кармане завибрировал телефон. Я достала его, стараясь не намочить экран. Сообщение от Лизы, моего менеджера из издательства.

- Саша, ты получила файлы от Х? Сроки поджимают. Нам нужно сдать главу к вечеру. И еще... автор просил передать, чтобы ты не усердствовала с чисткой. Он хочет - живой звук -. Что бы это ни значило.

Я усмехнулась. Живой звук. Значит, он все-таки играет. Он подбрасывает мне эти куски, эти ошибки монтажа, а потом просит - не усердствовать -. Это не работа, это психологический стриптиз, где я выступаю в роли того, кто медленно снимает с него одежду, децибел за децибелом.

Я набрала ответ:

- Все получила. Работаю. Будет тебе живой звук. Настолько живой, что захочется зажмуриться.

Отправив сообщение, я почувствовала странное облегчение. Игра принята. Если он хочет, чтобы я видела его без маски, я буду смотреть. Но и ему придется столкнуться с последствиями. Потому что когда ты пускаешь кого-то в свою голову через уши, ты уже не можешь притвориться незнакомцем в коридоре.

Я пошла обратно медленным шагом. Дождь постепенно стихал, оставляя после себя свежесть и блестящие поверхности. Город просыпался. Загудели первые автобусы, где-то вдалеке заскрежетал трамвай. Этот оркестр был мне понятен и привычен.

Подходя к дому, я снова увидела Мирона. Он стоял у подъезда и курил. На этот раз без капюшона. Его волосы были мокрыми, а лицо - бледным, с темными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал не четыре дня, а всю жизнь.

Я замедлила шаг. Мое сердце снова начало выбивать чечетку. Я могла просто пройти мимо, кивнуть и исчезнуть в дверях. Но голос в моей голове - тот, из наушников - не позволял мне этого сделать.

- Доброе утро, - сказала я, когда поравнялась с ним. Мой голос прозвучал на удивление уверенно.

Он медленно повернул голову. Его глаза были холодными, как озерная вода в октябре. Он затянулся, выпустил струю дыма и посмотрел на меня так, будто видел впервые. Хотя мы жили дверь в дверь уже полгода.

- Утро добрым не бывает, - ответил он. Его голос в реальности был чуть выше, чем на записи. Микрофон всегда добавляет веса низким частотам. - Вы всегда бегаете под дождем, или это сегодня такой перформанс?

- Только когда тишина становится слишком громкой, - ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Он вздрогнул. Почти незаметно, лишь крошечное сокращение мышц у края глаза. Он понял. Я была в этом уверена. Моя фраза была прямой цитатой из его ночного монолога.

- Тишина, значит, - повторил он, криво усмехнувшись. - И как, помогает?

- Не особо. Приходится искать другие способы. Например, слушать чужие секреты.

Я прошла мимо него, чувствуя на себе его взгляд. Это был взгляд человека, который понял, что его крепость дала трещину. И эта трещина - я.

Зайдя в лифт, я прислонилась к зеркальной стенке. Мое отражение выглядело жалко: мокрые волосы, раскрасневшееся лицо, безумные глаза. Но внутри я чувствовала странный триумф. Я вытащила его на свет. Теперь он не просто голос в наушниках. Теперь он - Мирон из 215-й, который боится ля-мажора и роняет ключи.

Я вернулась в квартиру, скинула мокрую одежду и пошла в душ. Горячая вода била по плечам, смывая остатки ночного напряжения. Я закрыла глаза и начала напевать ту самую мелодию - ля, до-диез, ми. Мажорный аккорд. Звук ухода.

Интересно, Мирон, если я спою это тебе в лицо, ты рассыплешься на частоты или, наконец, замолчишь?

Выйдя из душа, я заварила крепкий кофе. Теперь я была готова к работе. Я села за стол, открыла проект и удалила все фильтры, которые наложила ночью. Я вернула его вдохи, его заминки, его тяжелое дыхание. Я даже оставила тот звук падения ключей, только немного приглушила его, чтобы он не бил по ушам, а казался естественным фоном.

Это был самый странный монтаж в моей жизни. Я не чистила звук, я его - пачкала - реальностью. Я делала его уязвимым.

К полудню глава была готова. Я отправила файл Лике и выключила компьютер. Тишина в комнате больше не пугала меня. Она была заполнена ожиданием.

Я знала, что он услышит это. Он обязательно послушает финальную версию перед тем, как она уйдет в продакшн. И он услышит, что я сделала. Я оставила ему послание в самом конце файла. Маленький, почти неразличимый звук - мой собственный вдох, записанный на встроенный микрофон ноутбука. Короткий, резкий, как перед погружением в воду.

Это был мой ответ. Мой - живой звук -.

Весь оставшийся день я провела в каком-то анабиозе. Пыталась читать, но слова не складывались в смыслы. Пыталась смотреть фильм, но звуковая дорожка казалась мне фальшивой и плоской. Я была настроена на другую частоту.

Около восьми вечера в мою дверь постучали. Не так, как стучат соседи, когда им нужна соль или когда ты их заливаешь. Это был ритмичный стук, три коротких удара.

Я подошла к двери, но не стала открывать.

- Кто там? - спросила я.

- Тот, кто боится ля-мажора, - раздался голос за дверью.

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Это был он. Без микрофона, без фильтров, без маски автора Х. Просто Мирон.

Я открыла дверь. Он стоял в коридоре, все в той же толстовке, руки в карманах. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением лица - смесью ярости и облегчения.

- Зачем ты это сделала? - спросил он без вступлений.

- Сделала что? - я притворилась, что не понимаю, хотя мои ладони мгновенно стали влажными.

- Ты оставила тот кусок. И мой вдох. И ключи. Ты превратила мой текст в... в это.

- В правду? - перебила я его. - Ты сам просил - живой звук -. Я просто выполнила заказ.

Он сделал шаг вперед, входя в мое личное пространство. Я почувствовала запах его табака и какой-то горьковатый парфюм.

- Ты ведь понимаешь, что теперь они это напечатают? Они оставят это в аудиокниге. Все услышат, как я... как я схожу с ума по ночам.

- Никто не услышит, как ты сходишь с ума, Мирон. Они услышат человека. Это то, чего не хватает твоим текстам - плоти. Ты слишком долго прятался за красивыми метафорами. Я просто убрала лишнюю штукатурку.

Он замолчал, глядя на меня сверху вниз. Его дыхание было неровным. Я видела, как пульсирует жилка на его шее. В этот момент он был так близко, что я могла бы коснуться его лица, если бы решилась. Но я не двигалась. Я была как пловец, который достиг дна и ждет сигнала, чтобы оттолкнуться и всплыть.

- Ты опасная женщина, Саша, - наконец произнес он. Его голос стал тише, приобретя те самые обертоны, которые я так тщательно изучала в наушниках. - Ты не просто слушаешь. Ты подслушиваешь.

- Это моя работа. Я профессиональный слушатель.

- Нет, - он покачал головой. - Профессионалы просто выполняют инструкции. А ты... ты влезла мне под кожу. И теперь мне кажется, что я голый, а ты надела мои наушники и крутишь ручки на пульте.

- И что ты собираешься с этим делать? - спросила я, чувствуя, как внутри нарастает странное возбуждение. Это был вызов, психологическая дуэль, в которой не было победителей.

Он долго смотрел на меня, а потом вдруг улыбнулся. Это была не та ироничная ухмылка, которую я видела раньше. Это была улыбка человека, который признал свое поражение.

- Собираюсь пригласить тебя на ужин. Раз уж ты все равно знаешь, что я ем остывшую китайскую лапшу по ночам, может, попробуем что-то более приличное?

Я замерла. Это было последнее, чего я ожидала. Мой внутренний критик в ужасе закричал, что это нарушение всех границ, что я не должна сближаться с объектом своей работы, что это непрофессионально, глупо и опасно.

Но мое тело - этот высокочувствительный резонатор - сказало другое. Оно сказало, что мне до смерти надоело быть фильтром. Мне хотелось быть источником звука.

- Лапша была из - Золотого дракона -? - спросила я, приподняв бровь.

Он рассмеялся. Громко, искренне. Этот звук заполнил весь коридор, и мне показалось, что стены моей квартиры на мгновение стали прозрачными.

- Из - Золотого дракона -. Отвратительная лапша, если честно.

- Тогда я согласна на что-то более приличное. Но при одном условии.

- Каком?

- Ты никогда не будешь говорить со мной как автор Х. Только как Мирон. Без метафор и без этих твоих - стеклянных шари

ГЛАВА 4

Лифт в здании издательства звучит на три четверти тона ниже, чем должен. Это изношенный механизм, который стонет где-то в районе малой октавы, и этот звук ввинчивается мне в виски, напоминая о том, что всё в этом мире стремится к энтропии и расстройству. Я стою, прислонившись лопатками к холодной зеркальной панели, и считаю секунды. Контроль дыхания - это то немногое, что осталось у меня от профессионального плавания. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на восемь. Мои легкие все еще помнят объем олимпийского бассейна, хотя сейчас они заполнены лишь спертым офисным воздухом, пахнущим дешевым тонером и амбициями.

Мой внутренний профессор, тот самый, что принимал у меня экзамены в консерватории и чье неодобрительное хмыканье я до сих пор слышу в моменты триумфа, сейчас сидит у меня в голове и методично стучит дирижерской палочкой по пюпитру. Слишком много лишнего шума, Саша, говорит он. Убери дребезжание. Ты пришла сюда не за этим.

Я пришла за лицом. Мне нужно деконструировать голос, который поселился в моих наушниках, превратить его в набор визуальных характеристик, чтобы он перестал быть магией и стал просто работой. Когда ты видишь, как у человека при произнесении звука -с- чуть кривится левый угол рта или как он смешно морщит нос на высоких нотах, магия рассыпается. Она превращается в физиологию. А с физиологией я умею справляться. Мое тело - это высокочувствительный резонатор, и сейчас он вибрирует от раздражения.

Двери лифта разъезжаются с противным металлическим скрежетом. Коридор издательства встречает меня какофонией: стрекот клавиатур, приглушенный гул кондиционеров, чей-то фальшивый смех за закрытой дверью. Я иду по ковровой дорожке, которая гасит мои шаги, и чувствую себя так, словно погружаюсь в воду с плохой прозрачностью.

Илья ждет меня в своем кабинете. Его голос я знаю наизусть - это классический баритон с избытком "песка" на нижних частотах, голос человека, который слишком много курит и слишком часто врет, стараясь казаться искренним. Я называю такие голоса "грязными". В них нет чистого тона, только бесконечные гармоники самолюбования.