Тайна авантюристки

Анастасия, задыхаясь от страха, шептала:

—Неужели погибель найдёт меня здесь?

Голицын был на грани срыва. Он был убеждён: Княжна – дочь Петра. Искренне жалел полячку, которую, как он считал, несправедливо бросили в эту бездну.

Оставалось два последних дня

В тусклом свете коморки, где царил полумрак и смрад, появилась фигура, контрастирующая с убогостью окружения. Екатерина, облачённая в роскошный бархат, расшитый золотом, ступила на грязный пол. Перед ней, в хаосе и грязи, метались другие женщины, их вид был далёк от приличий. Среди них, растрёпанная и испачканная, с мёртвой крысой в руке, стояла Анастасия.

Императрица, с едва заметной, но язвительной усмешкой, обратилась к ней:

—Посмотрите на себя!

—Неужели это достойный облик?

—Вспомните Отца!

—Он бы не оставил такое без наказания!

Анастасия, собрав остатки сил, подняла взгляд на Екатерину. В её глазах, несмотря на изможденность, мелькнула искра. Она знала истину, знала, что перед ней незаконная правительница, а самозванка. Это знание стало её опорой.

—Я помню, чья я дочь!.. – произнесла она, и в её голосе, несмотря на внешнюю покорность, звучала сталь:

—Я не отрекаюсь от своего отца!

—И пусть вам, Екатерина, ваш нательный крест станет укором!

—Я прощаю ваш сарказм, Мадам.

—Но там, наверху, вам этого не простят.

—Господь не простит вас…

В этот момент перед Екатериной возник призрак. Образ Петра, живого и грозного. Он, казалось, сжимал кулак, и из его уст прозвучала угроза:

—Не трогай мою дочь!

Екатерину охватил леденящий ужас. Её бросило в жар, стало дурно. С испугом она прошептала:

—Боже, стоит ли её наказывать?

В этот момент в её глазах уже разгоралась решимость. Уверенная в своей правоте, она произнесла:

—Стоит! Я её казню!

Кровавое пятно на кресте

В тесной, пропахшей сыростью и страхом комнатке, где обычно царила гнетущая тишина, сегодня произошло нечто иное. Княжна, обычно робкая и пугливая, излучала теперь ледяное спокойствие. Её глаза, обычно потупленные, горели странным, потусторонним огнём.

—Этой ночью мне приснился сон...– произнесла она тихим, но твёрдым голосом, который звучал как приговор.

—Вы убьёте меня.

—Я заранее прощаю вам этот грех.

—Но вам придётся нести тяжкое бремя.

—Я стану вашим кровавым пятном, буду являться по ночам, обвиняя в смертных грехах.

—Мне было сказано свыше, что вы, Матушка – Великая грешница.

—За вашей спиной множество жизней, могу перечислить….

—Одна из них Елизавета…

—Ваш суд ещё впереди!

—А сейчас вы разжигаете костёр…

Екатерина, услышав эти слова, почувствовала, как под ногами разверзается бездна. Она едва не потеряла сознание, но, собрав последние силы, устояла, вцепившись в напыщенную ткань своего платья. Внутренний огонь, о котором говорила княжна, действительно разгорался в ней, обжигая до самых костей.

—Дайте мне крест!.. – прохрипела она, протягивая дрожащую руку:

—Я поставлю условие.

—Если он будет холодным, я тут же отпущу вас, наглую девку!

Княжна, с явным отвращением, протянула ей небольшой деревянный крестик с серебряным распятием. Екатерина сжала его в ладони. Он был тёплым. Облегчение, смешанное с ледяным ужасом, окатило её. "Всё, Девка, тебе подписан смертный приговор!.. – подумала она с мрачной торжественностью, – крест тебе не помог!"

Молча, не глядя на княжну, Екатерина вернула крест. Она вышла из комнаты, ощущая в груди тяжесть и усталость, словно после изнурительной битвы. Сдержанно, роняя скупую слезу, она направилась в коридор.

Там её уже ждали. Разумовский, Орлов, Голицын – их лица были напряжены, полны ожидания. Екатерина, обессиленно, выдавила:

—Привезли на погибель, теперь казнить…

—Конец!

—Жестоко с вашей стороны!

—Не стоило затевать интрижку с царицей!

—Я чиста!

—Девка призналась мне, что крест не её.

—Через 48 часов, чтобы духу её не было на Русской земле!

—Осквернила, паршивка! От неё здесь смердит!

Она зажала рукой нос, отворачиваясь, на ходу, безразлично бросила:

—Решайте сами, что и как.

—Узел разрубила – она авантюристка!

—Впредь! Больше ничего не хочу слышать о ней!

После того, как Екатерина вышла, в коридоре повисла напряженная тишина. Разумовский, с укором глядя на Орлова, произнёс:

—Я готов плюнуть в тебя!

Орлов, вне себя от ярости, ответил:

—Вы же слышали, что та призналась.

—Таких, как она, надо вешать или в костёр!..

Разумовский, ошеломлённый и потрясённый ханжеством, в сердцах подытожил:

—Вот так, значит…

—Истина всегда где-то посередине, а мы, как всегда, выбираем крайности.

Вещий сон Екатерины

Ночь опустилась на Петропавловскую крепость, окутав её мрачной пеленой. В сырых казематах, где воздух был густым от запаха плесени и безысходности, Княжна Анастасия металась в лихорадочном сне. Её измученное голодом и заточением тело сотрясалось от невидимых страданий.

…Тем временем, в роскошных покоях Зимнего дворца, Екатерина, раздираемая противоречивыми чувствами, не находила себе места.

В другой комнате собрались трое – Голицын, Разумовский и поодаль от них Орлов, верный, но вспыльчивый слуга, который как затравленный зверь метался взад и вперёд. Его голос срывался на крик:

—Неужели вы верите? Ведь крест Петра на ней с детства!

Голицын с укором взглянул на собравшихся:

—Не терзайте душу!

—Знаю! Может, и дочь Петра!

Орлов, задыхаясь от негодования, произнёс:

—Не следовало ей кричать так громко.

—Подползла бы к Екатерине, как змея… -- удрученно:

—Сама подписала себе смертный приговор.

Разумовский, обычно невозмутимый, стоял бледный, как полотно:

—Вам что в лоб, что по лбу.

— Прощайте!

—Отныне руки я вам не подам.

Голицын, словно тень, бесшумно исчез, спешно направившись к Екатерине. Она лежала в постели. Увидев на её лице немое негодование, он вышел, оставив её наедине с терзающими мыслями. Екатерина, проводив его взглядом, отвернулась и в муках уснула. Кульминацией её страха стал сон.

…Ночью, когда город спал, Екатерина, облачившись в тёмный плащ, тайно, без свидетелей, направилась к стенам крепости. Её сердце билось в унисон с тревогой, охватившей её. Она знала, что идёт на риск, но что-то гнало её вперёд, что-то сильнее страха и здравого смысла.

Оказавшись в темнице, где томилась княжна, Екатерина почувствовала, как её собственная душа погружается в бездну. Она увидела себя, стоящую перед Господом, и услышала свой собственный голос, произносящий слова, полные надменности и страха относящиеся к Анастасии:

—Вы согласитесь стать моей приёмной дочерью?

Внезапно, словно эхо из седых веков, раздался голос, от которого кровь Екатерины застыла в жилах:

— Нет, Мадам!

—В моих глазах вы – самозванка!

—Я – дочь Петра, а вы гноите меня в каземате.

—Этого вам не простят ни Петр, ни Елизавета!

—Никогда!

—Жизнь не заканчивается со смертью.

—Увидимся на том свете.

—Я же останусь при любом вашем решении...

—Мученицей на Руси!

—А вы – тиранкой! Самозванкой!

—Русь... Смерть дочери Петра вам не простит!..

…Екатерина проснулась в холодном поту. Слёзы текли градом, смывая с её лица остатки сна и иллюзий. Она была верующей, верила в иную жизнь, где каждому воздастся по заслугам. Мысль о грядущем наказании за свои деяния заставила её содрогнуться.

Наутро, едва рассвело, она призвала духовного отца. Перед ним, в слезах и раскаянии, она призналась в своих грехах:

—Я грешна, отче!

—Может быть, и так, что Анастасия – дочь Петра…

—Это клеймо настоящее, но я не могу допустить хаоса на Руси.

—Русь ещё слабо стоит на ногах.

—Прошу, отпустите мне грех, я осознаю свои проступки, и то, что Анастасия – всего лишь отмытая девка— это факт.

—Я... Я – Царица Русских земель!

—Та пришла не вовремя на эти земли.

Она упала на пол, рыдая из всех сил. Казалось, плакала не только её душа, но и всё тело. Отец Пётр, глядя на жалкое зрелище, на царицу, чьё лицо было смыто слезами, не мог вымолвить ни слова. Его взгляд, полный сострадания, остановился на ней. Наконец, тихо, словно шёпот ветра, он произнёс:

—Отпускаю!

—Да простит тебя Господь, Дитя!

Но в глубине его глаз Екатерина увидела не только прощение, но и предчувствие грядущих испытаний.

Вещий сон, словно зеркало, отразил её страхи и сомнения, и теперь ей предстояло жить с этим знанием, с этим грузом на душе, в ожидании того, что принесёт ей будущее.

Екатерина встала, велев завтра принять покаяние княжны и не жалеть её. Саму же княжну, как самозванку, она уже вычеркнула из списка живых.

Отец Пётр удалился, еле живой, потрясённый. По его лицу градом катился пот.

…Рассвет застал его на пороге кельи. Предстояло выслушать исповедь, принять покаяние. Внутри всё дрожало, но он переступил порог.

Княжна ждала. На сене, раскинувшись, словно пригвождённая, с рыжей волной волос, рассыпавшейся вокруг головы. Он замер, объятый ужасом. Она поднялась, опустилась на колени, в её глазах не было слёз. Голос звучал ровно, когда она начала исповедь, соблюдая все православные каноны. Грех тяготел над ней, но жизнь не оставила ей выбора, втоптала в самую грязь. Он понимал, что Господь увидит это.

Она говорила о себе, как о дочери Петра, подчёркивая это с отчаянной гордостью. Говорила о Екатерине, о том, что придёт день, когда та признается в своём злодеянии – в убийстве дочери Петра. Просила прощения для Екатерины и для себя. Вверяла свою судьбу Господу, надеясь на новую жизнь.

Слова иссякли, и она рухнула без сознания. Отец Пётр стоял, обливаясь потом. Силы покидали его. Он был слишком слаб, чтобы принять такое покаяние.

Окурив её ладаном, трижды осенив крестом, он, покидая келью, прошептал пересохшими губами:

—Прощена…

—Да сжалятся над тобой Небеса…

P.S. Это лишь одна из бесчисленных историй. Сколько ещё их будет, этих легенд о Княжне Таракановой…

ИРОНИЯ СУДЬБЫ

Июльский смрад

Екатеринбург, июль 1918 года. Воздух был густым, как кисель, пропитанным не только летним зноем, но и чем-то более зловещим – смрадом пороха, смешанным с едким запахом страха. Этот запах, казалось, въелся в стены домов, в пыль на мостовых, в саму душу города. Революция, ещё недавно гремевшая лозунгами о свободе и равенстве, теперь дышала холодом и смертью.

В подвале дома Ипатьева, этого неприметного особняка, ставшего последним пристанищем царской семьи, оборвались жизни. Не просто жизни, а целая эпоха. Оборвались они не в бою, не под залпами вражеских орудий, а в тишине, под прицелом своих же. Революционная целесообразность, этот безжалостный молот, перемалывающий судьбы во имя светлого будущего, обернулась здесь кровавой бойней.

Исполнители. Они были разными. Кто-то – фанатично верующий в новую идеологию, кто-то – просто солдат, выполняющий приказ, кто-то – человек, сломленный обстоятельствами, вынужденный идти против своей совести. Но всех их объединял этот смрад, этот липкий, проникающий в самые глубины души страх. Страх перед тем, что они сделали. Страх перед тем, что это может обернуться против них самих.

Они вышли из подвала, когда всё было кончено. Лунный свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, казался им теперь нестерпимо ярким, обнажающим их грехи. На их руках, на их одежде, на их лицах – везде был этот след. След крови, след преступления.

В их глазах не было триумфа. Была лишь пустота, застывшая боль и отчаяние. Они видели не врагов, не контрреволюционеров, а людей.

Людей, чьи жизни они оборвали. Женщин, детей… Образы, которые теперь навсегда поселились в их сознании, как непрошеные гости, терзающие их покой.

Революционная целесообразность требовала жертв. Но никто не говорил, что эти жертвы будут так мучительно отзываться в душах тех, кто их приносил. Никто не предупреждал, что кровавая бойня, совершённая во имя светлого будущего, оставит такую незаживающую рану.

Город жил своей жизнью. Люди спешили по своим делам, стараясь не замечать тревожных знаков, не вслушиваться в шёпот слухов. Но в воздухе висел этот смрад. Смрад пороха и страха. И он был не только в подвале дома Ипатьева. Он был повсюду. Он был в сердцах тех, кто совершил это. И он был в истории, которая теперь писалась кровью, оставляя в душах исполнителей незаживающую рану, напоминающую о том, что даже самая благородная цель не может оправдать бесчеловечность.

Охваченный ужасом увиденного, Пётр, один из охранников, бросился в подлесок, пытаясь заглушить тошноту и страх. Внезапно в кустах мелькнуло движение. Сердце ёкнуло, предчувствуя нечто невозможное.

Там, свернувшись клубочком, сидела девочка в простой крестьянской одежде. Её била дрожь:

—Извините...

—Мне плохо...

—Помогите...

Она с испугом смотрела ему в глаза.

—Я боюсь... – прошептала она.

Пётр застыл, как вкопанный.

—Что ты здесь делаешь? Кто ты?.. – спросил он, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать это хрупкое создание, но голос всё равно звучал напряжённо.

Девочка подняла на него огромные, полные слёз глаза. В них отражался тусклый отблеск страха, словно смрад, заполнивший уголок ещё вчерашнего рая.

—Меня привёл доктор Боткин… – прошептала она.

—Он сказал сидеть здесь и если что, то всем говорить, что у меня дизентерия.

Пётр огляделся. Боткин? Доктор Боткин? Человек, чьё имя было синонимом надежды и спасения для многих, теперь замешан в чём-то столь странном и подозрительном. Зачем ему прятать девочку? Зачем эта ложь про дизентерию? По спине Петра пробежал холодок.

—Как тебя зовут?.. – спросил он, стараясь говорить, как можно спокойнее.

—Анастасия... – тихо ответила она.

Это имя, произнесённое с такой робостью, словно эхо из далёкого прошлого, заставило Петра замереть ещё сильнее. "Анастасия? Царская дочь? Не может быть. Это просто немыслимо". В сознании мелькали газетные вырезки, слухи, домыслы.

—Царская дочь, что ли?.. – вырвалось у него, почти не дыша. Вопрос был полон неверия и трепета.

Девочка, собравшись с духом, словно готовясь к новому удару судьбы, кивнула:

—Да.

—Я – Пётр... – он огляделся. Никого.

Присев перед ней, он постарался быть как можно ближе, как можно понятнее:

—Но... Как ты здесь оказалась? Почему ты не... – он не знал, как закончить:

—Почему ты не там, где должна быть?

—Почему ты здесь, в таком виде?

—На мне одежда Анны… – в её голосе слышна нотка отчаяния:

— Она отдала. Сжалилась надо мной… – уже смущённо добавила:

—У меня и вправду болел живот".

Словно сдерживаемая долгое время вода, хлынула речь Анастасии. Её рассказ, прерываемый всхлипами и дрожью, был полон боли и унижения. Она поведала о доброй служанке Анне, которая, рискуя собой, поменялась с ней одеждой. До того Анастасия, испачкав свою, вынуждена была провести целый день в страхе и стыде, прячась в укромных местах, испытывая нешуточные симптомы дизентерии.

Вместе с ней была и дочь Боткина. Они по очереди менялись одеждой с Анной, пытаясь замести следы отсутствия по нужде. Но в какой-то момент, блуждая по подлеску, они потеряли друг друга из виду. Обе, страдая от боли в животе, разминулись, и больше они не виделись. Анастасия не знала, что стало с дочерью Боткина, так же, как и с Анной, их спасительницей.

Пётр слушал, понимая, что часть этих симптомов могла быть вызвана страхом и пережитым ужасом. Он осознавал мужество Анны, которая, рискуя собой, шла на этот шаг, чтобы спрятать их. Оглядевшись, он не увидел следов дочери Боткина. Анастасия же, продолжала выговариваться, освобождаясь от груза пережитого страха.

Пётр слушал, и каждый её рассказ, каждая деталь, словно острый осколок, впивались в его душу. Он видел перед собой не просто девочку, а символ утраченной надежды.

Та, чьё настоящее имя было Анастасия, теперь же по иронии судьбы была никем, с трудом сдерживала дрожь. Её тонкие пальцы сжимали край грубой льняной рубахи, которая теперь была на ней. Эта рубаха, как и юбка из такого же материала, принадлежала Анне, служанке, которая в этот день сыграла роль её спасительницы, и, одновременно, став в безнадёжной безвестности источником её нынешних страданий.

—Ты не поверишь, Пётр, что со мной случилось… – начала та, её голос был тихим и прерывистым.

Она сидела в кустах, стараясь не двигаться:

—Всё началось с того, что я… Я испачкала своё платье.

— Очень сильно испачкала.

—Не спрашивай, как, просто испачкала.

—И Анна, моя служанка, она…

—Она предложила поменяться одеждой.

Пётр, стоявший напротив, внимательно слушал. Его взгляд, ещё недавно полный суровой решимости, теперь смягчился. Перед ним была не наследница престола, а испуганное дитя, нуждающееся в защите. Перед ним встал выбор: доложить о случившемся, но тогда что ждёт эту девочку? Он не мог этого допустить.

Та продолжала открывать свою душу:

—Анна сказала, что её платье чистое, и что никто не заметит.

—Я… Я согласилась.

—Думала, это ненадолго. Но потом…

—Потом началось…-- та поморщилась, прижимая руку к животу:

—Сначала просто заболел живот.

—Я думала, это от страха, от того, что я сделала.

—Но потом… Потом стало хуже.

Она замолчала, её глаза расширились от воспоминаний:

— Я не могла больше сидеть.

—Мне пришлось… Пришлось бежать.

—Сначала в уборную, потом… Потом в кустики за домом.

—И так весь день.

— Я не могла ни есть, ни пить.

—Только и сидела там, в этих… В этих крестьянских одеждах, и мне было так стыдно, так больно.

—Ты думаешь, это от страха?.. – спросил Пётр, его голос был мягким, но настойчивым.

—Я не знаю!.. – воскликнула она, и в её голосе прозвучала настоящая паника:

— Может, это дизентерия.

—Может, я что-то съела не то.

—Но я чувствовала себя так плохо. Так плохо.

—И каждый раз, когда мне становилось хуже, я думала о том, что я сделала.

—Что я обманула всех. И мне становилось ещё хуже.

Она посмотрела на Петра с мольбой в глазах, спеша выговориться:

— Анна…

—Она тоже выглядела испуганной.

—Она тоже, кажется, не ожидала такого.

—Она…

—Она периодически менялась одеждой и со мной, и с дочерью Боткина.

Тяжело вздыхая:

—Когда мне становилось совсем плохо, она брала моё платье, а мне отдавала своё.

—Когда было плохо дочери Боткина менялась с той.

—Мы все были в ужасе.

—Боткин нас выводил по подземным коммуникациям наружу, к подлеску.

—На выходе всегда давая нам выпить лекарство.

В голове Петра зародилась дерзкая мысль, рискованная, но, возможно, единственная возможность спасти её. Он должен был изменить её судьбу, выдать за другую. За простую крестьянскую девочку, потерявшуюся в лесу.

—Слушай меня внимательно!.. – произнёс он, заглядывая ей в глаза:

—Ты больше не Анастасия. Ты… Ты Варвара.

—Поняла? Варвара.

—Ты крестьянская девочка, заблудилась в лесу.

—Ты ничего не знаешь о царе и его семье.

—Поняла?

Девочка кивнула, в её глазах затеплилась надежда.

—А что будет дальше?.. – прошептала она.

Пётр вздохнул:

— Дальше, Варвара, ты будешь жить.

—Ты будешь жить простой жизнью.

—Тебя никто не будет искать.

—Ты будешь в безопасности.

—А я… Я позабочусь о том, чтобы никто не узнал правду.

Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча:

— Сейчас тебе нужно отдохнуть.

—А завтра мы начнём новую жизнь.

—Жизнь Варвары, заблудившейся в лесу.

Анастасия в лице Варвары, кивнула. В её глазах всё ещё был страх, но теперь к нему примешивалась искорка надежды. Она не знала, что ждёт её впереди, но одно она знала точно: Её прежняя жизнь закончилась. И началась новая, полная неизвестности, но, возможно, и спасения.

Анна, служанка, которая так неосторожно предложила поменяться одеждой, теперь стала частью этой тайны, частью её новой, крестьянской судьбы. И, возможно, тоже была благодарна за этот странный, болезненный обмен. Если конечно она не вернулась в ипатьевский дом, где царил Армагеддон.

…Воздух был густым от дыма и криков. Огонь пожирал деревянные постройки, превращая их в обугленные скелеты. Паника, словно дикий зверь, терзала сердца людей, заставляя их метаться в поисках спасения. Среди этого хаоса, буквально в ста метрах от происходящего, в кустах в коконе пепла, была она. Хрупкая, почти невесомая, с глазами, полными немого ужаса.

Пётр, видя, как та уворачивается от пепла, ужаснулся. Сердце его сжалось от жалости и ярости. Он знал одно – оставить её здесь, обречь на участь её родни, он не мог.

—Дальше… Дальше я тебе помогу… – прохрипел он, склоняясь над ней. Голос его был хриплым от настигающего дыма, но в нём звучала непоколебимая решимость:

— Я тебя спрячу. Я тебя спасу.

Он подхватил её на руки. Она была такой лёгкой, словно птица, словно пушинка, принесённая ветром. Её тело дрожало, но она не сопротивлялась, лишь прижалась к нему, ища опоры в этом мире, который рушился вокруг. Её тонкие пальцы вцепились в его грубую рубаху, словно в последнюю надежду.

Пётр, не обращая внимания на боль в ногах и жжение в глазах, понёс её прочь. Прочь от этого проклятого места, прочь от хаоса и ужаса, который царил здесь. Каждый шаг давался ему с трудом. Земля под ногами была неровной, усеянная острыми осколками. Но он шёл, ведомый лишь одной мыслью – спасти эту хрупкую жизнь.

Он видел, как люди бегут в разные стороны, как их лица искажены страхом. Но он не останавливался, не оглядывался. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где, как он надеялся, было безопасное место. Место, где он сможет дать ей приют, залечить раны и вернуть ей веру в жизнь

Её голова покоилась на его плече. Он чувствовал её дыхание, такое слабое, но такое живое. Это дыхание было для него самым ценным звуком в этом адском грохоте. Он шептал ей слова утешения, хотя, и сам не знал, что именно говорит. Главное – чтобы она слышала его голос, чтобы знала, что она не одна.

Он нёс её через горящие поляны, через завалы, через мелькающие тени обезумевших людей. Каждый метр был испытанием, но каждый метр приближал их к спасению. Он чувствовал, как силы покидают его, но мысль о ней, о её хрупкости и беззащитности, придавала ему новые силы.

Наконец, он увидел вдали очертания чащобы. Тёмная стена деревьев казалась спасительным убежищем. Он ускорил шаг, насколько это было возможно, чувствуя, как последние силы покидают его.

Добравшись до опушки, он осторожно опустил её на траву. Она была бледной, изможденной, но в её глазах, казалось, появился слабый проблеск надежды.

—Мы здесь… – прошептал Пётр, тяжело дыша, – мы в безопасности.

Он смотрел на неё, на её тонкие черты, на её испуганные глаза. И в этот момент, вдали от пепла и разрушения, он почувствовал, что нашёл нечто большее, чем просто цель. Он нашёл смысл. Смысл в том, чтобы защищать, спасать и дарить надежду. И он знал, что сделает всё, чтобы эта надежда не угасла.