Тайна авантюристки

—А та, что отправила меня в ссылку на восемь лет– это другая история.

Екатерина улыбнулась, предвкушая скорую встречу. Сегодня Орлов будет в её постели.

—Покажи мне эту чертовку!.. – приказала она, и в этот момент ей показалось, что трон под ней опасно качнулся…

Тень на троне

Зося, или Анастасия, как она теперь себя называла, скрывалась от ищеек в подмосковных лесах. Тревога сжимала её сердце. Новое положение, роль претендентки на престол, казалось таким заманчивым, но таким хрупким.

Замок из песка, готовый рухнуть в любой момент. Как быть? Как встретиться с ней, с самой Царицей? Рассказать всё? Признаться? Она католичка, как и Екатерина, возможно, та и поймёт.

Но тут же мысль оборвалась. Нет, говорить вслух этого нельзя. Екатерина – православная. Даже Орлову она не признается. Он мстит женщинам, узнав её правду про крестик, он тут же сгноит в темнице.

А ведь по сути если всё же вспомнить подноготную отбрасывая все иллюзии, так сказать поднапрячь память, то этот крестик попал к ней случайно. Мать стирала на дому, и одна польская дама, отдавая вещи в стирку, обронила или оставила его в кармане. Так он и остался в их доме, у матери. Легенда родства пришлась ей по душе. И теперь этот маленький, незатейливый крестик стал её роковым знамением.

…Екатерина, сидя в своём кабинете, чувствовала, как нарастает тревога. О ней писали, называли узурпаторшей, распутницей. Большая часть этого – ложь, клевета бездарных людишек, отвергнутых, с грязными руками. Но слухи о Княжне Таракановой, о её появлении, о её претензиях – это было уже нечто иное. Это была реальная угроза.

Она знала, что ту уговорят, скажут, что Царица не в гневе, мол, она желает видеть претендентку. И та, как бы ни боялась, как бы ни пряталась, скорее всего, согласится. И тогда… Тогда всё может рухнуть.

Екатерина, погружённая в размышления, наблюдала за темнеющим лесом за окном. В её душе боролись два чувства: жгучее любопытство и затаившаяся тревога. Кто эта загадочная особа, внезапно появившаяся в её окружении? Какова истинная сила, скрывающаяся за её маской? И что, если она окажется не просто очередной выскочкой, а реальной угрозой для её власти? С каждым мгновением тень на троне сгущалась, предвещая грядущие испытания.

Покинув Петергоф, Екатерина была охвачена смесью любопытства и беспокойства. Письмо от новоявленной Анастасии, наполненное сбивчивыми извинениями и туманными намеками, заставило её отложить все государственные дела. "Наверняка уговорили встретиться, сказали, что я не в гневе…" – размышляла она, выходя из кареты. Её тяготила эта таинственность, эта недосказанность. Что же скрывает от неё эта новая фрейлина?

…Тем временем Зося, теперь известная как Анастасия, стояла у окна, наблюдая за каретой. Сердце её бешено колотилось. Новое положение, роскошь, внимание – всё это пьянило, но ощущение хрупкости, нереальности происходящего не покидало её ни на минуту.

—Вот-вот и рухнет замок из песка… – прошептала она, прижимая руки к груди.

"Как рассказать ей, Самой Царице, о своей тайне? Может, признаться во всём? Католичка католичку поймёт!.." – мелькнула отчаянная мысль.

Та тут же пресекла её вслух:

—Нет, говорить вслух этого не надо. Она православная!

—Даже Орлову не признаюсь, – пугаясь, в который раз сказав себе:

—Он мстит женщине, сгноит в темнице... – вздыхая:

— Ох, уж этот крестик

Помнится, в детстве, она, Зося, играла с ним. Тогда ей было около двух лет, мать дала его, вслух сказав:

—На-ка, поиграй с крестом, только не пищи! Достала!

Соседям мать говорила, что крест от отца. Мол, тот служил опричником при Петре. И имя девочке дали при крещении в честь Софии, сестры Петра. И все в это верили! На крестике, действительно, клеймо Романовых.

Несмотря на то, что время притупило остроту чужих взглядов, и она сама привыкла к своей роли, в глубине души она всегда оставалась Петровой Дочерью, а не просто наследницей опричника.

Однажды, после исповеди, ксендз заметил на её шее крест.

—Откуда он у тебя?.. – спросил он.

Мать ответив за неё, поспешила сказать, что это подарок от отца. С тех пор священник стал частым гостем в их доме, всегда принося с собой гостинцы.

…Зося, которая втайне всегда считала себя Зофией, глубоко вздохнула. Она знала, что Екатерина обладает острым умом и проницательностью. Императрица наверняка заметит её волнение, её внутреннее смятение. Придётся быть осторожной, говорить намёками, избегая прямых ответов. Главное – не выдать себя.

Двери распахнулись, и в комнату вошла Екатерина. Её взгляд был изучающим, пронзительным. Зося сделала реверанс, стараясь скрыть дрожь в коленях.

—Милочка!.. – произнесла Екатерина, её голос был мягок, но в нём чувствовалась сталь, вздыхая:

—Ох, уж этот крестик…

—Как там тебя, Анастасия?

—Расскажи мне, что случилось?

—Что тебя так тревожит?

Зося подняла глаза. В глазах Екатерины она увидела не гнев, а скорее, любопытство и… Сочувствие. Может быть, всё не так уж и плохо? Может быть, она сможет довериться ей? Но страх, глубоко укоренившийся в её душе, не давал ей произнести ни слова. Она лишь опустила голову, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

—Говори, Анастасия!.. – повторила Екатерина, подходя ближе и кладя руку ей на плечо:

—Я здесь, чтобы помочь тебе!..

Зося подняла голову и посмотрела в глаза императрице. В этот момент она поняла, что должна рискнуть. Она должна рассказать ей правду, хотя бы часть её. Иначе этот замок из песка рухнет, погребя её под своими обломками. Она сделала глубокий вдох и начала говорить, запинаясь и путаясь в словах, но с каждым словом чувствуя, как тяжелый груз немного отступает от её сердца. Судьба её была в руках этой женщины, и она надеялась, что Екатерина сможет понять и простить её.

Крестик на перепутье

Екатерина отбыла из Москвы с тяжёлым сердцем. Любопытство боролось с тревогой, предчувствие чего-то неизбежного витало в воздухе. Ей обещали, что всё будет хорошо, мол, не стоит серьёзно относиться к непрошенной новоявленной девке, не стоит гневаться, но эти слова звучали неубедительно.

Зося, Анастасия, тоже была в смятении. Новое положение, которое она занимала, казалось ей хрупким, как замок из песка, готовый рухнуть от первого же дуновения ветра. Как ей быть? Один и тот же вопрос. Ответа нет. Как рассказать обо всем ей, самой Царице? Признаться? Её пробирала дрожь. Пребывая в догадках о будущем, сидя на кровати, в который раз она про себя твердила как мантру: "Католичка католичку поймёт!.." – пугаясь своих мыслей, тут же пресекая, оборвала себя, уже вслух:

—Нет, этого говорить нельзя.

Собирая себя всю в кулак:

—Даже думать запрещается.

—Она уже православная!

—Сгноит в темнице.

Как же тяжела плата, или, быть может, расплата за хранение этого родовитого крестика.

Зося, встрепенувшись, сидя на кровати, вышла из оцепенения. Она утёрла слезу, не заметив, как кто-то вошёл.

Это был граф Орлов. Войдя, он, потирая руки, торжественно произнёс:

—Всё, скоро выезжаем в Петербург!

Молодая женщина, говорит, что она своей правды не изменит, не боится предстать Петровой Дочерью, что трон занимает не Романова. И не надо её ничем пугать.

Орлов радуется, понимая, что перед ним и впрямь настоящая царская кровь. Так держится, так говорит. В волнении, он присягает ей в верности, как царице по крови. Заверяя, что разделит с ней и меч и булаву, говоря, что идёт за ней до конца.

Она благословляет Орлова. Констатируя, что Господь любит сирот. Говоря, что раз она – дочь Петра, то, будет не щадя себя бороться за имя в миру. Целуя того трижды в лоб, чувственно и гордо. Это было так торжественно, что Орлов обмяк. Она была уверена, что завтра станет новым фаворитом у новой царицы.

…Страницы истории листались в запале молниеносно: Орлов бросает к её ногам своё богатство. Одевает, украшает всеми изысками из своего сундука.

Анастасия – ЦАРИЦА. В душе она надеется, что Великая Мадам её поймёт, и она ей понравится. Они вдвоем с ней оказываются… По иронии судьбы в западне.

Адъютант, сблизившись с Анастасией, признаётся, что видит в ней НОВУЮ РУСЬ, и будет рад ей помочь. Анастасия, с тревогой улыбается, говорит, что будет рада принять его участие, как долг Дому Романовых. Обещая вознаградить по-царски, уже за помощь и внимание. Тот от неё в восторге.

Анастасия видит, что воздействует на умы. Она повергает сердца. А это допускает одно, что она не лгунья.

Лжепринцесса поедет с намерением: БЫТЬ! Значит! Назад дороги нет.

Она едет не с ложью, а с верой. Верой в легенду, в крест, в свою судьбу. Она едет, чтобы стать той, кем всегда мечтала быть – Дочерью Петра. Пусть это безумие.

…В Зимнем дворце царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Императрица сидела у окна, вглядываясь в сумрак петербургской ночи. В памяти всплывали лица, события, решения, каждое из которых оставило свой отпечаток на её судьбе. Сердце ныло от невысказанных слов, от тайн, которые она носила в себе. В голове роились мысли о прошлом, о любви и предательстве, о власти и одиночестве. Она чувствовала приближение чего-то неизбежного, чего-то, что должно было случиться.

Екатерина ждёт

Царские ночи прошли в тревогах, они словно вязкое, душное болото, затягивающее в себя воспоминания. Перед глазами Екатерины проносились годы, как кадры старого, выцветшего кино. Орлов… Один, другой… Ах, Гриша! Настоящая любовь, такая, какой умеет любить только она, Екатерина.

Даже сейчас, когда сердце сжималось от умерших чувств, она не могла произнести вслух, что он – подлец. Безумная страсть, что охватила её, была сильнее всяких условностей. Она хотела, и родила от него, красавчика юнца, и лишь позже Павла…

…Как вчера… Она рожала, отрекалась, отдавала сына его отцу, стоявшему за дверью. Тот словно хищник, был готов поглотить добычу. Григорий Орлов забрал младенца, а повитухе приказал всем говорить, что мальчик умер при родах. Угрожал всем, кто посмеет проговориться. Не дай Бог, кому-нибудь сказать и ей, Екатерине – убьёт! Никто не должен при жизни Екатерины узнать об этом. Тайна под семью замками, погребённая под толщей дворцовых интриг и государственных дел. Екатерина, тоже верила, что сын мёртв.

Царские тревоги

Царица Всея Руси, всё же где-то, как-то допускала, как таковое, царское родство с "новенькой". Всем поступится, но не троном. Русь – её Родина! И она русская по духу, до мозга костей. Не дай Бог идти против неё войной!

Она и есть – Русь! В душе императрицы, правительницы огромной державы, бушевала буря. Мысли о престоле, о судьбе России, о том, кто достоин носить царскую кровь, не давали ей покоя. Она готова была пожертвовать многим, но трон, символ её власти и ответственности перед народом, был неприкосновенен. Её сердце принадлежало России, её дух был русским до глубины души. Любой, кто осмелится посягнуть на её страну, столкнётся с её неумолимой волей.

Она признавалась себе, что ради России не пощадит никого, даже тех, кто был ей близок. Если же эта польская молодка, претендующая на царское происхождение, не будет угрожать трону, то её ждёт богатство. Сама Россия призвала её стать царицей, и она приняла это бремя с готовностью. С этим решением пришло облегчение.

Внезапно, тишину нарушил осторожный стук в дверь. Вошёл князь Голицын, заставив императрицу вздрогнуть. Она испугалась, что он мог услышать её внутренний монолог, её сомнения и страхи. Ведь в придворных интригах каждый готов был вывернуть наизнанку чужие тайны. Она понимала, что царская жизнь – это не сладкий мёд, а скорее горькая горчица, и её жизнь была на виду у всех, словно в стеклянной банке. Но Екатерина решила стоять до конца, не сдаваясь перед трудностями.

Она сидела, погрузив ноги в таз с солевым раствором, пытаясь снять отёки. Голицын нерешительно топтался у порога, тут же за ним показался и Разумовский.

Разумовский, желая угодить, посоветовал ей пить молоко с солью для снятия отёков. Екатерина же, с ноткой язвительности в голосе, ответила, что ничего не помогает, потому что она вся на нервах. Затем она обратилась к Голицыну, поручив ему разобраться с той девкой, которую притащил Орлов, и которая, по словам опять же той, имеет царскую кровь. В этот момент вошёл и сам Орлов. Екатерина потребовала от него признания в том, что та – подставная. На всякий случай она предупредила его о возможных последствиях.

Орлов, с испугом в глазах, глядя на Голицына, признался, что ту ему представил адъютант, найдя её в Константинополе. Всё, что он знал, это про её нательный крест. Больше он ничего не мог добавить, впрочем, как и убавить. Правда, как он сказал, свята. Крест Петра!

Екатерина, приняв решение, ощутила себя вершительницей судеб. С игривой усмешкой окинув взглядом присутствующих, она остановилась на Орлове, прожигая его взглядом, прошипела:

—Одно радует – на тебя она не будет похожа!

Внезапная правда обрушилась на неё, как пощечина. Оказывается, некая бабёнка состояла в связи с Романовым и понесла ребёнка. Теперь Екатерина была вынуждена, несмотря ни на что, найти ответ: что делать с этой полячкой? Ведь ей так не хочется прослыть "Убийцей"...

Её терзали сомнения. Разумовский, видя её душевные страдания, пришёл на помощь:

—Сначала нужно принять, рассмотреть. А потом..." – сказал он, намекая на дальнейшие действия.

Екатерина вслух поделилась тем, что беседовала со старой нянькой Елизаветы. Намёками расспрашивала о кресте, и та призналась, что, мол, тот пропал за полгода до смерти Петра. Искали везде, но не нашли. Боялись, что девки придадут это огласке, и у какой-нибудь из них он объявится. Крест должен был остаться Елизавете, переходя из поколения в поколение. Потом, дескать, придётся судиться и рядиться с ними.

Крест – прямое доказательство признания. Елизавета берегла род, как зеницу ока. Если кто-либо упоминал о царских детях, то тут же мать и дитя сажали в темницу. Нянька сказала, что эту, видимо, просмотрела.

Царица решила, что ей необходимо подержать в руках крест Романовых, а там уж судить да рядить – быть той девуле Романовой или нет?! Вслух добавила:

—Я правду люблю в людях!

—Это самое главное для меня!

—Судить буду, как ЦАРИЦА!

Жёстко:

—Женщиной перед ней не предстану!

Она кивнула Голицыну, велев ему "на дыбы подняться", но правды дознаться. Тот удалился, обещая, что всё будет так, как хочет его царица.

Тут же Екатерина обратилась к Орлову, подводя итог сказанному: верность он обязан хранить ей, а не польской девке. Она посмотрит, что и как. Объявила, что завтра будет осматривать родню.

Орлов вышел от неё весь в поту. В голове стучало: "Зачем ввязался в игру? Ведь сгноит, не простит".

Его адъютант пребывал в муках: Зачем он тогда в кабаке обратил внимание на Зосю, втянул, и её, и себя в эту игру? Сидела бы сейчас в Константинополе, ведь та ещё достаточно молода.

Тайна царского креста

Ночь выдалась неспокойной, полной предчувствий. Сон не шёл тем, чьи судьбы были тесно связаны тайной, окутывающей особу царской крови. Не дремала и старая няня, её морщинистые пальцы беспокойно перебирали край вышитого платка.

Грядущий день обещал стать переломным, и его грядущая тяжесть давила на грудь, словно нательный крест, который носила Анастасия, но который, казалось, уже не был её. Он ощущался чужим, укоряющим, символом пропасти, которая разверзлась слишком глубоко. Обратного пути не существовало.

Утренний туман обволакивал стены дворца, когда Анастасия, бледная, с глазами, полными невысказанной скорби, поднялась. Наряд, подчёркивающий её природное величие, казался на ней чужим. Она была царицей, красавицей, но ледяной, липкий страх не давал покоя. Громко окликнув адъютанта Орлова, она заявила о своей готовности к отъезду. Орлов, однако, отказался разделить с ней карету, его взгляд был полон невысказанного понимания, или, возможно, предостережения.

Прибытие во дворец Екатерины состоялось на заре. Орлов уже находился там, в покоях императрицы, но не вышел навстречу. Вместо этого он послал слугу. Екатерина, охваченная тревогой и волнением, ждала появления своей соперницы. Каждый звук у двери заставлял её сердце замирать.

Наконец, раздался стук. Резкий, властный крик Екатерины остановил всех у двери.

—Попрошу зайти, только её одну!

—Остальные!.. – голос её сорвался на фальцет:

—Все пошли ВОН!

Екатерина с тревогой наблюдала за тем, как в комнату неслышно ступает молодая женщина. Несмотря на собственное волнение, она не могла не отметить её изящество в столь судьбоносный момент. В её облике, в тонких чертах лица, Екатерине виделось что-то неуловимо знакомое, как следствие тревожного наваждения – действительно напоминающее Лизку. Не желая спугнуть гостью или услышать ложь, Екатерина почувствовала, как в ней пробуждается нечто материнское.

—Вы, Милочка... – начала Екатерина, стараясь смягчить свой голос:

—По-прежнему настаиваете, что вы царских кровей?

Она приблизилась, пристально разглядывая крестик, покоившийся на груди Анастасии.

—И всё же, скажите откуда он у вас?.. – спрашивая, глядя прямо в лицо:

—Нашли где-то или же кто-то отдал?..– тут же добавляя с нажимом:

—Говорите правду!

—Покажите крест!

—Перед вами Царица!

—Екатерина Вторая!

Княжна Тараканова не выказывала ни малейшего страха. Спокойно окинув Екатерину взглядом, она оценивала её с головы до ног. Перед ней стояла полная женщина, внешне годившаяся ей в матери, хотя по возрасту они, скорее всего, были ровесницами. Эта мысль придала княжне уверенности. Взгляд Анастасии заставил Екатерину почувствовать себя неуютно. По спине пробежал холодок. Она поняла, что этот разговор будет непростым, что перед ней стоит сильный противник.

Княжна сняла крестик и протянула его Екатерине. Взяв украшение, Екатерина убедилась в его подлинности – на кресте стояло клеймо.

Испытание благодатью

В просторной комнате, облачённая в скромное, но безупречно чистое платье, стояла Княжна. Тревога, обычно омрачавшая её взгляд, уступила место странному, умиротворенному сиянию. Она подняла руки, словно приветствуя невидимое присутствие, и её чистый, звонкий голос наполнил пространство:

—Благодарю Тебя, Господи Отец, за дар жизни!

—Благодарю моих родителей за их безграничную любовь, и за то, что даровали мне эту жизнь!

—И за царскую кровь, что течёт в моих жилах!

—Всё, что я пережила, все горести и испытания прошлого, и даже то, что терплю сейчас – всё это было лишь ступенью.

—Ступенью к прощению и к великой благодати, что нисходит на меня ныне.

Екатерина, наблюдавшая за ней, внезапно почувствовала, как почва уходит из-под ног. Слабость охватила её тело, колени подогнулись, присев на ближайший стул, она едва слышно прохрипела:

—Что-то происходит с моей головой ...

Хватая ртом воздух:

—Или ноги подводят.

—Не понимаю.

Она пристально вгляделась в княжну, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь:

—А маменька твоя, значит, была хороша?

—Пётр был разборчив.

—С какой-нибудь корявой он бы в постель не лёг.

Княжна улыбнулась, и в этой улыбке было столько искренности, что Екатерине стало ещё хуже.

Та парировала:

—Моя маменька была прекрасна, Ваше Величество.

—Не только внешне, но и душой.

—Она любила Петра, даже на расстоянии, молилась за него, любя.

—Её сердце было полно нежности и преданности.

Заметив дрожь в руках Екатерины, княжна вдруг осознала, где находится. Это был не допрос, не суд. Она перевела взгляд с Екатерины на свои руки, словно проверяя их реальность.

Екатерина, пытаясь унять дрожь в душе, прошептала себе:

—Неужели, передо мной стоит дочь Петра?

—Глаза и уши не лгут.

— Это абсурд!.. – она подняла взгляд на княжну и спросила в лоб:

—Почему же ты не согласилась предстать передо мной как дочь Елизаветы?

—Это было бы куда реалистичнее.

—Алексей Орлов именно так тебя представлял.

—Испугалась солгать?

Княжна спокойно ответила:

—Чужое имя! Стыдно на себя брать!

—Да и корысти нет никакой.

—Я – дочь Петра Великого, и мне не стыдно в этом признаваться.

Екатерина почувствовала, как слова княжны, словно плевок, обожгли её. Она приняла это как факт, как новую, нежеланную истину: Крест, действительно, имеет место быть... Царский! И тут же как необратимое пронеслось в её голове: Эта полька, эта "никто", как она могла получить такой крест? Она не верила ни единому слову, полагаясь на свой внутренний голос, который никогда её не подводил.

—Я даю вам время !..– произнесла Екатерина, её голос стал жёстким:

—Но ненадолго.

—Прощайте!

—Вас проводят!

В этот момент в комнату вошли Алексей Орлов и Кирилл Разумовский. Каждый из них, казалось, ждал чего-то своего, чего не знал никто.

Екатерина обратилась к Орлову:

—Отправьте эту даму в ссылку, под домашний арест.

Становясь каменным изваянием правосудия:

—А пока Разумовский будет копаться в бумагах, искать царский след, князь Голицын займётся дознанием.

Анастасия, услышав о домашнем аресте, не смогла сдержать себя. Выезжая из дворца, она вышла из-под самоконтроля. Её крик разнёсся по всей округе:

— Я – РОМАНОВА!

Её слова привлекли внимание простых людей, крестьян, проходивших мимо. Она кричала им, умоляла о помощи, называя себя настоящей царицей. В её глазах горел огонь отчаяния и непоколебимой веры в свою правоту. Глотая слёзы, она, шёпотом напела мантру:

А ты, Малыш всё ж дочь Петра

И правда в сердце, как искра

Не Зося ты на самом деле—

Царица ты—жизнь – карусели.

Живи в плену своей мечты

В плену у правды, а не лжи

В большой игре, где ложь и блеск

Неси тяжёлый— божий крест.

Тень Романовых

Шло время. Слухи, словно ядовитый плющ, обвивали Анастасию, проникая в самые тёмные уголки дворцовых коридоров. Шёпот превращался в ропот. Её, некогда гордую и статную княжну, теперь жалели. Жалели, но и боялись. И этот страх, как грибок, рос на глазах, питаемый неизвестностью. По приказу Голицына, без лишних церемоний, её отправили в каземат.

Екатерина, чьё сердце было закалено интригами и подозрениями, не верила ни единому слову Анастасии.

—В крепость!.. – прозвучал её приказ.

И холодные стены темницы приняли новую узницу. Но страх, этот неуловимый враг, начал терзать и саму императрицу. Что, если эта полька – действительно Романова?! Что, если её появление – лишь предвестник бури, которая сметёт, и её, Екатерину, с трона?! Народ, чувствуя надвигающуюся грозу, затаил дыхание. Все ждали развязки.

Время текло медленно, наполненное сыростью, темнотой и шорохом крыс. Каземат не пошёл на пользу Анастасии. Её дух, некогда несокрушимый, начал угасать. Екатерина, наблюдая за этим падением, испытывала странное удовлетворение. Разумовский, тем временем, тщетно рылся в бумагах, пытаясь найти хоть какое-то доказательство вины или невиновности. Голицын вёл дознание, его лицо становилось всё более измученным.

Граф А. Орлов, назначенный надзирать за княжной, проникался к ней чувствами, которые выходили за рамки долга. Сострадание перерастало в нечто большее, граничащее с любовью.

Всех мучил один вопрос, одна мысль, одна ирония судьбы: Что, если эта полька, возможно, невинная, пострадает из-за возможного родства? Орлов не спал. В тишине своей комнаты он вслух признавался себе:

—Привёз бабёнку на погибель…