Контракт на Любовь

Ракушка .

Контракт на Любовь

Глава 1. Новая жизнь в чужом теле.

Я открыла глаза и сразу почувствовала, что что-то не так. Потолок был высоким, отделанным тонкой лепниной, стены оклеены дорогими обоями мягкого бежевого оттенка, а вокруг стояла мебель из тёмного дерева — массивная, солидная, с резными узорами, совершенно не похожая на то, что окружало меня ещё вчера. В моей прошлой жизни была маленькая съёмная квартира, простая мебель, книги на полках и окно, выходящее на шумный проспект. А здесь воздух был какой-то слишком чистый, тихий, пропитанный лёгким ароматом цветов, и тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы на камине.

Попытка сесть вызвала лёгкое головокружение, перед глазами на мгновение поплыли тёмные круги, но я быстро взяла себя в руки. Когда я взглянула на свои руки, лежащие на покрывале, сердце забилось чаще. Это были не мои руки — тонкие, с длинными пальцами, аккуратным маникюром, без единой царапины или мозоли, которые всегда были у меня от работы и повседневных дел. А на безымянном пальце правой руки блестело тяжёлое золотое кольцо с крупным бриллиантом, которое сверкало так ярко, что резало глаза.

«Где я? Что происходит? Как я сюда попала?» — пронеслось в голове целым вихрем вопросов, и вдруг всё смешалось. В моё сознание хлынули воспоминания — не мои, но теперь ставшие частью меня, яркие, чёткие, как будто я сама их пережила. Я узнала, что теперь меня зовут Алина Воронова, дочь когда-то очень богатого, а теперь обанкротившегося бизнесмена. Полгода назад её отец заключил сделку с Дмитрием Вороновым — генеральным директором огромной корпорации, одним из самых влиятельных и богатых людей в городе. Условие было одно: брачный контракт на три года. В обмен Дмитрий покрыл все долги семьи Алины, спас их от разорения и позора.

И вот тут я поняла самое важное, что объясняло всё её прошлое поведение: оригинальная Алина была без памяти влюблена в Дмитрия ещё до свадьбы. Она согласилась на контракт не из-за денег, а только потому, что это был единственный способ быть рядом с ним. Она надеялась, что за три года он заметит её, оценит, полюбит в ответ, и после окончания срока они не расстанутся, а будут жить как настоящая семья. Она боялась развода больше всего на свете, избегала любых разговоров о завершении контракта, старалась угодить ему во всём, всегда была рядом, когда он позволял, и страдала от его холодности, но не переставала надеяться.

А он Для него этот брак был только формальностью, частью деловой сделки. Он жил в своём мире — работе, встречах, важных переговорах, а Алина была лишь приложением к договору, женой по документам, которую нужно было иногда брать на официальные мероприятия, чтобы соблюсти приличия. Они жили в огромном трёхэтажном доме, но в разных крылах, почти не встречались, кроме как за столом или на приёмах. Он всегда был сдержан, холоден, разговаривал с ней только по делу, никогда не проявлял ни малейшего интереса к её мыслям, чувствам или желаниям. И она терпела всё, ждала, надеялась, молчала, боясь сделать что-то не так и оттолкнуть его ещё сильнее.

А теперь в её теле оказалась я — совершенно другая женщина, которая не знала любви к этому человеку, не имела никаких надежд, не боялась развода и больше всего на свете ценила свободу. Для меня этот контракт был просто работой, обязательством, которое нужно выполнить, чтобы получить обещанную сумму денег — и после этого начать жить так, как я хочу. Никаких чувств, никаких иллюзий, только чёткий план.

Дверь в комнату тихо открылась, и вошла женщина в строгой тёмной униформе — домработница, которую я узнала по воспоминаниям. Её звали Мария, она работала здесь давно, относилась ко всему с холодной точностью и никогда не выражала лишних эмоций.

— Госпожа Алина, вы просили разбудить вас в семь часов, — произнесла она ровным, бесцветным голосом, останавливаясь у кровати. — Завтрак уже накрыт в столовой. Господин Воронов уже спустился и ждёт.

Я кивнула, стараясь не показать ни удивления, ни волнения.

— Спасибо, Мария. Я сейчас спущусь.

Когда женщина вышла, я медленно встала с кровати и подошла к большому зеркалу в резной раме, стоявшему у стены. На меня смотрела молодая женщина лет двадцати трёх — двадцати четырёх, с длинными светлыми волосами, спадающими на плечи, большими карими глазами, правильными, мягкими чертами лица и тонкой фигурой. Это была Алина — та, что любила и надеялась, а теперь это была я. Только взгляд из зеркала был другим: не мягким, не робким и не полным тихой грусти, а спокойным, уверенным и немного насмешливым.

Я провела рукой по волосам, поправила воротник пижамы и подумала: «Ну что же, теперь это моя жизнь. Осталось меньше месяца до конца контракта. Потом я получу свои деньги, уеду и начну всё заново. А этот холодный, высокомерный человек останется только в воспоминаниях, которые даже не мои».

Я открыла большой шкаф, заполненный дорогими, элегантными платьями, костюмами, блузками — всё идеально подобрано, модно, но слишком строго и официально для меня. Выбрала простое светлое платье без лишних украшений, привела себя в порядок, умылась, причесалась и медленно пошла вниз по широкой лестнице с перилами из тёмного дерева.

Дом был огромным, коридоры длинные, с высокими окнами, через которые лился утренний свет. В воздухе стояла тишина, нарушаемая только моими шагами. Я шла и вспоминала, как раньше Алина ходила по этим коридорам — тихо, стараясь не шуметь, всегда надеясь случайно встретить Дмитрия, боясь пропустить возможность хотя бы на минуту оказаться рядом с ним. А я шла спокойно, уверенно, не желая никаких встреч, понимая, что они ничего мне не дадут, кроме лишних разговоров.

Столовая была такой же большой и богатой, как и всё в этом доме. Длинный стол из светлого дерева, вокруг него стулья с высокими спинками, в центре ваза со свежими цветами. В дальнем конце стола сидел мужчина. Даже со спины было видно, что он высокий, крепкий, широкоплечий. На нём был строгий тёмный костюм, идеально сидящий на фигуре, тёмные волосы зачёсаны назад, ни одного лишнего волоска. Он держал в руках тонкий планшет и внимательно читал что-то на экране, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Это был Дмитрий Воронов. Человек, которого любила прежняя владелица этого тела, и который был для меня просто незнакомцем, с которым меня связывал только кусок бумаги с подписями.

Я подошла к столу, села на противоположном конце — так, чтобы расстояние между нами было как можно больше — и только тогда он поднял голову. Его глаза были тёмными, глубокими, взгляд острым, проницательным, но совершенно холодным, безучастным. Он посмотрел на меня, как смотрят на предмет мебели или на рабочий документ — с пониманием, что это нужно, но без малейшего интереса.

— Доброе утро, — сказал он коротко, откладывая планшет в сторону. Голос был низкий, спокойный, с твёрдыми нотками.

— Доброе утро, — ответила я так же спокойно, беря в руки вилку.

Он налил себе кофе, сделал глоток и продолжил, как будто продолжал разговор, начатый несколько часов назад:

— Сегодня вечером приезжают партнёры из Франции. Очень важные люди, от этой сделки зависит развитие нашей компании на европейском рынке. Ты должна быть на ужине. Надень синее платье, которое привезли на прошлой неделе, веди себя как обычно: улыбайся, не задавай лишних вопросов, не вступай в долгие разговоры, будь вежливой и сдержанной. Как всегда.

Раньше Алина на его слова только кивала, тихо говорила «хорошо» или «да, Дмитрий», боясь даже подумать о том, чтобы возразить или спросить о чём-то своём. Она радовалась даже таким коротким указаниям, потому что это значило, что он обращает на неё внимание, пусть и в такой форме. Она боялась, что если будет вести себя не так, как он хочет, он перестанет вообще её замечать.

Но я — не она. Я положила вилку на край тарелки, откинулась на спинку стула и посмотрела ему прямо в глаза — открыто, спокойно, без тени робости или страха.

— Хорошо, я буду на ужине, как ты просишь. Но только запомни раз и навсегда: до конца нашего контракта осталось двадцать семь дней. Ровно двадцать семь дней, и я больше не буду участвовать в твоих встречах, обедах, приёмах и любых других мероприятиях. Как только срок закончится — я сразу же подам на развод, подпишу все нужные документы и уйду. И никаких продолжений, никаких отсрочек, никаких новых условий. Мне нужны только деньги, которые прописаны в договоре, и полная свобода.

Дмитрий замер. Его рука, которая держала чашку с кофе, остановилась на полпути ко рту. Брови медленно поднялись вверх, а в глазах появилось искреннее удивление — такое сильное, что он даже не сразу нашёлся, что ответить. За всё время их брака он никогда не слышал от неё ничего подобного. Всегда она была тихой, покорной, всегда старалась угодить, всегда боялась даже намекнуть на развод, а часто и вовсе меняла тему, когда речь заходила о завершении контракта. Он привык, что она готова на всё, только бы остаться рядом с ним. А теперь Теперь она говорит, что с нетерпением ждёт конца, что хочет развода, что ей нужны только деньги и свобода?

Он медленно поставил чашку на стол, наклонился немного вперёд и посмотрел на меня внимательнее, но в этом взгляде всё ещё не было никакого интереса — только раздражение и недоумение, как будто он столкнулся с какой-то непонятной, ненужной проблемой.

— Что за глупости ты говоришь? — спросил он, и в голосе прозвучало явное недовольство. — Раньше ты только и делала, что намекала, что хочешь, чтобы всё осталось как есть, что тебя всё устраивает, что ты не хочешь ничего менять. А теперь вдруг решила, что хочешь уйти? Что с тобой происходит, Алина? Ты пытаешься играть в какую-то игру? Думаешь, если будешь говорить о разводе, я начну тебя уговаривать остаться?

Он говорил уверенно, потому что был убеждён: она любит, она не уйдёт, это просто очередная женская прихоть, попытка привлечь внимание. И это было правдой для прежней Алины. Но не для меня.

— Никаких игр, Дмитрий, — ответила я ровным голосом, не отводя взгляда. — Я просто поняла, что наш брак — это только договор, и ничего больше. Я выполнила все свои условия: жила здесь, появлялась на мероприятиях, вела себя так, как требовалось. Ты выполнил свои: помог моей семье. Теперь всё подходит к концу, и я хочу только одного — закончить всё по правилам и разойтись каждый своей дорогой. Не переживай, я не прошу ничего лишнего, только то, что прописано на бумаге. И больше мы не будем иметь друг к другу никаких претензий.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, пытаясь понять, что изменилось, но не находил объяснения. Для него я оставалась всё той же Алиной — только теперь вдруг странной, непонятной, говорящей вещи, которые он никогда не ожидал услышать. Раздражение росло, но он не хотел показывать, что это вообще его волнует. Для него она была всего лишь временным обстоятельством, от которого он с радостью избавится через двадцать семь дней.

— Делай как знаешь, — сказал он холодно, отводя глаза и снова беря свой планшет. — Если это твоё решение — хорошо. Я подготовлю все документы сразу после окончания срока. Никто тебя не держит.

Он произнёс это так, как будто говорил о чём-то совершенно неважном, как о том, что завтра может пойти дождь. Для него это было только облегчение: наконец-то закончится эта формальность, и он вернётся к своей обычной жизни, где не будет лишних разговоров и непонятных перемен.

Он быстро закончил завтрак, встал из-за стола и направился к выходу из столовой. Проходя мимо меня, он даже не замедлил шага, не посмотрел в мою сторону — просто прошёл мимо, как мимо пустого места.

И в этот момент, когда он был всего в двух шагах от меня, я подумала, не сдержав лёгкой досады: *«Ну и зануда же он! И как только можно быть таким холодным, высокомерным и скучным человеком? Раньше она действительно была сумасшедшей, если любила его. Скорее бы эти двадцать семь дней закончились, и я больше никогда не увижу это надменное лицо!»*

Дмитрий вдруг резко остановился. Он замер на месте, как будто натолкнулся на невидимую стену. Его брови снова сдвинулись, а на лице появилось выражение крайнего недоумения. Он отчётливо услышал голос — очень ясный, звонкий, полный досады и иронии, который прозвучал прямо у него в голове, так близко, как будто кто-то прошептал эти слова ему на ухо. Но рядом никого не было. Только я сидела за столом, спокойно глядя в свою тарелку, не произнося ни единого звука, не двигая губами.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Взгляд его был растерянным, он не понимал, что происходит. Голос был такой настоящий, такой чёткий — и он был уверен, что эти слова принадлежат мне. Но как? Я же молчала.

Он постоял ещё несколько секунд, глядя на меня, пытаясь найти объяснение, но в голову не приходило ничего, кроме того, что он устал, что работает слишком много, что последняя сделка отняла слишком много сил, и теперь у него просто шумит в ушах или появляются странные слуховые галлюцинации.

«Чепуха, — подумал он про себя, отворачиваясь. — Просто усталость. Нужно больше отдыхать. А эта женщина что с ней происходит — не моё дело. Через месяц её здесь не будет, и всё вернётся на свои места».

Он быстро пошёл дальше, вышел из столовой и направился к выходу из дома — его ждала машина и рабочий день. И как только он оказался за дверями, в другом конце коридора, странный голос в его голове сразу исчез, как будто его и не было. Дмитрий не придал этому значения, не стал разбираться — просто списал на усталость и продолжил думать о делах, а не о своей жене, которая для него всё ещё оставалась лишь временным, не очень приятным, но необходимым обстоятельством.

А я осталась сидеть за столом, чувствуя лёгкое удовлетворение. Я сказала всё, что хотела, обозначила свою позицию, дала понять, что больше не буду играть по старым правилам. Двадцать семь дней — это немного. Я смогу выдержать. А потом — свобода. Настоящая, полная свобода, о которой прежняя Алина не могла и мечтать, а для меня это была главная цель.

Я взяла чашку с чаем, сделала глоток и подумала, что всё идёт именно так, как нужно. И пусть он остаётся со своим высокомерием, холодом и непониманием — мне это совершенно не важно. Главное — дождаться конца контракта и уйти.

Глава 2. Ужин, который пошёл не по плану.

Весь день после завтрака я провела в своей части дома, наслаждаясь тишиной и возможностью остаться наедине с собой. Дом был огромным, и если не выходить за пределы своего крыла, можно было вообще не встречаться с Дмитрием — что меня более чем устраивало. Оригинальная Алина, вспомнила я, проводила дни иначе: она часто бродила по коридорам, выглядывала из окон, прислушивалась к шагам, надеясь, что он пройдёт мимо, случайно заметит её, хотя бы спросит о чём-то простом. Она сидела в гостиной с книгой, но не читала, а только смотрела на дверь, ожидая его появления. Она готовила его любимые блюда, просила Марию подать их именно тогда, когда он обычно обедал, лишь бы иметь повод оказаться рядом. А я я просто сидела у окна, пила чай и думала о том, как быстро пролетят эти двадцать семь дней.

Воспоминания прежней владелицы тела всплывали сами собой, и каждый раз я удивлялась её терпению и силе чувств. Любить человека, который видит в тебе только условие контракта, который не замечает твоих стараний, не интересуется твоими чувствами, который разговаривает с тобой только по делу и всегда холодно — это казалось мне чем-то невозможным. Но она любила. Любила искренне, преданно, надеясь на чудо. И боялась развода до дрожи в коленях, потому что для неё развод означал потерю всего: и возможности быть рядом с ним, и той маленькой иллюзии семьи, которая у неё была.

А для меня развод был целью, свободой, началом новой жизни. Никаких иллюзий, никаких надежд, только чёткий расчёт. И это было моё главное преимущество — я не была уязвима там, где она была беззащитна.

Около четырёх часов дня в комнату снова вошла Мария, неся в руках длинное синее платье из тонкой шёлковой ткани, расшитое мелкими серебряными нитями по воротнику и подолу. То самое, о котором говорил Дмитрий за завтраком.

— Господин Воронов передал, чтобы вы надели именно это, — произнесла она всё тем же ровным, бесцветным голосом, разглаживая ткань на кровати. — Также нужно сделать причёску и макияж — всё как обычно, строго и элегантно. Водитель подъедет к семи часам. Ужин будет проходить в ресторане «Лазурный берег», это очень престижное место, туда приглашены только самые важные партнёры.

Я подошла и посмотрела на платье. Красивое, без сомнения, дорогое, сидело бы идеально, но слишком официальное, слишком строгое для меня. Но спорить не стала — зачем? Это последний раз, когда я выполняю его указания. Потом всё закончится.

— Хорошо, Мария. Спасибо. Я подготовлюсь.

Когда домработница вышла, я медленно переоделась, привела волосы в порядок — сделала простую укладку, без сложных завитков, как любила прежняя Алина, а просто собрала их в низкий пучок, оставив несколько прядей у лица. Макияж сделала лёгкий, незаметный, только подчёркивая черты лица — без ярких теней или помады, которая так нравилась Дмитрию (она всегда красилась так, как он говорил, боясь не угодить). Посмотрела в зеркало: на меня смотрела всё та же Алина, но другая — спокойная, уверенная, без тени тревоги или ожидания.

«Сегодня я просто отработаю своё время, — подумала я, поправляя подол платья. — Улыбнусь, скажу несколько вежливых фраз, сделаю всё, что нужно, и вернусь домой. А он пусть думает что хочет. Мне всё равно».

В семь часов я спустилась вниз. У входа уже ждал водитель, а рядом с ним стоял Дмитрий — в чёрном костюме, безупречно одетый, с холодным, сосредоточенным выражением лица. Он разговаривал по телефону, его голос был спокойным, но твёрдым, и жесты — резкими, уверенными. Я остановилась в нескольких шагах, ожидая, пока он закончит разговор. Он не повернулся, но внезапно замолчал на полуслове, нахмурился, как будто услышал что-то странное, невидимое и непонятное, что проникло к нему несмотря на расстояние и то, что он стоял спиной. Медленно убрал телефон в карман и обернулся, окинув меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Платье подходит, — сказал он коротко, без малейшего одобрения. — Веди себя как договорились. Улыбайся, не вмешивайся в разговоры, отвечай только на прямые вопросы. И главное — не говори ничего лишнего. Французы очень чувствительны к этикету, одна ошибка может стоить нам всей сделки.

Раньше она бы сразу закивала, сказала «хорошо, Дмитрий, я всё поняла», и в её глазах загорелась бы тихая радость — он обратил на неё внимание, он объясняет ей, значит, она нужна. А я только кивнула и открыла дверь машины сама, не дожидаясь, пока он подаст руку — раньше она всегда ждала этого, считая это проявлением заботы, хотя он делал это только из вежливости, не больше.

— Я помню, — ответила я и села в салон.

Дмитрий сел рядом, и машина тронулась. Всю дорогу он молчал, глядя в окно, но время от времени его брови незаметно дёргались, а взгляд становился напряжённее. Каждый раз, когда я о чём-то задумывалась, он как будто замирал, прислушиваясь к чему-то, что было доступно только ему одному. Между нами лежала такая плотная стена отчуждения, что казалось — её можно потрогать руками. И если раньше эта стена причиняла ей боль, то для меня она была защитой.

Ресторан оказался именно таким, как и ожидалось: роскошный, тихий, с мягким освещением, дорогой мебелью и вышколенными официантами. Нас проводили в отдельный зал, где уже стоял большой стол, украшенный цветами и хрусталём. У стола сидели трое мужчин — все примерно одного возраста с Дмитрием, одетые так же строго, с уверенными, деловыми лицами. Увидев нас, они поднялись.

— Позвольте представить — моя жена, Алина Воронова, — произнёс Дмитрий, и в его голосе не было ни гордости, ни тепла — только формальность. — А это наши партнёры: месье Дюваль, месье Леруа и месье Мартен.

Я улыбнулась — вежливо, ровно, как и требовалось — и кивнула каждому. Они ответили тем же, рассматривая меня с любопытством, но без лишнего внимания. Для них я была просто дополнением к сделке, женой партнёра, как и для Дмитрия.

Мы сели за стол. Разговор сразу перешёл к делам: обсуждали условия контракта, сроки, суммы, детали поставок и распределение прибыли. Дмитрий говорил много, чётко, убедительно, его голос был спокойным, но в каждом слове чувствовалась сила и уверенность. Он был в своей стихии — здесь он был главным, здесь его слово было законом, здесь он контролировал всё. И я понимала, почему прежняя Алина так восхищалась им: в эти моменты он действительно выглядел впечатляюще — умный, сильный, успешный, настоящий лидер. Но восхищение и любовь — это одно, а реальность — совсем другое.

Я сидела, слушала, кивала в нужных местах, улыбалась, когда нужно, и всё время думала о своём. Мысленно я уже считала дни до развода, планировала, куда поеду, что буду делать, как устрою свою новую жизнь — без этого холодного дома, без этого высокомерного человека, без необходимости играть роль жены по контракту.

«Как же хорошо, что скоро всё закончится, — промелькнуло у меня в голове, когда Дмитрий наклонился к столу, чтобы взять бокал с водой. — Он даже не представляет, как он скучный. Всё время только дела, контракты, условия. Никаких простых человеческих эмоций, никаких разговоров о чём-то важном. Просто ходячий бизнес-план. И она любила его за это? Или любила образ, который сама придумала?»

Дмитрий вдруг вздрогнул. Его рука с бокалом дрогнула, вода плеснулась на край стола. Он резко повернул голову и посмотрел на меня — глаза широко раскрыты, в них удивление, смешанное с растерянностью. Он снова услышал. Снова этот ясный, звонкий голос, который звучал прямо у него в голове, и снова слова были именно те, что я только что подумала. И снова я сидела совершенно спокойно, глядя на собеседников, не открывая рта, не двигая губами.

Он медленно поставил бокал на место, не отводя от меня взгляда. В голове пронеслось: «Опять? Снова этот голос. Опять но как? Это же невозможно. Вчера я списал на усталость, но сейчас — я же совершенно отдохнул, сосредоточен, не может быть никаких галлюцинаций. И слова они такие точные, такие подходящие к тому, что происходит».

Его удивление начало сменяться раздражением и любопытством — но пока только любопытством исследователя, который наткнулся на непонятное явление, а не интерес к женщине. Он не понимал, что происходит, но чувствовал: что-то в ней изменилось, и это изменение не было простой капризой или попыткой привлечь внимание. Это было что-то другое, совершенно неизвестное ему.

— С вами всё в порядке, Дмитрий? — спросил один из французов, заметив его странное поведение. — Вы выглядите немного взволнованным.

Дмитрий сразу выпрямился, лицо его снова приняло холодное, непроницаемое выражение, как будто и не было никакого удивления.

— Всё отлично, месье Дюваль, — ответил он ровным голосом. — Просто немного устал за день. Продолжим, пожалуйста.

Но он больше не мог сосредоточиться на разговоре. Когда я отодвинулась чуть дальше, чтобы взять салфетку, он заметно расслабился, как будто избавился от назойливого шума. Но стоило мне вернуться на прежнее место, и он снова напрягся, ловя каждый мой внутренний комментарий, каждый невысказанный вопрос. Каждая мысль, которая появлялась у меня в голове, достигала его — независимо от того, сидела ли я прямо перед ним, или он стоял в стороне, повернувшись спиной, или просто находился в одном зале со мной. И каждая из этих мыслей была для него ударом, открытием, которое разрушало всё, что он знал о своей жене раньше.

Раньше он был уверен: она боится его, восхищается им, хочет быть рядом, считает его самым лучшим, самым умным, самым важным человеком на свете. Она никогда не позволяла себе плохих мыслей о нём, никогда не сомневалась в нём, никогда не сравнивала его с кем-то другим. А теперь теперь он слышал, как я называю его занудой, высокомерным, скучным, как мечтаю о разводе, как считаю наш брак пустой формальностью.