Человек, который искал понедельник

— Когда умер, особенно.

— Не язвите. Мёртвые беззащитные.

— Да ну? По-моему, он сейчас руководит процессом лучше, чем при жизни.

— При жизни вы бы не послушали.

Андрей хотел ответить, но промолчал. Она была права. Это раздражало. Старые женщины вообще часто правы не потому, что мудрые, а потому что уже пережили возраст, в котором люди защищают свои глупости как диплом.

— Вы тетрадь забираете? — спросила она.

— Да.

— И правильно.

— А если я сойду с ума?

— Вы думаете, сейчас у вас всё так здраво, что есть что терять?

Кошка в её руках мяукнула так, будто подписала протокол.

— Спасибо, Раиса Аркадьевна. С вами очень поддерживающе.

— Поддержка — это не сахарная вата. Это иногда палка, которой вас отгоняют от ямы.

— Вы случайно не работали психологом?

— Я работала в ЖЭКе. Это выше.

Она ушла, оставив дверь приоткрытой на цепочке, словно не закрывала её не от страха, а из принципа: миру тоже надо дать шанс заглянуть.

Домой Андрей ехал на метро. Такси он не вызвал из жадности, из упрямства и из странного ощущения, что после мусорного бака нельзя сразу возвращаться в мягкое кресло. Надо немного пройти через людей. Через запах мокрой шерсти, чужих духов, дешёвого кофе, уставших лиц, мужика с огромным рюкзаком, который бил всех этим рюкзаком и делал вид, что у него за спиной не вещь, а отдельная страна. Андрей стоял у двери, прижимал к себе папку с документами и коробку с конвертами. Зелёная тетрадь лежала в пакете и казалась тяжёлой. Смешно: бумага весила больше, чем ноутбук, куртка, вина и вся офисная почта вместе взятая.

Напротив сидела девочка лет пяти с мамой. Девочка держала в руках маленький календарик, отрывной, с котятами. Она листала его, не понимая, что нельзя так обращаться со временем: быстро, весело, без уважения. Мать говорила по телефону: «Нет, в понедельник не могу. В понедельник у нас опять всё начинается». Андрей почти засмеялся. Вот он, заговор. Понедельник был не днём недели, а национальным наркотиком. Все его принимали в разных дозах. Одни — чтобы начать худеть. Другие — чтобы бросить пить. Третьи — чтобы позвонить врачу. Четвёртые — чтобы наконец развестись, помириться, уволиться, жить, умереть прилично. Понедельник был богом трусливых людей. Удобным, далёким, вечно переносимым.

Дома его встретил запах. Свой запах Андрей обычно не замечал. Это один из подарков мозга: он защищает человека от знания, как именно пахнет его жизнь. Но после квартиры отца и квартиры Раисы Аркадьевны собственный дом ударил честно. Пыль, вчерашний кофе, мокрое полотенце, старая еда, пластик, немного сырости и что-то кислое, внутреннее, как дыхание человека, который давно не открывал окна не потому, что холодно, а потому что боится впустить свежий воздух и обнаружить, что проблема не в воздухе.

Он поставил папку и коробку на пол в прихожей. Включил свет. Лампочка мигнула, подумала и загорелась. На тумбочке всё ещё лежал скомканный фитнес-буклет: «Начни сегодня!» Мужчина с прессом улыбался из складки бумаги, как выживший после авиакатастрофы. Андрей взял буклет, разгладил. На обороте была акция: «Первый месяц бесплатно». Первый месяц. Ещё один календарный обман. Он уже покупал такие первые месяцы: спортзал, приложение для медитации, курс английского, блокнот продуктивности, подписку на здоровое питание, витамины, которые пахли болотом и надеждой. Первый месяц всегда был шикарным местом. Там человек ещё не успел провалиться. Там он ещё мог представить себя другим. Настоящая катастрофа начиналась во второй вторник.

Он скомкал буклет снова и бросил в мусорное ведро. Промахнулся. Бумажный комок ударился о край, отскочил и остался лежать на полу.

— Даже реклама не хочет, — сказал он.

Поднял и бросил уже точно. Маленькая победа. Неприлично маленькая. Но рука почему-то чуть дрожала.

Он прошёл в комнату. Вот она, вещь, которую он каждый день обходил и делал вид, что не видит. Точнее, не вещь. Их было так много, что квартира походила на выставку его поражений. На стуле у окна лежала гора одежды. Не просто одежда — геологический пласт. Нижние слои относились к эпохе «после стирки разложу», средние — к эпохе «ещё можно надеть», верхние — к позднему периоду «не трогай, оно само держится». На подоконнике стояли три чашки. На книжной полке лежали неоплаченные квитанции, которые он засунул между романом и справочником по налогам, будто бумага, спрятанная среди книг, становилась культурнее. Возле кровати стояла кружка. Та самая. Не разбитая вчерашняя, а другая. Белая, с синей надписью «Лучший день — сегодня». В ней был чай. Или бывший чай. На поверхности плавала тонкая плёнка, как кожа у старого молока. Андрей смотрел на кружку, и она смотрела на него в ответ. Если бы у кружек были глаза, эта была бы матерью.

Он обходил её четыре дня. Сначала поставил после ночной работы. Потом утром не убрал, потому что опаздывал. Вечером заметил, но был слишком уставший. На следующий день решил: сейчас нет смысла убирать одну кружку, надо заодно всю комнату. Потом вся комната стала слишком большой задачей, и кружка получила гражданство. Он вставал с кровати, обходил её, ложился, снова обходил. Иногда даже двигал ногой осторожно, чтобы не задеть. Человек способен адаптироваться к чему угодно. К войне, браку без любви, работе с идиотом-начальником, кружке возле кровати.

Андрей поставил коробку с отцовскими конвертами на стол. Зелёную тетрадь рядом. Папку с документами бросил на кресло. Потом подошёл к кружке.

Она была отвратительная. Не драматически. Не так, чтобы от неё можно было снять фильм ужасов. Просто маленькая бытовая мерзость, которую человек сам себе разрешил. Он взял её двумя пальцами за ручку, будто это был медицинский материал. Донёс до кухни. Вылил содержимое в раковину. Комок старой заварки упал в слив с таким звуком, будто сказал: «Ну наконец-то, придурок». Андрей включил горячую воду. Вода сначала шла холодная, потом тёплая, потом почти горячая. Он помыл кружку. Одну. Тщательно. С губкой, средством, даже внутри ручки. Поставил сушиться.

И всё.

Никакого просветления. Никакого хора ангелов. Никакого тёплого света на кухне. Только чистая кружка и мокрые руки.

Он прислонился к раковине и вдруг почувствовал злость. На то, как мало это значит. На то, как много это значит. На то, что человеку приходится начинать жизнь с кружки, потому что на большее у него нет внутренней валюты. Он хотел великих перемен, чтобы красиво, чтобы сразу: новая работа, новое тело, новое утро, новая любовь, новый Андрей Лаптев в белой рубашке идёт по набережной и не боится банковских уведомлений. А жизнь сказала: вот тебе губка, мой старый мальчик. Сначала отмой чай.

Телефон зазвонил. Мать.

Он посмотрел на экран. Внутри привычно сжалось. Он не хотел брать. Потом подумал, что «не брать» и «поставить границу» — разные вещи. Он пока умел только исчезать, а потом называть это самосохранением.

Взял.

— Ты почему бросил трубку утром? — спросила мать.

Ни «привет». Ни «как врач». Ни «ты жив». Сразу обвинение. Экономно, по-семейному.

— Потому что разговор шёл туда, куда всегда, — сказал Андрей.

— Куда это?

— В яму.

— Яма — это когда мать беспокоится о сыне?

Он закрыл глаза. В раковине стекала вода с чистой кружки. Он сосредоточился на ней, как на святом предмете. Кружка справилась. Кружка прошла через грязь и не начала спорить.

— Мам, я не могу сейчас долго говорить.

— Конечно. Со мной ты никогда не можешь. А когда тебе что-то нужно, тогда вспоминаешь.

— Мне от тебя сейчас ничего не нужно.

— Вот видишь, как ты разговариваешь.

Старый сценарий открылся сам. Реплики лежали на своих местах, как тапки отца у двери. Он должен был сказать: «Я не это имел в виду». Она должна была сказать: «Ты всегда всё имеешь в виду». Он должен был извиниться. Она — тяжело вздохнуть. Потом он полчаса слушал бы про давление, соседку, цены, отца, свою неблагодарность и то, что дети сейчас все такие. В конце он почувствовал бы себя пустым и злым, пошёл бы есть что-нибудь холодное из холодильника, потом лёг бы с телефоном и решил, что новую жизнь начнёт с понедельника.

Он знал этот маршрут до каждого поворота.

— Мам, — сказал он. — Я был у врача. Мне нужно обследоваться. Ничего смертельного пока не нашли. Но мне нужно меньше нервничать. Поэтому я сейчас закончу разговор.

Тишина.

— То есть это я тебя нервирую?

Конечно.

— Сейчас — да.